На Грани

Шото Тодороки       Не знаю почему, но меня захлестнула волна негодования. Один взгляд на это тщедушное тельце с милой мордашкой и одна мысль, что его мог лапать Кацуки… Это приводило меня в бешенство. Но ещё сильнее злили слёзы Изуку, который рыдал прямо передо мной, стараясь оправдаться. Неужели он думает, что я настолько идиот и поверю, словно он не хотел всего этого, а во всём виноват Кацуки?.. Он держит меня за полного дурака?! Настолько жалкий, лепечет и скулит, жалобно хватаясь за мою одежду. Для него стёрлись все границы. Я вижу, как Мидория обливается слезами, хрипит и всхлипывает, сотрясаясь в лихорадке. Совесть кольнула в груди. Буквально пять минут назад, до моего появления он улыбался и был счастлив. Сейчас же я довёл его до истерики. Может, ему и вправду лучше с Бакуго?.. Я веду себя, как эгоист. Я понимаю Деку, ему надоела эта неопределённость. Но я не могу поверить его словам. Будь бы всё по принуждению, то он был бы другим.       «Прости меня, Изуку», — эти слова вертелись на языке, но я промолчал. Я видел, как Мидорию ранит моё молчание, но… Но я не могу по-другому. Я не пойму, чего он хочет. Я пытаюсь перенять черты Кацуки, быть таким же грубым и неотёсанным. Однако я не мог знать на тот момент, что Изуку не нравится жестокость. Он просто привык подчиняться ей. И, копируя его, я делал лишь хуже. Тодороки хорош лишь тогда, когда он Тодороки. И никто больше. Мне не стоило лепить из себя кого-то другого, чтобы показаться лучше. Но необузданная ревность и ярость охватили меня, заставляя показное равнодушие разбиться вдребезги.       Деку взглянул на меня. Сердце невольно сжалось от вида этого заплаканного и усталого Изуку, который жалобно смотрел на меня. Внезапно его всхлипы оборвались, последние слёзы скатывались по щекам, а парень замер. Он зашёлся в кашле, будто прострелило в груди, а после закатил глаза. Его взгляд помутнел, изумрудные глаза угасли, а веки скрыли их. Мидория передёрнул плечами и с тихим писком упал на собственные колени, не выдержавшие веса худенького тельца. Я испуганно отпрянул от него, думая, что он станет что-то вновь вымаливать. Я видел мельком взор Деку. Испуганный. Он словно кричал о помощи. Но я не подошёл. Изуку, устремив свой пустой взгляд на меня, всхлипнул. Его ноги разъехались в разные стороны, а паренёк не выдержался и с глухим стуком упал на твёрдый кафель.       Я вскрикнул. Он хорошо приложился виском о пол, успев лишь всхлипнуть. Алая струйка крови брызнула из-под бессознательного тела, пачкая белую рубашку парня и волосы, а после потекла к моим ногам. Мои руки задрожали, я пятился назад, пока не уткнулся в холодный бетон. Страх вмиг заполнил меня, остудив пыл. Что с ним? Значит, тогда тот взгляд и вправду просил о помощи? Я зажал рот ладонью, крепко зажмурив глаза. А кровь подкралась уже ко мне, затронув носок обуви. Струйка становилась слабее и бледнее, ко мне добралась лишь последняя маленькая алая капля, но, тронув меня, растворилась, впитавшись в пыльную подошву. Бледные руки Изуку обмякли, упав на бетон, одна из них придавлена грузом тела, а вторая лежала на талии. Первые три пуговицы рубахи расстегнулись, уже всем обнажая багровые метки. Тело Деку слегка рефлекторно подрагивало, содрогаясь от конвульсий.  — И-изуку… — заикаясь, шепчу я.       Но он молчит. Последняя слеза скользнула по щеке, повиснув на подбородке, вцепившись в белоснежную кожу. Наконец, капелька не выдержала и упала в маленькую лужицу крови, напоследок оставив звонкий всплеск и расходящиеся круги на кровавой глади. Моя душа уходит в пятки. Губы трясутся, в груди зарождаются хрипы, но я держу себя в руках. Тело словно онемело, я даже не могу закричать и позвать на помощь. Внутри всё похолодело при взгляде на Изуку. Весь избитый, с ещё не зажившими синяками, с мокрыми дорожками слёз на щеках и тёмно-красными метками на шее и плечах. Жалкое зрелище. Нет, не так — жалобное зрелище… Мне хотелось расплакаться здесь и сейчас. Что я получил? Публичное унижение Изуку? Надеюсь, что никто не придёт… Я не чувствовал внутреннего удовлетворения. Смысл было раскрывать Деку, если он сам решил спрятаться в себе? Мерзкое чувство, будто я обнажил его всего напоказ всем. — Прости меня… — я виновато опускаю голову, будто он может расслышать меня.       