Зависимость и замена

Оказавшись в знакомом светлом помещении, Адам уже около получаса сидел на одном месте, по маленькому глотку отпивая дешёвый кофе из автомата, и никак не мог собраться с мыслями. Сегодня было сложнее, чем обычно. Начать говорить не получалось, он просто не мог найти подходящих слов, не знал, что сказать в первую очередь. Несколько раз открывая рот, он через секунду закрывал его обратно, чувствуя себя до ужаса глупо и нелепо. Пальцы начали нервно постукивать по наполовину опустошённому стаканчику в руках. Адам непрерывно кусал губы и хмурым взглядом смотрел на свои ноги, начиная злиться из-за того, что он никак не может взять себя в руки. - Представляешь, мой... - начал он внезапно, давая себя мысленный пинок. Голос звучал хрипло, поэтому он тихо прочистил горло, прежде чем продолжить. – Мой горячо любимый отец в очередной раз чуть ли не прямым текстом сказал, что плевать на меня хотел с высокой башни. Ничего нового, но… - он горько усмехнулся. – Знаешь, что он сделал в этот раз? Кинул мне бумаги на отказ от какой-то там очередной компании, чтобы я подписал их и тем самым дал понять, что претендовать на неё не собираюсь. На него, видите ли, давит окружение, и ему нужна официальная отмазка, чтобы объяснить, почему место главы займёт младший сын вместо ожидаемого старшего. Неужели так сложно было для начала спросить об этом у меня? Мне не сдалась его компания, он знает об этом, но просто ради приличия? Почему нельзя было хотя бы раз в жизни притвориться, будто ему интересно знать, что я думаю? Кай никак не прокомментировал эту новость, что было ожидаемо. Адам сделал очередной глоток кофе, чтобы смочить пересохшее горло, и отставил стакан на тумбочку, опасаясь смять его в порыве злости. - А ещё вчера был очередной приём, где они вместе с мамашей изображали из себя святую невинность перед другими, будто и сами удивлены, что я не собираюсь идти по их стопам. Знал бы ты, как мне хотелось высказать им всё прямо в лицо, чтобы вся та толпа наряженных идиотов услышала каждое слово. Представляю, как бы их всех перекосило. Адам рассмеялся, но смешно ему не было. Он уже успел позабыть, что это такое – смеяться искренне, потому что настроение того требует, а не потому, что ты сам выдавливаешь из себя какое-то подобие смеха, чтобы заглушить другие эмоции. - К чёрту родителей, я могу потерпеть эти спектакли на публику пару раз в год, а в остальное время всё равно их почти не вижу. Но как достучаться до Тао, чтобы он перестал строить из себя моего брата? Нет, ты представляешь, он правда верит, что мы можем перечеркнуть всё прошлое и начать спокойно общаться! Как он себе это представляет? Он будет сбегать из-под родительского надзора, чтобы провести время с тем, кого те ненавидят? Я столько раз говорил ему, что мы живём в разных мирах, и даже несмотря на то, что мы росли вместе, между нами нет ничего общего, потому что нас воспитывали по-разному. Первое, что он усвоил – это то, что рядом с ним всегда будут любящие его родители, готовые в любой момент прийти на помощь. Первое, что вбили в голову мне – не путайся под ногами и сделай так, чтобы о тебе вспоминали как можно реже. Любой дурак поймёт, что на такой почве нельзя вырастить что-то стоящее. Но нет, Тао твёрдо убеждён, что мне нужна его помощь, потому что… Адам запнулся, понимая, что закончить фразу не сможет. Нужные слова вертелись на языке, по произнести их вслух означало признать, что его брат был прав, а этого он допустить не мог. Пока что не мог. Откинувшись на спинку стула, он продолжил: - Я постоянно жалуюсь тебе на свои проблемы с семьёй, прости, - усмехнулся он, вспоминая, о чём ещё можно рассказать другу. – Недавно ко мне на лекции подсела какая-то девчонка, я даже не уверен, что видел её раньше. А потом она ехала со мной в одном автобусе, представляешь? До этого пыталась узнать, что я делаю на выходных, а потом заявила прямо в лоб, что, оказывается, заметила меня ещё давно. – Адам ненадолго остановился, давая себе перевести дыхание. Он редко говорил так много, поэтому прерваться на несколько секунд было жизненно важной необходимостью. - Знаешь, это, если честно, немного жутковато. Не помню, кто в последний раз так активно пытался навязать мне своё общество, я думал, все уже привыкли, что я всегда сам по себе. И чем только я их привлекаю? Или это, как ты говорил, из-за моего смазливого лица, да? Он снова усмехнулся, на