Pure Tranquility

Гельмут никогда не считал себя наивным. Никогда не ждал благосклонности судьбы. Просто жил. Было счастье — наслаждался. Окунался в невзгоды — терпел, переживал и шел дальше. Зачем мучить себя и так свалившимися проблемами, если можно скорее покончить с ними и, встав на ноги, пойти вперед, к более светлому будущему. Таким Гельмут был. Был. Пока не случился Альтрон, мстители, суперсолдаты… И все существование полетело под откос. Восприятие этой новой жизни стало максимально пресным, серым, безликим. Жизнь без смысла, без тяги к ней. Жизнь без мечты. Когда закрываешь глаза, то погружаешься в беспросветную темноту, словно падаешь в бесконечную пропасть без страха того, что ты вот так закончишь свой путь. И становится совершенно тихо. Пусто. Но стоит открыть глаза, и ты видишь, нет, не будущее, не мечты, не новую волшебную жизнь. Ты видишь новую, четкую цель. И Земо ловит себя тогда на этом моменте. Чувствует тело, чувствует, как по венам растекается жажда мести. Как зажигает в нем новое желание. И Гельмут позволяет себе исполнить эту мечту. Идет семимильными шагами к ней. Воплощает. Не думает — действует. Закрывает очередной этап своего нового иного пути. Останавливается. Замедляется. С полным чувством удовлетворения выдыхает. «Вот она...» Закрывает глаза. Поднимает руку, крепко сжимая в ней пистолет. «Свобода» Думает он и нажимает на курок.

***

Баки спит тихо, спокойно. Короткие волосы торчат в разные стороны. На лице двухнедельная щетина. Щеки алеют, как у смущенного мальчишки. И на левой щеке след от подушки. Земо лежит на боку, лицом к спящему. Подпирает свою щеку, подложенной под нее рукой. Улыбается. «Жестокое и беспощадное оружие… и столь нежное создание» Хмыкает Земо и медленно погружается в свои мысли. Плавно, словно в теплую воду. Расслабляется всем телом. «Как же давно это было…» Чувство влюбленности. Чувство полноценности. Чувство заполненности. Прошлая жизнь осталась там, возле заснеженной лаборатории. Остыла. Растаяла, не оставляя следов. Лишь легкие воспоминания, которые давали Гельмуту возможность существовать дальше, теплились в душе. Но ради мести, ради исполнения такой мечты. И вот все пути пройдены. Все двери из прошлой жизни закрыты. Виден новый путь, чистый, светлый. И Гельмут свободно делает шаг. Без сомнений, без сожаления, без страха. Садится на постели. Взирает на спящего и умиротворенного Джеймса. Позволяет себе пройтись рукой по взъерошенным волосам некогда Зимнего солдата. «Да, Джеймс. Это уже все в прошлом» Соглашается, вспоминая их встречу за стеклом. И так все странно… Столько эмоций, столько новых чувств, будто прошла целая вечность. И Вот Гельмут снова жив. Снова ощущает свободу. Ту, настоящую, позабытую. А ведь этого всего: встречи, освобождения, разлома, ссор, новых чувств, сильных чувств… могло бы и не быть. Больше никогда. «Так я его и не поблагодарил. Спасибо Т`Чалла…»

