Ленинградский детский дом №20

Прошло уже около месяца с того момента, как Максима привезли в детский дом. Со временем, Максим начал лучше общаться с Антоном и даже стал считать его своим лучшим другом, чем пользовался Антон, заставляя его нормально есть. Воспитатели видели, как на мальчика влияет общение с Антоном и не препятствовали ему. Антон так же пользовался у Максима авторитетом, потому что был на четыре года старше и хорошо общался со всеми детьми приюта, в отличии от Макса. Он хорошо общался только с Антоном, да и в принципе общался только с Антоном. За этот недолгий месяц общения, Антон узнал, что Максу снятся кошмары, что сам он не из Ленинграда, и что он приехал сюда вместе с мамой, папой и сестрой, потому что с квартирой, что находилась в Москве что-то случилось, а что именно, Максиму не говорили. А приехали они сюда к маминой сестре — тёте Полине, которой теперь тоже нет на белом свете. Её, вроде, немцы расстреляли, Антон в точности не помнил. Макс рассказывал о жизни до войны, о том, как он с мамой гулял по Красной площади, но про мавзолей ничего не рассказывал, хотя Чехов пытался выбить из него информацию. Всё что говорил Максим о усыпальнице вождя мирового пролетариата сводилось к тому, что это строение из красного мрамора с чёрными воротами, по конструкции напоминало пирамиду из нескольких прямоугольников, а над входом, огромными красными буквами была выведена всего одна фамилия «Ленин». Но вот как мавзолей выглядел внутри Макс не знал, знал его папа и всё. Антон часто говорил, что когда наши побьют фашистскую нежить, он обязательно отправится в Москву и обязательно побывает в мавзолее. У Антона был комсомольский значок, он снял его с пальто папы и решил оставить себе, как память. Это был значок в форме знамени, обязательно красного цвета. На нём был изображён Владимир Ильич, который напоминал Максиму кощея. За это сравнение он получил чеховского подзатыльника и больше так не говорил. Под головой Ленина красовались, как казалось Антону золотые буквы «ВЛКСМ». Правда, что это значило, Антон понятия не имел, но тот факт, что у него хоть что-то осталось от отца его несказанно радовало. Антон любил играть с другими детьми и читать книги, сидя на подоконнике, хоть это и было запрещено. Во-первых, потому что с окна дуло, а во-вторых, немцы могли стрелять по окнам. Они, походу, были совсем отбитыми на голову, раз могли начать стрелять по окнам, просто потому что завидели на подоконнике ребёнка. Но Антону всё равно нравилось сидеть и смотреть в окно, да от него сквозило не по-детски, да и ничего кроме смерти ты там и не увидишь. Чехова это не так сильно волновало, его больше волновали снежинки, которые так красиво ложились и даже не таяли на окне, ибо оно само было такой же температуры, как и снежинка. Чехов, конечно, ругал Максима за то, что тот ничего не ел, но он и сам был не лучше. Есть особо было нечего. 125 грамм хлеба на весь день, да и не похож он на хлеб, как будто не из муки сделан. Из чего угодно, но не из муки, но есть нужно было хоть что-то, хотя это не сильно помогало. Живот постоянно урчал и, как будто, сам себя переваривал, во рту постоянно было кисло, слишком много было слюней, да и в принципе ощущения неприятные. Как-то утром Антон проснулся и увидел, что все дети, кроме Жени одеваются и собираются. Чехов подошёл к другу, которого они почему-то звали Мордекаем, ну повелось так, и потряс того за плечо, но никакой реакции не последовало. Женя даже не прохрипел ничего в ответ, так и продолжил лежать не шевелясь. Антон вспомнил, что их в школе учили оказывать первую помощь, в таких случаях нужно было нащупать пульс, чем Антон и занимался, правда, пульс никак не нащупывался, хотя он и на шее руку подержал, и на запястье, и даже на груди — это ничего не приносило. Странно было то, что кожа у Жени была холодная, как-будто он на улице спал. Только потом до Антона доходит, что Женя не живой. Чехов бежит с криками к воспитателям и говорит, что Женя умер. Когда Антон вернулся, друга на прежнем месте уже не было. Антон рассказывал всё что происходит в мире, в приюте, в городе Максу. Максим не понимал и половины слов. Слово «блокада» звучало страшно, а что оно значило, Винниченко спрашивать не решался. Он каждый раз прятался под кровать, когда слышал вой сирены, предупреждающей о вражеском налёте. Как будто металлическая кровать детского дома могла спасти его от огромных, страшных бомб. Антон рассказал ему историю из-за которой кошмаров стало больше. Антон видел в окне, как немецкие солдаты завели, человек десять, в какой-то деревянный фургон, а затем подожгли его из огнемёта. Максим, слава коммунизму, этого ужаса своими глазами не видел, но и проблем с фантазией у него не было. Где-то через пару дней его перевели из госпиталя к обычным детям. Сейчас воспитатели толком не парились, что дети разных возрастов лежат не в разных комнатах. Поэтому Максим жил в комнате с Антоном и ещё четырьмя мальчиками. Однажды ночью, Антон проснулся от чьих-то всхлипов. Он приподнялся на кровати. Как хорошо, что он спал на нижнем ярусе. Назвездел Митьке, что в туалет по ночам часто бегает, а тот дурак поверил. Чехов оглянулся и понял, что Максу снится очередной кошмар. Антон снова подумал о Мише. Хотя он всегда называл его «брат-дебил», он его очень сильно любил, жаль, что понял это, когда Миши уже не стало. Чехов, не долго думая, лёг рядом с Максом и прижался к нему, заметив что тот стих. Антон обнял Максима, чмокнул его в макушку и забылся дрёмой, даже вой сирены, посреди ночи, его не разбудил. Хотя очень пытался.