этот раз с намёком на теплые эмоции от секундного воспоминания о прошлом. - Не хочу быть грубым, но если она снова подойдёт ко мне, я боюсь, что не смогу сдержаться. Когда мы ехали в автобусе, она сказала, что я выгляжу одиноким, и меня это так сильно задело... Я подумал, она хотела поговорить со мной только потому, что ей меня жаль, а я терпеть не могу жалость в свою сторону, ты же знаешь, и поэтому взбесился. Не знаю, как смог сдержаться и не наговорить ей всякого. Мне вообще в последнее время стало сложно себя контролировать, я будто с ума схожу. Хочется кричать, ломать вещи, ударить кого-нибудь… Разве это нормально? Я знаю, что если долго копить всё в себе, то рано или поздно эмоции начинают проситься наружу, но я ведь говорю с тобой. Почему это больше не помогает? Вопрос повис в воздухе. Адам чувствовал себя опустошённым и вывернутым наизнанку. Ожидаемого облегчения не наступало, как раньше. Стало только хуже. Он нерешительно поднял взгляд, с надеждой и отчаянием вглядываясь в лицо единственного друга. - Пожалуйста, умоляю, скажи мне хоть что-нибудь. Кай по-прежнему молчал, как и в прошлый раз, и в позапрошлый. Как и все разы до этого, когда Адам приходил к нему в больничную палату. Кай молчал уже больше года, потому что не мог что-либо ответить и скорее всего даже не подозревал, что его друг регулярно приходит к нему раз в неделю, проводит здесь долгие часы, рассказывая всё, что происходило с ним в последнее время, а затем уходит, чтобы прийти в следующий раз со свежими новостями. Когда чуть больше года назад, в конце августа, врачи боролись за жизнь пациента, пострадавшего в автомобильной аварии, Адам, всё это время находившийся снаружи реанимации, отказывался верить в происходящее и пытался прорваться внутрь, чтобы убедиться в том, что его друг жив. Тогда он в первый и в последний раз услышал беспокойство в голосе отца в свою сторону, но, будучи в невменяемом состоянии, даже не обратил на это внимания. Позже, когда родителям Кая сообщили, что их сын остался жив, но впал в кому из-за серьёзной травмы головы, у Адама появилась надежда, и первые несколько суток он чуть ли не ночевал под дверями палаты, ожидая, что друг вот-вот очнётся, и тогда он будет рядом с ним, чтобы успокоить и сказать, что всё в порядке. Когда в больницу приехал Тао и буквально выволок Адама на улицу, распугивая всех медсестёр на пути своим посеревшим от усталости лицом, он без остановки твердил себе, запертый в машине брата на пути домой, что нужно подождать ещё немного, и тогда друг точно очнётся. Но шли недели, месяцы, а Кай всё ещё находился здесь, подключенный к системе жизнеобеспечения и только благодаря ей оставаясь условно живым. Адам продолжал убеждать себя, что осталось совсем немного, нужно только подождать, но это происходило скорее на автомате, и особой веры в этих словах уже не было. Благодаря заботе родителей и персонала частной клиники Кай мало в чём изменился внешне с того последнего раза, когда Адам видел его в сознании. Те же залёгшие тени под глазами, которые оставались у него даже тогда, когда он высыпался, прямые брови и тёмно-каштановые волосы, только вместо привычной хитрой ухмылки на лице было обычное спокойное выражение. В остальном почти никаких изменений, и можно было подумать, будто Кай просто лёг спать после очень напряжённого дня. Когда Адам перестал видеть лицо друга из-за выступившей на глазах пелены слёз, он быстро смахнул их и отвернулся. Отчаяние начало затапливать, когда он понял, что Кай действительно больше не в силах помочь, как бы он не отказывался это принимать. Если раньше разговоры с ним создавали иллюзию, будто его выслушали, то сейчас это не работало, а на смену привычному чувству облегчения пришло совсем другое, тяжёлое и неподъёмное, бьющее по самым больным местам. - Ты даже представить не можешь, насколько сильно мне тебя не хватает, - еле слышно выдохнул Адам, сползая по спинке стула. – Если бы не ты, я рехнулся бы уже давно, а теперь совсем близок к этому. Я ведь даже не успел сказать тебе об этом. Ни разу за всё время! Как теперь я смогу справиться без твоей помощи? Я хочу сохранить здоровый рассудок к тому времени, как ты очнёшься, но как мне это сделать? Просто дай мне хоть какую-то подсказку, что я не зря прихожу сюда и рассказываю тебе обо всём. Если я буду знать, что ты и правда меня слышишь… Чуть подвинувшись вперёд, Адам ухватился за тёплую руку