Глаза предательски защипали. На этот раз я должен извиниться перед ним. А ведь он плакал… Просил простить его, обливался слезами, хотя мог просто уйти, не портя свои нервы. Он умолял, молил о помощи! Что я за герой такой, который не может помочь парню, стоящему на коленях у меня перед носом, и чей взгляд скрывал немую мольбу?       Но я не поверил ему… Счёл это за очередные всхлипы, не поверил. Тодороки, ты очерствел. Тебе было совершенно наплевать на чужие страдания. Тебе абсолютно всё равно. Деку был прав, говоря мне то, что даже кусок льда даёт ему больше тепла, чем я… Я поджал губы, чувствуя на них солоноватый привкус. Я бесполезность. Мать была права, лучше бы я вообще не рождался на этот свет — всем стало бы легче! Я подавил зарождающиеся всхлипы, стиснув зубы до боли в челюсти. — Тодороки? Что происходит? — я вздрогнул. — Учитель Аизава, я сейчас всё объясню вам… — Шото… Ты избил Изуку?! — он вспыхнул, ускоряя шаг и приближаясь к бессознательному телу. — Нет-нет, всё было не так! — сбивчиво бормочу я, однако понимаю безвыходность ситуации.       Картина маслом: я, который стоит в сторонке и бездействует, и избитое тело Деку с кровью. Что мне ему сказать?.. За такое могут и из академии исключить. Тогда на карьере героя я могу поставить жирный крест. Однако я не боялся последствий. Изуку, если захочет, может рассказать правду, сняв с меня обвинения. Но он может и подлить масла огонь, повесив всё на меня… Хотя, пусть лучше так и сделает! Я заслужил это. Чувствую себя бездушным камнем. Даже Бакуго лучше меня в этом, даже он смог подарить Изуку улыбку! Я закусил губу, запрокинув голову вверх. — Тодороки! Как ты его ударил? Что он повредил? Бери его, помогай, чего стоишь?! — учитель хлопотал над телом Деку, который лишь подрагивал. — Говорю же, это не я. Я не бил его, — спокойно отвечаю я, скрывая дрожь в голосе.       Шота упал на колени перед Мидорией, пытаясь нащупать пульс. Он ругался, размахивал руками, гневно стреляя на меня взглядом. Но он не решался ощупать рану, чтобы не навредить ещё более своим вмешательством. Я нервно сглотнул, заломив руки. Начала сбираться толпа зевак. Я мог выдержать смех над собой, тыканье чужих пальцев… Мне всё равно. А вот Деку… Уже всей академии успели показаться его багровые засосы, которые никак не походили на боевые ранения. Рубашка Мидории обнажила всю его красу. Он был полностью беззащитен и унижен. С него в открытую смеялись, перешёптываясь и отпуская колкие шуточки. Кто-то даже осмелился подойти к несчастному, достав камеру телефона и бесстыдно фотографируя будущего героя в неловком положении. Я крепко сжал кулаки, еле сдерживаясь, чтобы не выбить этот смартфон из рук смазливого красавчика. Хочется хорошенько приложить его об бетон, а следом отправить на твёрдую поверхность телефон, придавив его ногой. — Убери камеру, — серьёзно говорю я, чувствуя, как чешутся руки отвесить ему сильную пощёчину. — О, вы же Тодороки, верно? Шото, не могли бы вы рассказать о своём любовнике? Он вам изменил с другим, поэтому вы решили так жестоко разобраться с ним, я прав? Но к чему такие меры! Подумаешь, пару засосов не от вас… — гадёныш скривил губы в гадкой ухмылке, дразнясь и заливаясь хохотом.       Я прикрыл глаза, чтобы успокоиться. Он провоцирует меня на то, чего делать нельзя. Мы и без того унижены, я не могу опозорить весь наш класс. Во чтобы я не вмешиваюсь — делаю лишь хуже! Это ужасно! По моему лицу ходят желваки, я багровею от злости, но выпускаю пар, сдержав ярость. Аизава лишь одобрительно кивнул головой, мол, молодец, не делай глупостей. Хоть этот гад и кривлялся, изображая из себя репортёра, я попытался не обращать на него внимание. — Ох, какой ракурс! Больше экспрессии, Мидория, ты станешь местной звездой! Теперь ясненько, чем занимаются герои… — он продолжал смеяться, щурясь и издеваясь над Изуку, который не мог слышать этих оскорблений.       