***

Да. Баки остался. Позволил уложить себя в постель. Позволил себе немного раскрыться. Разрешил наслаждаться прикосновениями, взглядом с неприкрытым в нем океаном переполняющих Баки эмоций. Земо все видел. И на самом деле ему никогда не требовалось разрешения, но он хотел получить свое не силой, не через сопротивление, а желанием. Ответным чувством. Потому так долго себе ничего не позволял. Лишь шутил, доставал, разгонял в Барнсе адреналин и наслаждался этими моментами, чтобы потом, наедине, остаться с ними и позволить себе помечтать о чем-то большем. «Что если…» — У меня есть терпение и опыт, — бросил он как-то в разговоре с Сэмом и Баки. И он знал, о чем говорил тогда. Барнс дикий запуганный зверь, с которым нужно быть, да, терпеливым, но что особенно — ласковым. Джеймсу нужно дать понять, что ему, Земо, можно довериться. Не только телом, но и мыслями, чувствами. Так вышло, что их отношения с Баки оказались некой игрой, которая впоследствии слишком завлекла Гельмута. Игра, которая закрутила, завертела в своем водовороте так, что он и не заметил, как оказался зависим от нее и от чертова Барнса. Но все равно Земо побеждал. Всегда. И вот, все важные карты на руках, пора сделать решающий ход. Но… Гельмут ведет раскрытой ладонью над лицом Баки, не прикасаясь. Наслаждается, впитывает… У Джеймса красивый, точенный профиль. Лицо, словно вырублено из камня, но как же изыскано проделана эта работа. Словно очень умелая рука творца создавала новый идеальный шедевр. Затем тихо вздымающаяся грудная клетка, от которой отдает жаром. Плечо, то самое, черное. Но нет холода. Тепло постели проникло в бионическую руку. Пальцы обводят контур механической руки, ощущают покалывание. Гельмут подается вперед и ведет кончиком носа по неприкрытому плечу. Еле касается. Не хочет будить. И ловит ощутимые разряды, взрывающиеся в затылке… Утро настолько прекрасно, что где-то в груди появляется желание сотворить что-нибудь не столь серьезное, но важное. И, несмотря на ноющую боль в плече, Гельмут все же делает завтрак, вспоминая, как по утрам просыпался с улыбкой от разлетевшегося по всему дому запаха блинов. Дому, где обитали теплота и уют. То, что он особенно хочет вернуть в свою жизнь. И спящий в его постели человек дает надежду на это возвращение. Гельмут не считает это наивностью или глупостью. Он просто познает свои желания. Заново узнает себя. Упивается моментом.

***

Не то чтобы Земо ждал одобрения нового Кэпа его отношений с Джеймсом. Баки никому не принадлежит. «Только мне» Но дружеское предупреждение Сэма дарит не опасение, а скорее некое облегчение Гельмуту. Дает понять, что нет никаких ограничений, что все рамки стерты. Теперь есть новая мечта. Новая жизнь. «Настоящая» Только во всем этом, созданном Гельмутом идеальном и счастливом мире, он не учитывает одну очень важную составляющую — Баки. Баки, его мысли, чувства, ви́дение… Да, Гельмут никогда не был наивным, но на протяжении нескольких дней после той ночи, он осознает себя именном таким. Потому что ждет. Даже не признаваясь самому себе, ждет, что Барнс, позволит себе полностью ослабить свой внутренний жгут. Найдет в себе силы, ответить взаимностью. Начнет видеть, замечать Земо и отдаваться своим чувствам без остатка. Но… Джеймс, на первый взгляд, такой же, каким был все это время. Молчаливый, неприкосновенный, словно редкий экспонат в музее. Да и Земо, вроде, не ждет от него внезапных громких проявлений чувств. Скорее даже смакует то, что уже получил. Но время идет, а Баки все с той же выстроенной непробиваемой стеной вокруг себя. Ничего не позволяет ни Земо, ни самому себе. И Гельмут думает, что все, что произошло той ночью, лишь опасение за его жизнь и легкое помутнение разума бывшего солдата или же его. Не более. Земо окутывает сплошное разочарование, потому что Джеймс в его глазах воплощает в себе мучителя и садиста. Будто они поменялись ролями, но Барнс слишком серьезен в своей игре. И Земо не согласен с такими правилами. Земо против, но решения этой проблемы никак не может уловить.