Кая, лежащую поверх тонкого покрывала. Его руки всегда были тёплыми, в то время как ладони Адами были больше похожи на ледышки. Адам больше ни к кому так не прикасался, поэтому ощущение чужой ладони в руках было ужасно непривычным и чем-то давно позабытым, но приятным. - Не зря ведь все эти доктора твердят, что люди, которые находятся в коме, могут нас слышать, верно? – дрожащим голосом спросил он, наклоняясь вниз и утыкаясь лбом в больничную кровать, совсем рядом с тёплой рукой. – Ты же тоже меня слышишь? Даже если Кай что-то слышал, на что Адам отчаянно надеялся, но во что уже слабо верил, он никак не реагировал, и те жалкие остатки надежды, что ещё еле теплились внутри, угасли насовсем.

***

Кто-то осторожно коснулся его плеча. Разлепив глаза, Адам повернулся, не поднимая головы. В глаза ударил приглушённый свет дневных ламп, на которые непривыкшие после сна глаза реагировали болезненно. - Господин Ли, уже слишком поздно, - мягко произнесла разбудившая его медсестра, совершавшая вечерний обход. Адам был здесь частым посетителем, поэтому весь персонал больницы, каким-либо образом принимающий участие в уходе за Каем и отслеживании его состояния, давно знал его по имени. - Да, простите, уже ухожу, - сонно пробормотал он, заставляя себя проснуться, потому что разум всё ещё находился где-то на задворках сна. Спина затекла от долгого нахождения в неудобной позе, а на лице, как он успел заметить, мельком глянув на себя в отражении телефона, остались следы от скомканной под ним простыни. Ужасно хотелось пить, но графин с водой на тумбочке, предназначенный для посетителей вип-палаты, был пуст, а остатки давно остывшего кофе он допивать не решился. Попрощавшись с медсестрой и кинув быстрый прощальный взгляд на друга, Адам покинул палату, на ходу приглаживая образовавшиеся вихры на голове. И как он только умудрился заснуть… Когда парадный вход больницы остался далеко позади, а сонливость выветрилась, вернулось то скребущее чувство, охватившее его ещё в палате. Он на автомате зашёл в подъехавший к остановке автобус, занимая самое дальнее место, и прислонился головой к холодному стеклу, надеясь, что ураган мыслей, не желающий покидать его уже столько времени, всё-таки ослабит хватку и позволит ему хоть немного отвлечься от постоянного сдерживания. Первые несколько минут у него почти получалось. Он даже успел порадоваться, что не всё так плохо и он ещё в силах держаться. Тревожный звоночек дал о себе знать на очередной остановке, когда компания явно подвыпивших, но безобидных работяг слишком долго выходила из автобуса, доводя Адама своей медлительностью до зубовного скрежета. Дальше он ехал в напряжении, держа кулаки крепко сжатыми. Подъехав к своей остановке, он быстро оказался на улице, начиная учащённо дышать и сам не понимая причину. Было тепло, но его будто окатило ледяной водой, разгоняя по всему телу потоки холода, из-за чего его начало мелко трясти. Необъяснимое чувство тревоги накрыло с головой, заставляя сердце колотиться, как сумасшедшее. Собирая остатки здравомыслия в одну кучу, Адам попытался успокоиться, но окончательно треснувший самоконтроль больше не собирался ему подчиняться. Чувствуя подступающую истерику, остановить которую в этот раз он был не в силах, он резко сорвался с места, добегая всё оставшееся расстояние до дома за какую-то пару минут, чудом ни в кого не врезавшись в темноте по дороге. Залетев в подъезд, он вихрем пронёсся до лифта и стал отчаянно долбить по кнопке вызова, даже не услышав, как на входе его окликнул консьерж. В лифт Адам влетел так быстро, что чуть не сбил с ног выходившую семейную пару, которая посмотрела на него как на сбежавшего из тюрьмы преступника. Он даже не подумал об извинениях, его главной целью было как можно быстрее добраться до квартиры, чтобы никто не смог стать свидетелем его эмоциональной вспышки, грозившей перерасти в нервный срыв. Чуть не промахнувшись мимо кнопки одиннадцатого этажа — так сильно тряслись пальцы — он наклонился вперёд и упёрся ногами в колени, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Лифт поднимался слишком медленно. Адам попробовал сделать глубокий вдох, чтобы восстановить дыхание, но только начал ещё больше задыхаться. Когда лифт остановился, он выбежал, даже не дожидаясь, когда двери полностью откроются. Попасть в квартиру получилось не сразу: он несколько раз ронял магнитную карту, прежде чем поднести её