***

Это уже стало своего рода традицией. Максиму каждую ночь снились кошмары, что заставляли его плакать, а Антон ложился, обнимал его и, каким-то образом, сторожил его сон от людей в серой форме и фуражками с черепом на голове. Антон уже давно забыл, что такое кошмары. Он, в принципе, забыл, что такое сон. Максимум, что могло ему присниться от голода — это суп с клёцками, приготовленный мамой. А в остальном он просто спал, он, конечно, думал, что, возможно, он просто не запоминает свои сны, хотя на самом деле их не было. От усталости и голода мозг абсолютно ничего не проецировал, только чёрный экран, который даже не пытался светиться, что давало понять — аппарат сломан и, скорее всего, ремонту не подлежит.

***

Сегодня умерла Таня, она хотела дать своей младшей сестре Оле согреться, и положила ту на свою кровать, подальше от окна. А сама заснула на подоконнике, холодный ветер Ленинграда превратил Таню в холодную, синюю и безжизненную тушу, которую просто выкинули на улицу. Чехов даже видел, как её куда-то потащили люди. Он догадывался, что те собирались с ней сделать. Человеческое мясо он, конечно, не ел, потому что всегда был убеждён, что даже на войне нужно оставаться человеком и не есть своих собратьев. Когда Таню тащили из спальни мимо их комнаты, он закрыл Максу глаза, не нужно, чтобы мальчику снились ещё более страшные ночные кошмары, хотя куда страшнее? Макс рассказывал о каждом своём сновидении, они все были, в основном, друг на друга похожи, но даже у Антона, которому уже четырнадцать, бежали мурашки по коже от этих историй. Максим немного завидовал Антону. Лучше бы ему ничего не снилось, чем эти страшные дядьки в серой форме, которые в каждом сне творили что-то страшное с его родными и близкими. Макс впервые за время отсутствия родителей начал чувствовать заботу в лице Антона. Тот запрещал сидеть на подоконниках, потому что у Максима хлипкое здоровье и заболеть ему: — «как нехуй делать» — любил говорить Антон. Максимально тепло закутывал его в одежду и одеяло, когда тот ложился спать. Чехов даже куски от своего кусочка хлеба отламывал, чтобы Макс ел лучше, а то худым был настолько, что казалось, что он скоро исчезнет. Антон запрещал Максу курить, хотя сам воровал у немецких офицеров портсигары, вместе со старшими мальчишками. Запрещал Максиму общаться со Стасом, потому что тот болел и мог заразить Макса, хотя сам Антон таскался с Володей, который был без руки, мало ли и у Антона рука отвалится. Как он тогда будет Макса обнимать, когда тому буду сниться кошмары? За этими всеми поступками Максим начал замечать, что, когда Антон подходил к нему поиграть, сердце Винниченко заходилось в бешеном ритме, Максу казалось, что об этом говорили девочки постарше. Он ненароком подслушал их разговор. Им было, примерно, столько же, сколько и Антону. И одна из них рассказывала, что когда мимо неё проходил семнадцатилетний Вася, у неё сердце колотилось, как больное, и говорила, что до чёртиков влюблена в этого Васю. Максим знал, что влюбляться могут только девочки в мальчиков и мальчики в девочек. Значит он не влюбился, а просто чем-то заболел. Он начал замечать за собой ещё одну странную вещь, когда Антон разговаривал с кем-то другим, кроме Максима, тот