Под его интервью хохотали другие, похлопывая друга по плечу. Чувствую, что Деку проснётся уже знаменитостью, побывав на просторах интернета… Этого нельзя допустить! На душе стало мерзко. Опять виновен во всём я. — Разошлись все быстро! По кабинетам! — грозно прикрикнул Шота, разгоняя толпу.       Прокатилась волна разочарованных вздохов, но ученики стали постепенно расходиться. Тот урод лишь напоследок усмехнулся мне, крутя телефон в руках. Я был вне себя. Оставалось мысленно благодарить учителя, который вмешался вовремя. Однако… Я ужасен. От досады и обиды на глаза наворачивались слёзы. Идиот! Я настоящий идиот!       Я закрыл лицо руками. Боже, что я натворил… Теперь Изуку ожидает очередная травля. Я вцепился в свои волосы, с силой потянув их. Во мне бурлила злость. Злость на самого себя. Я нещадно вырывал клочья, не чувствуя боли. Деку всё время терпит, а я лишь усложняю ему жизнь. Я ещё раз взглянул на это хрупкое тельце. Точёная фигура, подрагивающие длинные ресницы с застывшими слезами, нанизанными хрустальным бисером, милые веснушки, которые симметрично расположились на щеках маленькими точечками и которые хотелось поцеловать.       Он был настолько хрупок и беззащитен перед этим жестоким миром… Одна мысль о том, что делал с ним Бакуго — заставляла кровь стыть в жилах. Изуку словно создан не для этого мира. В этом мире правят равнодушие и слепая ненависть. Этот мир не для Мидории, этот мир спешит избавиться от того, кто не может защитить себя. Деку слишком непорочен, слишком мил, будто является сошедшим ангелом с небес. Ангелом, залитым в крови. Ангелом, которому обрезали крылья, отобрали надежду и сбросили с небес. Вся моя сущность рвалась защитить этот жалобный комочек, но я вмиг охладил свой пыл.       В конце концов, всё это из-за меня. Я ничем не отличаюсь от Бакуго, такой же поддонок, преследующий свои корыстные цели, но только не с помощью злости, а холода. Однажды мать сказала мне, что нет ничего хуже равнодушного человека. Даже злость заполняет нас, движет нами, заставляет кровь бурлить, а сердце стучать чаще. А безразличие? Это пустота. Пустота во всём. Такому человеку совершенно плевать на остальных, а порой и самого себя. Он просто плывёт по течению жизни, отрешённо наблюдая за остальными. Мой отец, несмотря на свой огонь, холоднее льда. А мать напротив — мягкая и тёплая, добрая. Она говорила мне, что это становится невыносимым. Тодороки, ты и вправду настолько ужасен, что пошёл в отца… Я прикусил губу, не сдержав тихий всхлип, сорвавшийся с губ. Одинокая прозрачная слеза скользнула по щеке, растворившись в воздухе.       Тела Изуку уже не было. Остался лишь кровавый след и разводы, напоминающие присутствие несчастного. Я продолжал стоять на месте, хоть и урок был окончен. Всё равно на практику, которая должна быть сегодня. Плевать. Сейчас меня интересовал один Мидория. Я вздохнул, с трудом оторвав печальный взгляд от крови. Всё внутри меня ныло и плакало, омывая солёными слезами израненное сердце. Внутренний голос твердил мне, что это моя вина. Я виновен во всём!       Нахмурившись, я крепко зажмурил глаза, не сдержавшись. Слёзы потекли по моему лицу, обжигая его, смешиваясь с липкой коркой пота. Ещё никогда я не плакал. Слёзы омывали меня, будто смывая всю ту грязь и боль, накопившуюся за все года. Я расцветал во второй раз, благодаря Изуку… Тихо всхлипнув, я скрыл лицо, а после убежал. В тот день я много плакал. Тихо плакал, спрятавшись от внешнего мира. Казалось, в тот миг я наконец смог понять Деку. Смог понять, каково это — чувствовать мешки под глазами, опухшие глаза, налитые кровью. Чувствовать жар в груди, нехватку воздуха, зарождающиеся хрипы; вырывать собственные пряди, глотать слёзы, ощущать солоноватый привкус на губах и ненавидеть себя за жалость и бесполезность. А вот Мидория не смог понять меня…       И он терпел это на протяжении почти всей жизни, терпел боль и побои. Как он не сломался?.. Как мы ещё не сломили эту душу, сделанную из самого чистого хрусталя? Быть может, мы совсем близко? И ещё чуть-чуть — трещины разойдутся по прекрасной статуэтке, а она разлетится вдребезги. Мы совсем близко. Мы подошли к грани. Мы на грани.