к сенсору замка. Оказавшись внутри, он замер в середине прихожей. В полной тишине пустой квартиры было слышно только его учащённое дыхание. В темноте окружающие предметы воспринимались как угроза, но мысль о том, чтобы включить свет, осталась незамеченной на фоне всего остального, что сейчас происходило у него в голове. Толком не осознавая, что делает, он медленно, еле переставляя ноги, прошёл на кухню, пространство которой было подсвечено прохладным свечением светодиодов над барной стойкой. Присев на стул и сложив локти на прохладную мраморную столешницу, он сосредоточил взгляд на круглых белых чашках, аккуратно составленных им же на бамбуковой салфетке. Вдох-выдох. Гладкие стенки посуды завораживающе блестели, привлекая внимание. Вдох-выдох. Где-то на краешке сознания Адам всё ещё пытался уцепиться за остатки здравого смысла, но быстро сдался, понимая, что это минутное затишье долго не продлится. Вдох-выдох. Он копил всё в себе слишком долго. Кто он такой, чтобы пытаться контролировать эмоции, когда они нападают всем скопом? Вдох… Самая первая чашка, попавшаяся под руку, жалобно звякнула, прежде чем рассыпаться на осколки при столкновении с полом. Адам равнодушно пялился в одну точку перед собой, протягивая руку к следующей и отправляя её вслед за первой, отстранённо наблюдая, как осколки от неё разлетаются в разные стороны. На миг ему померещилось, что звук треснувшей на мелкие детали посуды — это звук того, как что-то разбивается внутри него самого. Когда в ход пошла уже четвёртая чашка, равнодушие на лице стало сменяться горечью. Горечь быстро превратилась в глубокую степень отчаяния. Со всей силой скидывая последнюю чашку, Адам почувствовал, как у него задрожали губы, а в горле застрял тихий всхлип, грозивший перерасти в громкий и продолжительный крик. Посуды на столешнице больше не осталось, а та куча осколков, разметавшихся по полу, даже близко не вызывала никакого удовлетворения. Соскочив с круглого стула, он обошёл барную стойку и пинком отправил попавшийся на пути крупный осколок белого фарфора куда подальше. Второй стул, стоящий по другую сторону, с громким стуком упал на пол под натиском грубого толчка и с металлическим звоном откатился на пару метров, создавая жуткий скрежет из-за столкновения с осколками. Адам шаг за шагом передвигался вперёд, с яростью отбрасывая в сторону попадающиеся на пути предметы и желая уничтожить как можно больше в попытке заглушить внутреннюю боль. Лихорадочная дрожь охватила его полностью, и он не заметил, как начал давиться рыданиями, с громкими хрипами хватая воздух, чтобы не задохнуться от начавшейся истерики. Пройдя через высокий проём в гостиную, он с криком сорвал со стены висящую непонятно для кого картину и с силой кинул её на пол, с чувством мрачного удовлетворения наблюдая, как трескается рама. В тусклом сумеречном свете, падающем через окно, это выглядело даже жутко. Подняв её обратно, он принялся бить ей об пол до тех пор, пока полотно не начало рваться, а рама не переломилась на две части. Дальше он принялся скидывать на пол всё, что попадалось под руку: пустая ваза, дополняющая никому не нужный здесь интерьер, пролетела через половину гостиной и разбилась о стену. Стопка книг, небрежно сложенная на угловой тумбочке, одним движением руки была сброшена вниз. Обезумевший взгляд Адама упал на небольшой диван, стоящий в середине опустевшей гостиной, и он принялся со всей силы толкать его руками, из-за чего тот проскальзывал по полу, оставляя за собой продолговатые полосы. Он тонул в своих эмоциях. Находясь на пике злости из-за не поддающегося тяжёлого дивана, он заорал в пустоту и толкнул его с такой силой, что тот, не выдержав натиска, накренился и с грохотом упал на спинку. Но даже это не остановило Адама от разрушения собственной квартиры. Едва замечая из-за слёз перед глазами, куда он идёт, Адам вышел на кухню, схватил стул и вернулся обратно, держа его на весу. Подойдя к висящей на стене плазме, он размахнулся и ударил по ней ножкой стула. На поверхности от центра удара мгновенно расползлась сетка трещин, но на этом Адам не успокоился, продолжая наносить удары по хрупкой поверхности и останавливаясь только тогда, когда мышцы задрожали от напряжения. Отбросив стул в сторону, он упал на пол, не замечая, что в руки впиваются осколки от разбитой вазы. Желание крушить всё вокруг медленно отступало, уступая место громким рыданиям, которые