***

На протяжении нескольких дней Гельмут пытается понять, пытается разгадать поведение Баки, пытается найти логику, но лишь больше злится. И старается держаться: не показывать своих чувств, быть, как обычно, в нейтральном для всех настроении. Где-то даже подшучивать, где-то строить из себя милого и заботливого соседа, гостеприимного владельца дома. Но, видимо, тщетно, раз Уилсон все же решается на личный разговор. — У него проблемы с доверием, — заботливо произносит Сэм, усаживаясь на соседний диван. Он видит злость в глазах напротив, но держится, потому что пока пытается только понять ее. Барон слишком непредсказуем. Никто никогда не знает, что скрывается в этой хитрой голове. Хотя Сэм подозревает, что все намного банальнее, потому что вся эта история крутится вокруг Баки. А это значит только одно… — У нас у всех проблемы с доверием, — негромко, но с ноткой злости резко отвечает Гельмут и упирается локтями в разведённые колени. — Только ты то самое волшебное исключение. Ходячее напоминание о праведности и понимании. Сэм хмыкает, оглядывая Земо. Да, только одно… И когда все так поменялось? — Не знал, что ты такой ревнивый. Земо жаждет ответить. Так чтобы кольнуть, да побольнее, но почему-то молчит. Будто потерял свой самый главный навык — терпение, а за ним и острый язвительный язык. «Чертов всевидящий Сэм» Чувствует, как закипает, а потому напускает на себя вид хладнокровного и ко всему равнодушного человека, но все же спрашивает: — О чем ты? — О том, что ты пришел к согласию и примирению с самим собой, а он еще нет. — Только не надо включать сейчас психолога и лечить меня. Лучше займись своим дорогим солдатом, — Гельмут готов уйти. Не хочет слушать нравоучения, не хочет принимать то, что и так прекрасно понимает. Просто сдерживаться настолько сложно, что кровь буквально кипит под кожей, управляя телом, словно кукловод. Земо всплескивает руками. Земо возмущен. Он не может отделаться от воспоминаний. Не может, да и не хочет забывать жадность Джеймса: как эти губы сминали в страсти его, как переплетались их языки, как сильные руки Барнса сжимали его плечи, а в глазах пылала неимоверная жажда. Нет Земо не торопился. Он упивался моментом. Он прекрасно понимал, какой Джеймс недотрога, потому не лез, потому дарил поцелуй со всей нежностью, на какую был только способен. Не он сорвался, а его разорвали на куски. Да и Барнс не давал расслабляться. Осознанно или нет, неизвестно, но делал это слишком искусно. То мирно сладко засыпал на диване в главном зале с раскрытой книгой на груди, создавая как раз тот самый уют, который так желал вернуть Гельмут. Хотелось забрать книгу, накрыть теплым одеялом и пробраться под него же, обнять спящее любимое тело… То не закрывал дверь в ванную и Земо, подгоняемый любопытством и желанием, наблюдал за обнаженным телом, окутанным горячим паром… Земо понимал, что тем самым он тоже был виновником своих же ожиданий, потому что стал замечать, как сердце в груди в секунду разгонялось просто от взгляда на его профиль, на пальцы, перелистывающих очередную страницу книги, на юркий язык, оставляющий влажный след на пальце… Как руки будто ласкали разгоряченное тело, смывая с него прошедший день… «Сплошная одержимость» Ругал себя Земо и прятался в своей комнате. Сидел на постели, злобно всматриваясь в орнамент на покрывале. И вот, Сэм… С его нравоучениями… — Я не пытаюсь учить тебя или советовать, как тебе поступать. Это твое право, как себя вести с ним. Просто прошу о понимании. Дай ему время. Дай ему дойти до всего самому. Он просто такой. И я знаю, ты все прекрасно понимаешь. Просто не торопись. Потом все будет и, возможно, даже больше, чем ты ожидаешь от него. Сэм больше ничего не говорит. Вздыхает. Даже дарит легкую улыбку в довесок к своим раздражающе заботливым словам и выходит из комнаты, оставляя Земо наедине с самим собой. Земо зол. Земо за этой злостью ничего не слышит и не воспринимает. Земо чувствует в эту минуту только одно — безысходность.