***

Изуку Мидория (Деку)       Я широко распахнул глаза, ахнув от резкой боли, прострелившей затылок. Перед глазами всё двоилось и плыло. Поморщившись от неприятных ощущений, я попытался привстать, но чужая рука легла на мою ладонь, останавливая меня. В размытых контурах я мог угадать фигуру Тодороки, который, сгорбившись, сидел на стульчике возле моей кровати. Похоже, что я в школьном медпункте: белые стены, жёсткая пружина постели и неприятный запах антисептика. Всё тело ломит и болит. Я прогибаюсь в спине, сладко потягиваясь, за что немедленно поплачусь адской болью. Приглушённо вскрикнув, я испуганно закрываю рот ладошкой и зажмуриваю глаза, из которых брызнули слёзы. — Я же говорил тебе, не вставай, — строго бурчит Шото, а его голос эхом отзывается в моей голове. — Тебе нужно отдыхать. Если что-нибудь понадобится, то я рядом. — Т-тодороки… Я… Мне… Я должен идти, — тихо шепчу я, облизав пересохшие губы.       Он молчит, явно показывая своё несогласие. Его тёплая и шершавая ладонь мазнула по моей щеке, убирая всю влагу. Он нежно проводит кончиком пальцев по губам, мягко обводя их контур, а после аккуратно спускается к подбородку, переходя на нежную кожу горла. Я тихо всхлипываю, сжавшись клубочком. Это… Это так приятно и щекотно одновременно, но мне стыдно признаться в этом самому себе. Однако срабатывает рефлекс, словно он сейчас задушит меня, потому я пискнул от страха. — Тебе не нравится? — он поспешно отдёрнул руку, будто обжёгся.       Даже размытые предметы не мешают мне уловить в нём страх и волнение, охватившие парня. В его голосе слышны нотки растерянности и вины. Тодороки опускает голову, передёрнув плечами. — П-продолжай… — заикаясь от смущения, неуверенно говорю я, то ли спрашивая, то ли приказывая.       Шото не требуется просить дважды. Он нервно усмехнулся, тяжело выдохнув. Неловкую паузу сглаживают его ласковые прикосновения, утягивающие в пучину эйфории. Я заливаюсь румянцем, но стараюсь не думать об этом. Я растворяюсь в удовольствии, прикрыв глаза, чьи веки стали тяжелее свинца. Мы молчали, хоть оба помнили всё до мелочей. Однако сейчас мне было абсолютно неважно всё остальное. Сейчас, в моём мире, существовало только моё тело и обжигающие прикосновения Тодороки, приносящие бурю эмоций. Я слышу облегчённый вдох парня, когда мои губы растягиваются в блаженной улыбке, а тело обмякает. Руки Шото гуляли по всему моему телу, но я был и не против. Мне было приятно. Плевать я хотел на чужое мнение или запоздалое осознание того, что это неправильно. Хоть моя кожа протестовала, не привыкшая к ласкам, покрываясь алым румянцем, это выглядело забавно и мило. — И-и-изуку, — нараспев протягивает Тодороки, опаляя своим частым дыханием мои уши. — И-и-изуку… — продолжает он, будто дразня меня.       