начали стихать только спустя несколько мучительных минут. Вопреки ожиданиям, что после громкой истерики наступит облегчение, Адам только почувствовал себя ещё больше разбитым и жалким, чем до этого. Хотелось снова заорать, но горло охрипло, а сил хватало только на то, чтобы лежать лицом вниз на полу, покрытом мелкими осколками, и тихо всхлипывать от осознания собственной ничтожности. Он не смог. Не сдержался. Запирал все эмоции под замок больше года, но всё равно не смог спрятать их окончательно. В тишине наполовину разгромленной квартиры теперь раздавались только редкие всхлипывания, которые вскоре стихли. Адам ещё долго лежал на полу, чувствуя небывалое опустошение и отстранённо понимая, что всё это временно, эмоции всё равно вернутся, он просто дал им небольшую отсрочку. Через силу заставив себя подняться, он медленно пошёл в сторону ванной комнаты, проходя мимо учинённого им беспорядка и не обращая на него никакого внимания. Осколки посуды трескались под подошвой кроссовок, которые он так и не снял по приходу домой, что в данной ситуации было только плюсом. Добравшись до нужной комнаты, он наощупь нашёл выключатель и щёлкнул по нему. Пальцы всё ещё подрагивали, но уже не так, как это было в самом начале. Минуя зеркало, он не решился поднять голову, опасаясь, что увиденное его испугает. Дойдя до ванной, он залез в неё прямо в одежде и сел на холодное дно, подтягивая к себе ноги и обнимая их руками. Он всегда вставал под холодный душ, когда чувствовал, что ему надо успокоиться, потому что холодные струи воды ассоциировались с дождём, который действовал на него умиротворяюще. Вот и сейчас, посидев так какое-то время, он не глядя дотянулся рукой до вентиля и повернул, в ту же секунду почувствовав, как на голову упали тяжёлые капли. Поспешив вернуть руку на место, он ещё сильнее прижал к себе колени и крепче обнял их руками, будто надеясь уменьшиться. Ледяные струи забрались под шиворот, и он вжал голову в плечи, будто это могло спасти от холода. Сейчас вода сверху ни капли не походила на дождь, но найти в себе силы на то, чтобы закрутить вентиль обратно, он не смог. Одежда быстро намокла, потяжелела и начала неприятно липнуть к телу, волосы лезли в глаза, но Адам продолжал сидеть на дне ванной, смотря пустым взглядом в пространство перед собой. Он даже не пошевелился, когда на всю квартиру раздался громкий звонок в дверь. Последующая за ним тишина простояла всего несколько секунд, после чего звонок повторился, сопровождаясь нетерпеливым стуком в дверь. - Адам, я знаю, что ты здесь. Пожалуйста, открой. Голос брата звучал глухо, и если бы не открытая дверь ванной комнаты, располагающейся слева от прихожей, вряд ли бы его можно было услышать. Стук повторился. - Я не уйду, пока ты не откроешь. Сжавшийся под ледяными струями Адам никак не реагировал на услышанное. Его губы посинели, тело сотрясала дрожь, но мыслями он был где-то глубоко внутри себя, не замечая того, что происходило в реальности. - Адам, я стащил у отца копию ключа от твоей квартиры, и можешь быть уверен, что мне не составит труда ей воспользоваться. Голос Тао звучал терпеливо, но в нём можно было расслышать стальные нотки, информирующие о том, что его обладатель начинает терять терпение. И действительно, не прошло и минуты, как послышался звук открываемой двери, а затем и медленных тяжёлых шагов совсем рядом с ванной комнатой. Вопреки тому, что логичнее было бы сначала заглянуть в единственное помещение, где горел свет, Тао прошёл на кухню, что можно было понять по треску разбитой посуды под подошвами чужих туфель. - Что за… Щелчок выключателя – и на вечно сдержанном лице Тао начала проявляться тревога от увиденного погрома. Задержавшись на кухне на несколько секунд, он рванул обратно, залетая в открытую ванную. Когда перед его глазами предстала картина съёжившегося под потоками воды и смотрящего перед собой невидящим взглядом брата, он испытал одновременно испуг и облегчение, потому что в голову уже успели закрасться опасения, что он увидит здесь картину намного хуже. В два шага преодолев расстояние до ванной, он в первую очередь плотно закрутил вентиль, с ужасом замечая, насколько вода ледяная, и боясь представить, сколько уже времени Адам здесь находился. Судя по бледному лицу, синим губам и тому, как сильно его колотило – уже давно. - Адам, ты меня слышишь? – с тревогой спросил он, хватаясь руками за чужое лицо и