***

Извечно такой спокойный, сдержанный и плюющий на всех и вся барон негодует. Бесится. Вспыхивает такими непривычными или давно позабытыми для него чувствами: злостью, разочарованием и дикой ревностью. Джеймс не позволяет себе больше дотронуться до Гельмута и не позволяет трогать себя. Зато Гельмут замечает каждое прикосновение Сэма к Баки и неосознанно их считает. Видит в очередной раз этих закадычных друзей, стоящих рядом в столь непозволительной близости и, не успевая остановить себя, нарушает их личное пространство, буквально проходя между ними. Разбивает их прикосновение друг к другу и злобно, тихо себе под нос произносит: — Тридцать семь… Больше выносить этих двоих и их воркование нет сил, и уход из дома — лучшее решение. Земо словно вырывается из душного кокона, которого уже не в силах перенести. Но не хлопает со злости дверью, а тихо исчезает. Слишком зол, слишком раздосадован и унижен. Бродит весь день по городу. Заглядывает в кинотеатр, смотрит какой-то блокбастер. Отвлекается от мыслей о Джеймсе на полтора часа. Пьет горький кофе в кафешке с плетенными столами и стульями, совершенно неуместными своим дизайном в этом квартале. Ходит между прилавками в магазине. Вещи… Чемоданы… «Сорваться и улететь из этого города, подальше от него?!» Обувь… Посуда… Снова черный кофе. Парк с резными скамейками. Снующие туда-сюда иностранцы с фотоаппаратами… Земо не думает. Нет. Не позволяет себе даже слова о Барнсе. Земо нуждается в поддержке. Хочет собраться с мыслями, хочет собрать себя, такого расколотого на куски за эти чертовы мучительные дни, что он провел под одной крышей с этими… Выдыхает. «Оставь» На город наплывают сумерки и зажигаются вечерние огни. Народ высыпает из своих домов на освещенную улицу. На дворе стоит шикарная погода, что так и манит всех на прогулку. И люди пользуются моментом. Гуляют, веселятся, пьют и едят, сидя в кафе или прямо там, на бордюре. Болтают, смеются, обмениваются последними новостями, обнимаются, хлопают друг друга по спине при встрече. Дарят друг другу тепло и любовь. А Гельмут особенно чувствует свое одиночество. Комкает стаканчик из-под кофе и со злости выкидывает в урну. Встает с лавки, засовывает руки в карманы брюк и исчезает. Теряется в тихом темного переулке.