Уголки моего рта подымаются вверх. Тупую боль заглушает странное удовольствие, расходящееся мурашками по коже, растекающееся по мне приятной истомой. Я дрожал от его прикосновений, от шепчущего голоса, от образа и запаха. Каждая клеточка моего тела впитывала любое касание, желая запечатлеть его в своей памяти навсегда. Я чувствую напряжение Тодороки. Мой взгляд слегка проясняется, и я ободряюще улыбаюсь ему, подталкивая на действия. Почему-то меня заполняет неожиданное спокойствие и надежда. Я знаю Шото. Я знаю, что если я скажу «стоп», то он остановится. Я знаю, что он насторожится от любого моего печального вздоха. Я знаю, если оттолкну его, то он отстранится. Нет того животного страха, возникающим при Бакуго. — Ты красивый, — он улыбается, а мне страшно.       Кто-то уже говорил мне тоже самое… Невольно в голове всплывают недавние картины. Меня вновь бросает в жар, а я словно окунаюсь в ту действительность. Мои крики. Мои слёзы. И обжигающие, грубые прикосновения Кацуки, его безумный огонёк в глазах и мои тихие писки. Ощущение беспомощности в один миг заполняет меня, а я не могу сдержаться. Вспоминаю, как он целовал — требовательно и жестоко. Даже не знаю, можно ли это назвать поцелуем… Внутри всё жалобно сжимается. От одной мысли, что он мог сделать со мной — кровь стынет в жилах. На миг в мирном лице Тодороки мне мерещится ухмылка Каччана, а я всхлипываю. Предметы начинают вновь двоиться и размываться. Нет больше Шото. Теперь надо мной навис Кацуки, хищно улыбающийся и рычащий, как дикий зверь. — Н-нет! Б-Бакуго! П-п-прошу… — отчаянно воплю я, вжавшись в спинку кровати. — Т-ты… Ты обещал мне! Н-нет, я не хочу! Не хочу! — меня бьёт в истерике, я истошно кричу, закрыв лицо руками.       Шото отпрянул, изумлённо взглянув на меня. Моё тело содрогается в конвульсиях, я рыдаю, пока слёзы ручьём текут по щекам. Я упираю руки вперёд, опускаю голову вниз и умоляю Каччана не делать этого. Голова идёт кругом. Мне больно. Мне страшно даже думать об этом. Я судорожно вцепляюсь в рукав парня, прижимаюсь к нему и севшим голосом жарко шепчу и молю о пощаде. Мой голос дрожит, обрывается на всхлипах и криках. Слёзы с новой силой брызнули из глаз, а я задыхаюсь, жадно глотая воздух ртом. Я истошно воплю. — Изуку! Изуку! Это я, Тодороки, Изуку! — чужие руки обхватили мои запястья, встряхивая моё тело, но меня не остановить.       Страх заполняет меня, разливается и течёт по венам. Страх смешивается во мне, страх становится новой формой жизни. Липкий ужас окатывает меня, захлёстывает волной отчаяния, заставляет тонуть и захлёбываться в собственных слезах. Я боюсь. Рваные хрипы зарождаются в груди, лёгкие сокращаются, вбирая в себя побольше воздуха. Мне плохо, мне жарко. Я машу руками, кричу и воплю, неустанно умоляя Бакуго остановиться. Его прикосновения навсегда остаются на моей коже, их не смыть — ни кровью, ни потом, ни слезами… Его ухмылка, поцелуи и острая боль в районе ключицы, где сейчас расцветают багровые отметины — это всё будет со мной. Это будет на мне, как клеймо, помечающее легкодоступную добычу. Я рыдаю, потеряв рассудок. Я не слушаю Тодороки, не пытаюсь успокоиться — сейчас эмоции взяли надо мной вверх, переполняя меня, выплёскиваясь наружу. Я обливаюсь слезами и что-то тихо шепчу. — Изуку! — Шото не вытерпел, а после, крепко сжав меня в своих объятиях, заломил мои руки, оказавшись перед моим носом.       