поворачивая его к себе, но тот только скользнул по нему пустым взглядом и никак не отреагировал на происходящее. От увиденного к горлу подступала паника, но Тао, с детства приученный сохранять холодную голову, быстро взял себя в руки и осторожно приподнял брата, следя, чтобы тот не поскользнулся на дне ванной. Придерживая одной рукой чужие плечи и принимая устойчивое положение, он резким движением подхватил его под коленями, вытащил из ванной и понёс в комнату, будучи уверенным в том, что если хоть что-то в этой квартире могло остаться целым после погрома, то это точно она. Опустив его в компьютерное кресло у стола, небрежно выдвинутое движением ноги, Тао раскрыл шкаф у стены и начал осматривать его содержимое, пытаясь найти полотенце. Не найдя ничего похожего, он наугад выдвинул нижний ящик и обнаружил там стопку чистых полотенец. Достав сразу два, он вернулся к брату и с трудом стянул с того тяжёлую из-за воды плотную джинсовую куртку. Стянув после прилипшую к телу футболку, он набросил ему на плечи полотенце, осторожно вытирая вторым промокшие волосы и лицо. Адам всё ещё не подавал никаких признаков осознания происходящего, продолжая безразлично смотреть в одну точку перед собой, и даже когда Тао, приложив немало усилий, стянул с того кроссовки и джинсы, нашёл ещё одно полотенце, чтобы накрыть ноги, и сел на колени перед братом, пытаясь поймать его взгляд, ничего не изменилось. - Адам, ты можешь ничего не отвечать, но хотя бы как-то покажи, что ты меня слышишь, - тихо проговорил Тао, боясь повысить голос, чтобы не напугать. – Пожалуйста. Адам чувствовал себя так, будто был надолго заперт в маленьком пространстве, а сейчас стал медленно освобождаться. Сквозь толщу воды в голове начали проявляться какие-то внешние звуки, было ужасно холодно, будто тело покрылось ледяной коркой, а конечности ломило так, словно он уже неделю болел самой тяжёлой формой гриппа. Он расплывчато услышал, как его позвали по имени, но не мог понять, было ли это реальностью или он просто спит и видит сон. Но разве во сне можно почувствовать такую ломоту во всём теле? Во снах ведь не бывает больно. Или бывает? Он попытался шевельнуть рукой, но импульс не дошёл до нужного места, прерываясь ещё в самом начале. Адам не раз испытывал подобное во время сонных параличей, которые для него были не редкостью, только в этот раз ощущения были другие, будто его не парализовало, а он сам не хотел заставлять себя шевелиться. Было одновременно хорошо, но в то же время страшно. В голове пустота, никаких мыслей, кроме той, что всё это ненадолго и пора выбираться наружу, туда, где будет ещё холоднее, а внутри поселится такая пустота, что её, наверное, уже ничем нельзя будет заполнить. Она уже была с ним, но сейчас его состояние не позволяло в полной мере осознать и понять свои ощущения. Он попробовал сфокусироваться на одной точке, но хватило его лишь на несколько секунд, за которые взгляд успел зацепиться за низ длинного чёрного пальто и бледную руку с длинными пальцами. - Адам? Голос звучал так тихо и далеко, будто находящийся перед ним человек стоял на расстоянии и кричал против ветра. А он точно находился перед ним? Вдруг это тоже сон? Может, надо попробовать открыть глаза и осмотреться. Или они уже открыты? Адам не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он очутился в забытье. Осознанность начала медленно возвращаться к нему, и он уже с уверенностью мог сказать, что перед ним кто-то сидел, хоть и произнести ничего не получалось, будто он разучился это делать. Он снова попытался сфокусировать взгляд в одной точке, на этот раз преуспевая больше, чем в прошлый. В поле зрения вновь оказалась бледная рука. Он проследил взглядом от неё чуть выше, потом ещё выше, и ещё, до тех пор, пока перед ним не оказалось знакомое встревоженное лицо. Зрение было нечётким, хотелось встряхнуть головой, чтобы избавиться от проклятых белых мушек перед глазами, но шевелиться всё ещё не представлялось возможным, а каждая клеточка тела, казалось, налилась свинцом. - Адам, ты слышишь меня? В голосе можно было прочитать облегчение, которое отразилось и на лице человека. Он был точно знакомым. Перед глазами продолжало плыть, голову вместе с проблесками сознания начал заполнять ворох мыслей, пусть ещё совсем слабый, но такой беспорядочный, что одновременно и мешало, и помогало вынырнуть на поверхность. - Иф… - Адам попытался произнести чужое