***

Глубокая ночь. Телефон выключен еще с обеда и болтается в кармане, постоянно напоминая о себе и о том, кто остался дома. Земо думает о нем. Ощущает чертов телефон, как зуд на коже. Потому что хочет включить, хочет увидеть пропущенные звонки, смс и какие-либо другие сообщения от него. Все еще тешит себя надеждой, но и в этот же момент ругает. Ставит жирную точку. «Хватит!» Остаток ночи до рассвета проходит в каком-то тумане. Гельмут даже и не помнит, как возвращается домой. Тихо проворачивает ключ в двери, будто вор крадется в дом. Тихо ступает в главный зал и замирает. «Чертов гребанный рассвет» Джеймс стоит к нему спиной в свете восходящего солнца. Всматривается в пейзаж города за витражом, тянет из бокала виски. И, кажется, не слышит Земо. Вся прогулка летит в дыру, потому что полуобнажённый Баки, в контражуре, освещенный, словно ангел в небе, заставляет Земо сглотнуть. А затем фыркнуть на возникшую в голове идиотскую ассоциацию. Но… Это идеальное тело… «Раздражает» Гельмут сжимает губы в тонкую полоску. Боится, что не сможет смолчать. Но процесс в голове уже запущен и его не остановить. Земо аккуратно обходит диван, тихо опускается на него и для верности прикрывает рот руками. Снова сглатывает. Смотрит. Следит, как хищник за своей жертвой, представляя, как будет «вгрызаться» в это тело, когда овладеет им. На Баки его домашние спортивные штаны. «Где он их нашел?» Гельмут сжимает сильнее челюсти, представляя, что на Джеймсе больше ничего нет, потому что тот стоит босиком на прохладном полу. «Чертов Барнс!» И он знает, что Джеймс чувствует его, ощущает на своей коже его взгляд, которым Гельмут просто буравит это отвратительно потрясающее тело. Вот только последние дни не дают возможности предугадать поведение Баки, и Земо тихо вздыхает. Приводит себя в чувство. Заставляет себя абстрагироваться от слишком привлекательного вида. Принимает бой. Щетинится, готовый к рывку. А Барнс все ломает. Снова. Медленно поворачивается. Взгляд спокоен и мягок. В нем нет ни злости, ни обиды, ни малейшего негодования. Хотя никто из них не знал, вернется ли Гельмут домой, раз уже сбегал однажды. Но Джеймс спокоен. Протягивает стакан с виски и уголок его рта поднимается в знакомой ухмылке. «Что?» — Рад тебя видеть, — тихо произносит Джеймс и, раз Земо не реагирует на его предложение, делает глоток. Виски приятно горячит внутренности. Как раз именно то, что нужно после этих долгих суток неизвестности. — Не думал, что вернешься. — Хочешь сказать, что ты меня ждал? — цедит Земо. Выпрямляется, упирается спиной в диванную подушку, задирает подбородок, но не из-за того, что Баки возвышается над ним — характер. Он приготовился к бою, значит нужно быть во всеоружии. — Не замерз? — Баки делает шаг в сторону сидящего на диване, озлобленного Земо и думает о том, что безумно хочет взъерошить эту идеально уложенную прическу. — Что ты несешь… — не спрашивает, а утверждает. И голос Гельмута слишком тих, слишком спокоен. Будто все вернулось в самое начало. Но Баки знает — это напускное. Сколько Земо наблюдал за Барнсом, сколько замечал в нем черт, любимых изъянов, сколько милых душе вещей. Но все это оказалось ничтожным по сравнению с глазами Джеймса. Голубой, кристально чистый взгляд, в котором можно найти бесконечную печаль, неизгладимое одиночество и, несмотря на холод синего цвета, столько теплоты, что хочется в нее укутаться как зимой в мягкий плед. Джеймс вдруг смотрит так, будто хочет вынуть всю душу из барона и у него это получается. «Не в первый раз» Думает Гельмут и держится из последних сил. Он все еще зол. И его не сбить с настроя. Потому его выражение лица неизменно, а губы все так же сжаты в тонкую линию. Земо не нравится взирать на стоящего прямо перед ним Барнса, но он не отводит взгляда. Чуть щурится, злится и дает об этом знать. Но не встречает в глазах напротив такого же, даже больше — в глазах Баки отголоски тоски? Влюбленности? Расстояние между ними в пару шагов, но кожа у Земо горит так, будто они соприкоснулись обнаженными телами. Адреналин по очередному кругу разогнал кровь по венам и от того, Гельмут дышит тяжелее. Грудная клетка вздымается дергано, тело немного трясет. И он не знает то ли от вмиг возникшего желания, то ли от все еще зудящей под кожей злости. Но Баки не дает шанса найти ответа, он лишь создает новые миллиардные по счету вопросы. Делает эти два шага. Возвышается так, что Гельмуту приходится задрать подбородок еще выше. Тело Барнса настолько прекрасно, что Земо неосознанно вспоминает и сравнивает его со скульптурами Лисиппа, воспевавшего мужскую красоту с неимоверной дотошностью и страстью. И Гельмут понимает его, и даже жалеет о том, что он не столь талантлив, чтобы воспеть это тело, но он знает, что оно живое и от этой мысли по телу проходит ощутимая дрожь. — И что же заставило тебя вернуться? Неужели твой родной дом? Гельмут не понимает тона, не понимает, что в эту минуту Баки подразумевает под своими вопросами. Потому что он хочет получить ответы на свои, а на деле будто оказывается на чужом допросе. Потому резко отвечает: — С чего тебя это вдруг так интересует? — и его интонация с холодными нотками говорит сама за себя. — А ты так и не понял? «Да он издевается» Баки все усложняет. Да, Гельмут вдруг понимает это. Джеймс привык воевать, привык ощущать постоянный адреналин, привык решать сложные и тяжелые задачи. Но Гельмут все еще зол, возможно, даже обижен, а потому хочет