начинал злиться, хотелось подбежать, схватить Антона и прижать к себе, чтобы тот ни на шаг от него не отходил. Девочки постарше тоже об этом говорили. Только они хотели выцарапать кому-то глаза, Макс не был кошкой, хотя Антон звал его котёноком за то, что тот мурчал во сне, прижимаясь к Чехову. Макс и царапаться не умел, когтей у него не было, в отличии от девочек. Максим начал слишком придирчиво рассматривать свои руки. У него были очень длинные и тонкие пальцы, как их называла воспитательница «музыкальные», хотя играть на инструментах Максим не умел. Антон пытался его научить щёлкать пальцами, но щёлкало только у Макса в башке от того, что Чехов рядом. Антон читал Чехова и каламбурил по поводу этого. Максим слушал, как он читал. Хотя толстого для представления персонажа он не знал, да и Толстого не сильно жаловал, Каренина казалась ему занудной, поэтому они затопили ей печку. Максим всё ещё допускал мысль, что он влюбился. Но это было глупо. Мальчики не могут любить мальчиков. Он это знал, в книгах такого не было, да и в жизни не встречалось, ну и в принципе, это было как-то странно. Может на самом деле Максим был бракованным, раз посмел влюбиться в мальчика? Да ничего он не влюбился. У него просто астма и сердечная недостаточность. Начинается только в присутствии Антона. Не было с рождения, а тут появилось. Всегда было, он просто этого не знал. Мама не говорила, чтобы не расстраивать маленького сынишку. Антон тем временем старался не потерять Максушку. Казалось бы причём тут макдональдс и почему он уже сидит на сушке, если два года назад только появился? Чехов привязался к этому худому и маленькому созданию. Любил его, как младшего брата, порывался назвать его Мишей, но вовремя осекал себя. Скучал ли Антон по Мише? Конечно. Один раз нашёл их семейную фотографию в книге, которая называлась «Му-му», какая псина спрятала такую ценную сейчас для него вещь в книге, Антон понятия не имел. Но, увидев, счастливые лица родителей, которые держат совсем маленьких Юрку и Светку на руках, увидев, Вику и Софу, что стоят положив руки на его плечи, а рядом с ним стоит Миша, с абсолютно непонимающим лицом. Ему тогда всего пять лет было. Чехов смотрел на эту фотографию, а потом рыдал весь день. Сам не понимал почему. Он вроде бы смирился с потерей таких близких ему людей, но стоило их увидеть на фотографии, как внутри что-то начинало ныть и очень сильно болеть. Антон, даже, порывался выкинуть фотографию, чтобы глаза не мозолила и больно не было. Но силы не хватило, чтобы этот клочок бумажки смять и выкинуть. То ли Антон стал слабее, то ли фотография была сделана из титана. Чехов не понимал. Тот день он ходил весь заплаканный. Один взгляд на фотографию и слёзы катились сами собой. А ещё за ночь шесть человек умерло. Это был своего рода рекорд. Всех Антон знал в лицо. Маша, которой было всего четыре. Демьян, который воровал с ним портсигары у немецких офицеров, как они их не замечали? Володя, ему шесть было, такой умный был, в военной технике разбирался, получше некоторых военных. Надя миленькая, лупоглазая девочка, которая признавалась Антону в любви. Ей всего двенадцать было. Толя ел, наверное, даже меньше, чем Макс, вот коньки и отбросил, да ещё и курил к тому же. Но