имя, но голос подвёл, уже на первом слоге превращаясь в сиплый шёпот. – И… - Тшш, всё, ничего не говори, - брат замотал головой в разные стороны, давая понять, что не нужно напрягать голос. – Ты пришёл в себя, наконец-то. Адам с трудом понимал происходящее. Голова была непосильно тяжёлой, хотелось сдаться и уронить её вниз, но он побоялся, что больше никогда не сможет выбраться из того странного состояния опустошённости и неподвижности. Будь он в здравом уме, такие мысли ни за что бы не пришли ему в голову, но сейчас всё внутри путалось, мешая мыслить рационально. Он понял, что перед ним — его брат, который выглядел ужасно измученным, но почему-то улыбался. Он помнил, что им нельзя сближаться, но вот причину пока что вспомнить не получалось. Он также знал, что в своём обычном состоянии обязательно бы попросил Тао уйти, но сейчас даже пальцем пошевелить было сложно, не говоря уже о таких осознанных просьбах. - Побудь здесь, хорошо? Я сейчас вернусь. Фигура брата в одно мгновение подскочила на месте и скрылась из поля зрения. Адам осторожно пошевелил шеей, пытаясь проводить его взглядом, но мышцы отозвались тупой болью. Он так и застыл с наполовину повёрнутой в сторону прохода головой, начиная зачем-то медленно считать про себя. Один, два, три… Пришло осознание, что он остался почти без одежды. Четыре… Пять… Он посмотрел на пол, замечая влажные капли на паркете, но быстрое оглядывание периметра комнаты так и не помогло обнаружить его вещи. Шесть, семь, восемь, девять… Может, Тао вынес их, решив, что пусть лучше они валяются где-нибудь в ванной комнате, а не в спальне? Десять… Одиннадцать… Двенадцать… Адам нащупал края полотенца, висевшего у него на плечах, и попытался затянуть их потуже. Получилось не сразу. Пальцы не желали слушаться в полной мере, но спустя несколько попыток ему всё же удалось закутаться. Ткань была влажной, но всё равно согревала, даря призрачное ощущение тепла и безопасности. Когда снаружи комнаты послышались шаги, Адам вдруг понял, что давно перестал считать. Тао снова появился перед ним, держа в руках малознакомую голубую чашку, которая, наверное, всё это время пылилась где-то в недрах кухонного шкафа, раз он её не помнил. Значит, не вся посуда была разбита. Это хорошо. От чашки шёл пар, распространяя по комнате аромат чего-то фруктового. - Я нашёл на кухне только фруктовый чай, больше ничего, - сообщил Тао, поставив чашку на тумбочку у кровати. Подойдя к шкафу, он на какое-то время скрылся за открытой дверью, а после положил на кровать стопку сухих вещей. – Тебе нужно одеться и лечь под одеяло. Сможешь встать? Адам ответил маленьким кивком головы. Тао встал рядом, чтобы прийти на помощь, если потребуется. Как оказалось, не зря: как только Адам начал подниматься, его ноги подкосились и он точно бы рухнул на пол, если бы его тут же не схватили и не потянули вверх. - Всё нормально, держись за меня, - приободрил его Тао, помогая добраться до кровати и сесть на самый краешек. – Оденься, я сейчас. Он снова вышел, прикрывая за собой дверь. Адам избавился от всей влажной ткани, накрывающей его тело, и поёжился, когда прохладный вечерний воздух из открытой форточки добрался до голой кожи. Снова вернулась мелкая дрожь, но когда на нём оказались сухие вещи, он почувствовал себя немного лучше, пусть и продолжал мелко трястись в ознобе. В этот раз Тао вернулся быстрее. Он снял с себя верхнее пальто, рукава рубашки закатал до локтей, а идеально вычищенные туфли сменил на обычные домашние тапочки, которых на входе валялось несколько пар и которые ещё никто до него не обувал. - Ложись под одеяло и пей чай, он уже должен был остыть до нормальной температуры, - сказал он, безуспешно пытаясь скрыть беспокойство в голосе. Пусть Адам и родился на пару лет раньше, но сейчас Тао чувствовал себя старшим братом, который плохо справлялся с тем, чтобы нести ответственность за младшего. Что-то внутри Адама стремилось ослушаться и огрызнуться в ответ на такой командный тон, но он подавил это желание, понимая, что сил на перепалку не хватит. Он и так был выжат до самого основания, как в физическом, так и в моральном смысле. Хотелось зарыться в мягкую кровать и провалиться в вечный сон, где не будет этой ужасной ломоты в мышцах, а пустота внутри обязательно заполнится чем-то тёплым, тем, что останется с ним навсегда и станет спутником на всю жизнь, а не тем, что будет стремиться вырваться