дать понять, что не желает чувствовать себя влюбленным и все понимающим дураком. Он не привык к такому обращению и потому не хочет ставить себя на место Барнса, а собирается поставить того на свое. Хочет, чтобы Джеймс ощутил и его боль, его тоску и его нескончаемую жажду. Да, Земо позволяет своему эго выйти на первый план. — А должен? Лицо Джеймса спокойно, невозмутимо. Взгляд теперь нейтрален, потому что он принял правила, но еще не вступил в войну. Если внешне он спокоен, то внутри пылает такой огонь, что давно бы спалил его, но Джеймс держится. Лишь ощущает, как тихо дрожит его правая рука, сжимающая стакан. Сожми чуть сильнее пальцы, и тот треснет и дорогой виски впитается в ткань заношенных земовских брюк. — Глотни, тебе поможет, — Баки снова протягивает горячительный напиток как будто выбрасывает белый флаг, но Гельмут не считывает этот знак. Для Земо этот стакан становится последней каплей. Он вырывает его из чужой руки и бросает в стену напротив, вскакивает с дивана так резко, что заставляет Барнса сделать шаг назад. — Что ты здесь забыл? М? — голос Гельмута не переходит на крик, но находится на грани. — Зачем ты здесь? Зачем говоришь со мной? К чему весь этот фарс? Что. Тебе. От меня. Нужно? В эту минуту Гельмут жалеет, что ниже Барнса на несколько сантиметров, потому что хочется вдавить чертова солдата в пол не только взглядом, напором, всей внутренней силой. Хочется выдавить из него все эти ответы, ожидание которых просто уже невыносимо. И он сверлит его глазами. Злобно дышит. Кипит. Желваки так и ходят на его всегда чрезмерно спокойном лице. Оттого в глазах пылает жаркая смесь обиды, разочарования и злости. — Молчишь... Хорошо. Тогда послушай! Земо резко поворачивается вправо, проходит мимо застывшего Барнса прямиком на кухню и наливает теперь уже в два стакана виски. Голова кишит миллиардами слов, которые Земо хотел высказать, только ребра внезапно сжимает тугой узел. Ему необходимо выдохнуть и позволить алкоголю расслабить мышцы. Резкий выдох после глотка. Тяжелый взгляд. Проходят несколько долгих мучительных минут, пока голос Гельмута не нарушает тишину зала. — Я на тебя никогда не давил. Может немного, в начале нашего знакомства, но то совершенно другое. Я не заставлял тебя делать то, что мне хочется, кроме нашей совместной работы, из-за которой ты меня и вытащил. Да, я был тебе благодарен. Был готов отдать должное. Хотел отблагодарить, но не заметил, что моя благодарность давно изжила себя. Переросла во что-то большее. Но зная тебя. Уважая тебя. Слышишь?! Уважая твои потребности, твои мысли, твои желания, я тебя не трогал. Не давал тебе лишний раз думать о чем-то, что могло бы тебя сбить. Что могло бы тебя увести от наших отношений. Я просто знал, что равнодушия в тебе уже давно нет. Мы оба перешли эту черту, но я осознал это, а ты, к сожалению — нет! «Боже, дай мне сил» — После того, что между нами произошло… Я не желаю думать о том, что ты снизошел до меня в ту ночь. НЕТ! Молчи! — Гельмут для наглядности и в пылу эмоций выставляет в предупреждающем жесте ладонь, заметив реакцию на его слова. — Я еще не закончил… Сбившись, Земо допивает виски и, повернувшись к Баки спиной, ставит стакан в раковину. Остается в таком положении. Лишь упирается руками в края раковины, склоняет голову, выдыхает. Наверное, ждет, что Джеймс все же захочет его перебить, но этого не происходит, так что, оставшись к нему спиной, продолжает: — Я был счастлив, что та чертова пуля задела меня. Что ты это заметил. Что вскрыл свой замок, за которым ты прячешь себя уже много лет. Что позволил себе хоть на какое-то время позабыть свой идиотский мир одиночества и впустил меня. Ты даже не представляешь, сколько я этого ждал. Как я ждал. Услышав шорох позади себя, Гельмут разворачивается. Замечает растерянность на лице Баки и задирает свой подбородок, показывая, что он, в отличие от него, держит себя в руках. И, несмотря на признание, холоден и сдержан. «Дай мне сил» Следит за тем, как Джеймс подходит к разделяющей их столешнице и опускается на барный стул. Баки внезапно спокоен, смотрит, как обычно, прямо, не отводит взгляда, но будто даже и не дышит. Его брови чуть дёргаются, когда он двигает стул и в тишине раздаётся резкий скрежет ножек об пол. Он не хочет нарушать момента, не хочет прерывать Земо. — Я каждую минуту после той ночи прокручивал все то, что произошло, между нами. Я запомнил каждую секунду. Стоит мне просто закрыть глаза, как ты снова и снова позволяешь себя целовать. Отвечаешь. Снова сводишь меня с ума, как делал это той ночью. Но… я оказался дураком, раз решил, что у нас что-то получится. Все ждал и ждал. Но чего? Равнодушия? Холодности? Что я сделал не так? Где я нарушил твои правила, что ты решил так меня наказать?! Гельмут хочет крикнуть, хочет разломать эту столешницу, хочет вмазать кулак со всей дури в это отвратительно прекрасное лицо, чтобы на нем появилась хотя бы гримаса боли. Но мертвецки спокойное выражение на лице чертова Барнса и иссушающий всю душу взгляд доводят до края. Вот, он излил душу. Вот, Земо признался. Осталось лишь сказать: «Да» или «Нет». Осталось поставить долгожданную точку. — Молчишь? Совсем тихо добавляет Гельмут. Склоняет голову набок. Вглядывается еще несколько минут в голубые глаза, щурится. Ищет крупицу чего-то более осознанного, но не находит. Опускает тяжелую голову. После всех высказанных слов нет сил. Одна пустота. — Знаешь… Пошел ты к черту.