самое обидное, что умер Даня, наверное, один из лучших друзей Антона. Чехову и так было плохо весь день. Внутри что-то ныло тупой болью и заставлял волосы на себе рвать. Чтобы, хоть, немного ослабить душевные терзания, Антон решил сделать себе больно физически, побил стену соседнего дома. Разбил костяшки, но легче не стало. Он дорвался до прогулки и решил немного пройтись по городу, ну точнее по тому, что от него осталось. В глаза бросались трупы, что валялись прямо на земле и люди, что ели их прямо с земли. А ещё пугали синие, напечатанные надписи на стенах, «во время бомбёжки эта сторона улицы наиболее опасна» — гласил напечанный текст. Пугало ли это Антона? Конечно пугало, но пугало как-то привычно. Он знал, что на Невский не попадёт. Слишком далеко и опасно. От местных узнал, что людей эвакуируют через Ладожское озеро. Провозят их на грузовых автомобилях по тонкому льду, под обстрелом вражеских самолётов. Ленинградцы прозвали это «дорогой жизни». Говорили, что все детские дома уже давно эвакуировали, а почему не эвакуируют их, никто не знает. Антон узнал, что немцы разнесли в щепки склады с едой ещё в начале войны, а от мальчика Никиты узнал, что обожженная земля под складами сладкая и вкусная. Есть землю Чехов, конечно, не планировал, но интриговало знатно. Стоило завыть сирене, как он тут же спрятался под козырьком какого-то подъезда, ой извините, какой-то парадной, которая находилась на безопасной стороне улицы. С ним стоял какой-то мужчина, который странно на него посматривал, а потом предложил Антону пойти с ним и сказал, что даже даст Антону хлебную карточку за это. Чехов отказался, сказав, что его ждут. Когда Антон отходил от этого страшного мужчины тот облизнулся. Куда катится мир? Остановите планету дайте Антону сойти, он не хочет здесь находится. Чехов пришёл в детский дом где-то часов в одиннадцать, где он так долго был, воспитатели спрашивать не стали, а просто отправили его спать. Когда Антон зашёл в комнату. Гриша спокойно спал, а Макс сидел на своей кровати и клевал носом. Чехов аккуратно подошёл к нему и присел перед ним на корточки. — Ты чего не спишь? — спросил Антон, смотря на Макса — Я тебя ждал, волновался, ты ужин пропустил, я вот тебе — он достаёт из-под подушки свёрнутый в платок кусочек хлеба, половина от того, что им давали на ужин. Он сам не съел, чтобы Антон не голодал? — поесть оставил — Чехов смотрит на эти маленькие ручки так бережно держащие кусочек чёрного хлеба — Спасибо — Антон улыбается и берёт кусочек хлеба из рук Макса — можно я кое-что сделаю? — Что? — спрашивает Винниченко и с интересом смотрит на Антона Чехов приближается нему вплотную, смотрит прямо в глаза, Максим чувствует, как у него дрожат колени и сердце начинает биться быстрее. Через несколько лет он узнает, что это означает тонуть в глазах. Антон резко двигается впереди и легонько чмокает его в губы, как мама папу, когда он с работы приходил. — Давай спать, одуванчик — улыбается Чехов — Только ляжешь со мной, а то мне одному страшно спать — говорит Максим — Конечно лягу Антон устало улыбается и ложится к Максу прямо в уличной одежде, только валенки стянув. Максим не жалуется. Главное, что Антон с ним рядом. Он будет сторожить его сон от кошмаров.