наружу, разрушая на своём пути всё, до чего сможет дотянуться. Он закутался в одеяло, оставив снаружи только голову и одну руку, которой тут же схватился за приготовленный для него чай. Горячая жидкость приятно смочила пересохшее горло, согревая изнутри и помогая утихомирить дрожь. Он ни слова не сказал, когда Тао сел на кровать рядом с ним, только продолжил согреваться ароматной жидкостью. Он обязательно попросит того уйти, но позже. И он тысячу раз успеет раскаяться за свою вспышку, которая привела к тому, что он сейчас сидел здесь и чувствовал себя до ужаса слабым и беспомощным, но это тоже будет позже. Сейчас, в эти короткие минуты, для него не существовало ничего, кроме тёплого одеяла и горячего чая. Никто не смел нарушать тишину, даже когда чай был давно допит, а остывшая чашка была отставлена на тумбочку. Адам хотел уснуть до того, как напоминающая о себе пустота успеет поглотить его целиком, но уснуть сейчас не давал один вопрос, появившийся в голове сразу же, как к нему полностью вернулось сознание. - Зачем ты пришёл? – глухо задал он его, отказываясь верить в случайные совпадения. - Это правда именно то, о чём ты сейчас хочешь поговорить? - Тао. Послышался тяжёлый вздох. Было очевидно, что брат не хотел этого разговора. - Мне позвонил консьерж. Ему показалось странным, что ты влетел в подъезд, как сумасшедший. Адам усмехнулся, почти не слышно. Потом он растянул губы в безумной полуулыбке, а уже вскоре начал смеяться, сначала совсем тихо, а потом в два раза громче, так, что на истерический смех это ещё не походило, но и нормальным назвать можно было с натяжкой. Он всё смеялся и смеялся, чувствуя, как пресс начинает болеть, а на глазах выступают слёзы. - Поверить не могу, - фыркнул он, с недоверием косясь в сторону брата. – Как много ты откинул ему денег, чтобы он следил за мной? Долго пришлось уговаривать? - Адам, - устало начал Тао, совсем не желая оправдываться. – Я просто попросил его связываться со мной, если ему вдруг покажется, что с тобой что-то не так. Родители не знают об этом, только я. - Вот как, - остатки смеха в голосе Адама звучали теперь совсем фальшиво. – Приятно узнать, что твой брат следит за собой. - Да потому что я волнуюсь за тебя! – вспылил Тао. – Как ещё я могу узнать хоть что-то о том, что с тобой происходит, если ты не разговариваешь со мной? Ты хоть на секунду подумал о том, что я испытал, когда зашёл в квартиру? А если бы у меня не было ключа? Адам закусил губу, закрывая глаза. Ему в миг стало противно от самого себя, а ещё больше противно от того, что он не способен измениться. Он больше никогда не сможет впустить в свою жизнь хоть кого-то, потому что одна такая ошибка обошлась ему слишком дорого. - Ты можешь думать обо мне, что угодно, но запомни одну вещь: я — не мои родители. Болезненная усмешка на секунду скривила губы Адама. Он открыл глаза и сильнее закутался в одеяло, почувствовав холод в ногах. - Тао, - хрипло выдохнул он, не рискуя поворачиваться к брату. Слова давались с трудом, но говорить было намного проще, чем ещё какие-то полчаса назад. – Ты знаешь, что я никогда тебя не ненавидел, и сейчас я правда тебе благодарен. Но… - он не выдержал смотреть на брата даже боковым зрением, поэтому поспешил лечь и отвернуться на бок, спиной к нему, чтобы тот не успел заметить свежие дорожки слёз на щеках. – Пожалуйста, умоляю тебя, уйди из моей жизни. Готовься к своему посту, сосредоточься на образовании, занимайся тем, что делает тебя счастливым, и забудь о том, что я существую. Адам держался, чтобы не зарыдать во весь голос, и если до этого эмоции требовали от него сломать всё вокруг, то сейчас ему просто хотелось свернуться калачиком и дать волю накопившейся тоске, выпустить её наружу в виде слёз и жалких всхлипываний. - Хорошо, - Тао ответил спустя время, и Адам ещё никогда не слышал, чтобы его голос звучал настолько разбито. – Обещаю, что больше не буду лезть в твою жизнь. Я только прослежу, чтобы ты уснул, и потом уйду. Клянусь. Адам до боли закусил нижнюю губу, чтобы случайно не выпустить наружу крик отчаяния, застрявший в глотке. Только через несколько минут его дыхание замедлилось, и он почувствовал, что начинает проваливаться в сон, отчётливо запоминая, как сверху на него накидывают ещё одно одеяло. «Прости, — мысленно произнёс он, когда движение рядом прекратилось. — Я просто до ужаса боюсь снова к кому-то привязаться, чтобы потом потерять».