Я пытаюсь отвернуться и всхлипнуть, но он не даёт сделать мне этого. Слёзы по-прежнему текут по лицу, но это не останавливает Шото. Я пугливо жмурюсь, как вдруг ощущаю что-то приятное и мягкое на своих губах. Мне боязно распахнуть глаза, поэтому я расслабляюсь, поддавшись чужому напору, упёртому и нежному одновременно. Сомнений уже не остаётся. Тодороки целует меня. Целует аккуратно и страстно. Его тёплые губы накрывают мои, а я утопаю в удовольствии. Я обмяк в его объятиях, но он лишь крепче прижался, углубив поцелуй. На языке солёный привкус слёз, но это несколько не смущает Шото. Он впивается в меня, уже жадно и беспощадно. Но я не чувствую боли. Лишь наслаждение.       Я закидываю руку на его плечо, обнимая и позволяя целовать себя. Наконец, воздух заканчивается, а я, зайдясь в кашле, отстраняюсь от Тодороки. В моих глазах читается удивление. Ещё никогда я не задерживал дыхание настолько долго. И ещё никогда я не получал столько радости от обычных объятий и поцелуя. Поцелуя, вскружившего мне голову, опьянившему сознание. Я весь пылал. Стыдно признать, но мне хотелось ещё. Но Шото не останавливался. Он покрывал многочисленными поцелуями покрасневшую кожу, и даже не побрезговал аккуратно дотронуться губами до меток Бакуго. Я стыдливо всхлипнул, закрывая лицо руками, но Тодороки нежно погладил меня и всё-таки поцеловал. — Тодороки… — я подымаю на него усталый взгляд и роняю голову на чужое могучее плечо. — Я должен тебе всё рассказать, я больше не могу молчать… — тихо, но решительно продолжаю я, не забыв перед началом трудного разговора подарить ему невинный и нежный поцелуй в щёчку.

***

— Я убью его! — гневно вскрикивает Шото, закатив рукава рубахи. — Нет! Не смей! — испуганно восклицаю я, обвив его шею руками. — Тодороки, успокойся. В конце концов, он не сделал мне больно и вовремя остановился. Прошу тебя, не делай глупостей…       В парне закипает злость, я вижу его покрасневшее лицо и крепко стиснутые зубы. Однако я не могу позволить ему совершить плохие вещи, поэтому, поборов стыд и смущение, пододвигаюсь ближе, слегка приобняв. Моя ладонь легла на его плечо, поглаживая, а я прижался к нему, сладко нашёптывая: — Шото, не делай этого, — вкрадчиво продолжаю я, запуская свои пальцы в чужие жёсткие волосы. — Прошу… Ради меня. — Хорошо, — он был строг, не сдаваясь под моим напором. — Улыбнись, — я тяжело выдыхаю, но прошу его об услуге, так как больше не могу смотреть на эту кислую мину. — Нет, — он отрешённо качнул головой. — Тодороки… Ну, тебе сложно что ли? — обидчиво поджав губы, спрашиваю я. — Ладно… — Шото вдруг ухмыльнулся, словно в его голове созрел план.       Осознание подвоха пришло ко мне слишком поздно, так как чужие руки уже схватили меня, а после я с приглушённым писком свалился на кровать. Тодороки захохотал, наблюдая за тем, как я растянулся на мягкой перине. Я недовольно нахмурился и, покряхтывая, попытался встать, как на меня навалился Шото. Мне оставалось лишь охнуть и подчиниться, позволяя ему сжимать моё тело в объятиях и усеивать поцелуями.