***

Впервые за долгое время Максиму не снится кошмар. Ему приснилось поле из одуванчиков и Антон. Макс сидел и плёл венок, а Чехов рассыпал по ветру белые семена. Винниченко надел на голову Антона венок, и тот улыбнулся. Из-за этого веснушки на его лице стали отчётливее. Хотя он никогда не видел Антона с веснушками. Он обычно бледный, с огромными синими мешками под глазами и улыбается не так радостно. Чехов наклонился и коснулся своими губами губ Максима и сразу отстранился, Винниченко почувствовал, как в животе что-то приятно потянуло.

***

Проснулся Максим в пустой постели. Было слишком холодно и он закутался в одеяло сильнее, но теплее не стало. Винниченко всё же решил встать с кровати и напялив на себя всю одежду, какая была, потому что было холодно, а отопление выключили ещё в прошлом году. Макс вышел из комнаты. В коридоре, на удивление, никого не было, хотя обычно это было самое оживленное место в детском доме. Максим пошёл в столовую, где обычно стоял шум и гам, но там тоже никого не было. Макс обошёл весь приют и никого не нашёл. Здание было абсолютно пустое и холодное. Винниченко сел на ступеньки, что вели на второй этаж, где и располагались их комнаты, и расплакался. Он остался абсолютно один в городе из которого нельзя было выбраться. Он услышал, как в прихожей раздался гвалт из голосов. Что?! Максим ринулся в прихожую, где стояли дети вместе с воспитателями, у детей в руках были вёдра с водой. Винниченко в толпе разглядел Антона и кинулся к нему, обвивая его руками. Воспитатели сделали вид, что ничего не произошло, а вот друзья Чехова посмотрели на эту сцену свысока. — Ты что с ним возишься? — спросила Настя, девочка на год младше Антона. Красивая, высокая, кудрявая и голубоглазая. Она так гармонично смотрелась рядом с Антоном, потому что Макс был очень худой и очень бледный и такой маленький — Да, а тебя что-то не устраивает? — с грубостью в голосе спросил её Антон, обнимая Максима. Настя ничего не сказала в ответ, а просто немного поникла — Максутка, ты чего? — он увидел у Максима на лице слёзы — Я проснулся, а тебя не было и вообще никого не было, я подумал что вы меня бросили — сквозь всхлипы произносил Винниченко, плотнее прижимаясь к Антону. — Дурачок, ну как я тебя брошу? — Антон присел перед Максом на одно колено и чмокнул в лоб — Мы просто за водой ходили, пить то что-то надо — Максим понемногу успокаивался, когда Антон, положив ему ладонь на спину, вёл его на кухню. — А мне сегодня не снились кошмары — решил поделиться Максим — Да? — удивился Антон — И что тебе тогда снилось? — Большое поле из одуванчиков, там были я и ты. Я плёл венок и надел тебе его на голову. Ты ещё такой с веснушками был — Максим про поцелуй решил умолчать — А мне, как всегда ничего не снилось — Антон почему-то не мог врать этому милому камочку

***

Уже было поздно. Двенадцать часов ночи, а Антона до сих пор не было. Макс почему-то не мог без него спать. Он сидел и караулил его, тот опять ушёл гулять по городу. Что можно так долго делать в городе в котором единственным источником света является продирающаяся из-за туч луна, Максим не знал. Он знал, что к окну подходить нельзя. И воспитатели, и Антон ему запрещали. Но он всё же рискнул взглянуть на город. Там и правда было достаточно темно. Светила только луна. Максим заметил два силуэта. У одного из них были синие волосы, видимо от света луны и короткие в добавок. У другого чёрные, как смоль и кудрявые. Силуэт с синими волосами был высоким, и у Макса не оставалось сомнений это был Антон, а силуэтом, с которым он вёл разговор была Настя. Винниченко поймал себя на мысли, что под светом луны Антон очень красивый, и что ему идёт синий цвет. Он бы сейчас хотел стоять напротив Чехова и смотреть в его зелёные, как весенняя трава, глаза. Но тут Антон плавно наклонился и поцеловал Настю. И не как Макса. Они долго не отлипали друг от друга. В груди что-то неприятно заныло, а из глаз потекли слёзы. Максим ринулся к кровати и, закопавшись в подушке, начал плакать. Тихо. Чтобы никто не слышал. Конечно, Антон его не любит. А зачем тогда целует? Ложную надежду подаёт? Так вот у него отлично получается. Винниченко почувствовал, как кровать рядом с ним прогнулась, и в нос ударил резкий запах спиртного, так иногда пахло от мамы, Макс всегда кривился от этого запаха. Антон прижал его к себе, зарылся носом в волосы и засопел. Максим боялся пошевелиться. Боялся спугнуть. Боялся, что, если двинется Антон уйдёт к Насте и больше невернётся. Винниченко сам не понял, как под тяжестью тревожных мыслей заснул. Его опять мучили кошмары, только теперь вместо людей в серой форме там была девочка с чёрными кудрявыми волосами.