***

Если закрыть глаза, то Земо четко представляет витиеватый орнамент на своем покрывале, настолько он его изучил. И ткань, что когда-то пропахла телом Джеймса, теперь приносит дискомфорт. Уже не ощущается мягкости. Вязка на ощупь грубая, неровная… неидеальная… Даже открытое окно не дает возможности ощутить свежесть вечера. Воздух в комнате кажется тяжелым, грубо оседает в легких. От того хочется выкашлять его, выплюнуть. Или проникнуть в легкие рукой и выжать их. Гельмут сидит в тишине своей комнаты. Пустота ощущается во всем теле. Он лишь следит за лучом света, падающего из-за все так же не прикрытых штор, как и за стрелкой часов, что медленно ползет по циферблату. Утро. Полдень. Вечер… Свет заходящего солнца просачивается под закрытой дверью так, что можно заметить проходящие тени. И Гельмут замечает. Он знает, чья тень оставляет свой след. Говорит сама за себя. Барнс сидит на полу возле его комнаты уже несколько часов, но не подает никаких знаков. Сидит. Молчит. Зачем? Земо не знает и не хочет знать. Зовет его про себя трусом и, вытащив из-под себя одеяло, укрывается с головой. Утром станет легче. Так всегда бывает. Но утро настолько отвратное, что Земо не дает себе и секунды сомневаться в своем решении. Ожнек уже все подготовил, значит время пришло. — Пора, — шепчет сам себе Гельмут и выскальзывает из дома, радуясь тому, что его исчезновение никто не замечает. А значит, никакого прощания и не нужных надежд. Все.