***

— Изуку Мидория! — строгий голос вернул меня в реальность, оторвав от приятных воспоминаний. — Да? Учитель Аизава, я вас слушаю… — понурив голову, вяло отвечаю я. — Это я должен тебя слушать! — сверкнув глазами, прикрикнул он. — Я… Я… — запинаюсь и теряюсь, нервно заломив пальцы. — Он не виноват! — вдруг чётко выговариваю я, слабо стукнув кулачком по столу. — Не виноват? — переспрашивает Шота, ожидавший обратной реакции, но потом быстро догадывается. — Если будешь покрывать его, то ничего хорошего из этого не… — Он не виновен! Я упал сам, — грубо перебиваю учителя я, зло нахмурившись.       Тот лишь пожал плечами, показываем мне жестом, что разговор окончен. Сухо попрощавшись, я покидаю кабинет. Только захлопнув дверь, я мог облегчённо выдохнуть. Очевидно, практику я пропускаю. Однако это вовсе не волновало меня. Я был слегка раздражён на глупые допросы. Голова всё ещё немножко болела и кружилась, но я предпочёл игнорировать боль. У выхода меня уже ждал Тодороки, торопливо пряча взгляд, как только увидел меня. — Ну, как? — осторожно спрашивает он, положив руку на моё плечо. — Нормально, — кратко отвечаю я, будучи не в духе.       Шото молчит, не решаясь докучать меня вопросами, которыми мне уже успел надоесть Аизава. Целых битых полчаса мне пришлось выгораживать Тодороки, доказывая то, что он не виновен. А сам Тодороки всё слышал, так как был возле кабинета. Он понимал мою напряжённость, поэтому отступил и без лишних слов обнял, прижимая к себе. Его объятия были настолько жаркими и нежными одновременно, что я готов был растаять на месте. Он одурманил меня. Я уткнулся носом в его плечо, глубоко втягивая носом воздух. На секунду я позволил себе потерять голову, положив ладони на щёки Шото и собираясь уже притянуть его к себе, как резко остановился, отпрянув назад. Тодороки потупил взгляд. Я аккуратно отодвинул его, выскальзывая из чужой хватки, когда мои щёки горели. — Шото… — я замялся, поправив прилипшую ко лбу прядь волос.       В моих глазах читалось смущение. Нет, я так не могу! Не могу просто так обниматься, не могу терпеть вот это вечное состояние неопределённости. Мне нужна стабильность. Мне нужен чёткий статус. Я чувствовал это. Я не могу обнимать и целовать его, а на уроках вести себя, как ни в чём не бывало. Моё терпение лопнуло. Мне нужен от него чёткий ответ: «да» или «нет». Я тяжело вздохнул, прикусив губу. — Я тебя понял, — он кивнул головой, прочтя все мои эмоции по глазам. — Тогда, начнём всё сначала? — Д-да… Я обещаю, что на следующую прогулку обязательно приду! — выкрикиваю я, нахмурив брови. — Хорошо, я верю тебе.       Тодороки добродушно улыбнулся, уверив меня, что больше не держит на меня зла. Кажется, что всё начало налаживаться только сейчас… Хоть между нами и не было всё гладко, я выдохнул. Надеюсь, больше усложнять мы ничего не будем. Между нами много плохих воспоминаний… Но я закрою глаза и начну всё с чистого листа. Я прикусил губу, вспомнив о словах Аизавы. Нужно быть осторожным. Поэтому, немного подумав, я спросил дрожащим голосом: — Тодороки… Это правда? — внезапно говорю я, устремив на него свой наивный изумрудный взгляд. — Ты про что? — Про ролик. Аизава говорил, что нас снимали… — я опустил голову, тяжело вздохнув.       Шото вздрогнул. От него не требовалось ответа, он уже был очевиден. Мне оставалось лишь всплакнуть, моля небеса о том, чтобы ничего не попало в мировую паутину. Иначе… Новая травля уже всей академией мне обеспечена. На глаза навернулись слёзы. Нет, я не готов вновь пережить весь тот ужас! Я закрыл лицо руками, пока мои плечи подрагивали. Тодороки растерялся, но быстро взял себя в руки, поглаживая меня. Он не знал, как утешить меня, потому лишь крепко прижал к себе и уверенно промолвил: — Я защищу тебя от любого ублюдка. — Даже, если этими ублюдками окажется вся академия? — всхлипнув, жалобно спрашиваю я. — Даже, если мне придётся сразиться со всем миром, — дерзко заявил он. — И даже от него?.. — дрожащим голосом уточняю я, кивая головой на приближающийся силуэт.

***

      Фигура Бакуго выплыла из тьмы коридора. Его хмурое лицо и взлохмаченные пряди не предвещали ничего хорошего. Шото отодвинул испуганного Изуку, который судорожно вцепился пальцами в рукав парня, не желая отпускать того. Но Тодороки подал соответствующий знак, мол, сам справится. Мидория жалобно пискнул, отпуская того. Кацуки ухмыльнулся. Шото сжал кулаки, закатив рукава. Деку всхлипнул, закрывая лицо руками.