Батор

Первая фаза: Сгущёнка раздора

1 сентября 2004 год

      Что, если попытаться представить оживлённый образ северной столицы? Выходит любопытно. Сергей пока не определился с деталями, но знал, что, определённо, это барышня. Причём чем ближе к Центру, тем больше кисеи, шелков, тем выше причёска, бледнее макияж, выше поднята голова, и тем больше появляется желание исправлять каждого, если незадачливый человек даже с пригорода назвал функциональный и конструктивный элемент строения — вход в многоквартирный дом — «подъездом», но не «парадной».       Сергей вздохнул и, перекатившись на носках, улыбнулся. Да уж. Жаль ему вдруг стало этого незадачливого человека — огребёт он тогда уж по полной.       Также обязательным элементом «диалога» или «образа» дамы города на Неве являлась мушка. Или несколько. И каждая (если их всё-таки несколько) располагалась на лице согласно изобретённому в давние времена языку и терминологии. Шифровка эта представляла нечто сложнее азбуки перестукивания, какую отчасти придумали в Петропавловской крепости. И не каждый даже «свой» из Народа догадался бы, что обозначала жирненькая мушечка на самом кончике припудренного белого носика, которая в следующий раз могла и вовсе мигрировать на правую бровь.       Сергей вынырнул из размышлений, услышав шум сбоку, и посторонился, чтобы пропустить шумных учеников младшей школы. Он приметливо осмотрел их. У многих девчонок на макушках красовались огромные пышные банты, от которых отходили ленточки, а у пацанов ему приметились чистые выглаженные костюмы, которые, правда, сейчас сбились, вероятно, от чрезмерной активности самих детей. Отличались и портфели: идеальные и яркие с необычными рисунками, они не шли в сравнение с серыми сумками для сменной обуви и с отремонтированными не по одному десятку раз рюкзаками. Рисунки на последних — если и были — стали просто выцветшим облезлым полотном. Именно поэтому баторцев всегда было проще различить в толпе. Девчонки их потока не хвастались огромными белыми-белыми бантами, порой волосы они и вовсе перевязывали отрезанным от шарика «колечком», а серая форма напоминала рюкзаки — застиранная, бледнеющая и полнившаяся заплатками.       «Да уж», — Сергей грустно вздохнул и отвернул голову. Он прошёлся вдоль стены до самого угла, отвернулся и направился обратно ко входу в магазин. Постепенно Разумовский променял невесёлые мысли о различиях детей из семей и баторцев на незавершённую логическую цепочку про символический образ барышни-города.       Итак, барышня. Было в этом что-то, что определённо мешало добиться целостности. Вот, допустим, если взять обратный путь, то выходят противоречия: чем дальше от Центра, тем меньше становятся шелка и пышность юбки, и иначе бывает причёска. В некоторых районах, судя по рассказанному Волковым, барышня вообще меняет неудобные туфли на кроссовки, платья — на спортивки, а с волосами?.. Волосы тоже меняются, как и в речь наплывает больше жаргонизмов. И в руках вместо веера появляется бита.       Но разве это делает их не питерцами?       Сергей призадумался, скользнул взглядом по вывеске «Перетлёнок» и, отвернувшись, медленно побрёл обратно к углу.       «Вряд ли», — уверенно заключил он.       Даже пригород Санкт-Петербурга — это всё ещё Санкт-Петербург, а значит и многогранность, присущая жителям северной столицы, определённо должна быть включена в символический образ.       Но как?       Пока в сознании Разумовского вырисовывались красочные и пёстрые образы диаметрально противоположных по стилю барышень в тон проложенной логической цепочке. Задержав образы подольше, Сергей пошёл на варварство — продолжил искать эту «целостность». Ведь, допустим, хулиганистый быт существовал не только в пригороде, тогда… быть может, по ночам просто происходила трансформация?       «Как у оборотней, допустим», — Сергей хмыкнул и, закинув голову повыше, разглядел, как на пышном дереве появилось больше воробьёв. Последний, усевшийся на ветку, имел светлую окраску. Следовательно, была и «последней».       «А если, наоборот, ночью это пышный светский образ?» — подумалось Разумовскому, и он, продолжая раскручивать логическую цепочку в голове, считал параллельно всё больше прибывающих воробьёв. Ведь у Санкт-Петербурга были разводные мосты: поистине красивое зрелище, которое обретало своё таинство в ночной период. «Но разве и хулиганистая версия не могла обладать таинством? Ведь не все же люди в спортивках по определению — плохие? Вот, допустим, Ол…»       На вопросы Сергей не успел дать ответа. Где-то за углом магазина, у которого он замер, раздались резкие пререкания. Сергей моментально плюхнулся обратно на пятки, повернулся в ту сторону и несколько секунд вслушивался. За них только разве что воробьи расщебетались, да откуда-то далеко-далеко с порывом ветра принесло треск сороки — бело-чёрная, очевидно, извещала другую пару о наличии рядом опасности. Зачастую «речь» шла о кошках близ гнезда.       «Опять ты о птицах», — помотав головой, Сергей выкинул из неё приметы, зато в сознании теперь оба образа барышни Питера с лёгкостью перемешались, явив что-то среднее: с высокой причёской, белым лицом и манерами, зато в спортивной одежде и в побитых кроссовках, да и ещё веер, какой использовался как оружие. Вполне себе грозно и культурно?.. Вздохнув тяжело, Разумовский оставил размышления о целостности образа до лучших времён и дрогнул, когда выкрики повторились.       Любопытство сгубило кошку или птичку — так и сейчас интерес превысил предостережение об опасности. Сергей, осмотрев относительно пустую улочку, двинулся к углу и, прислонившись у края к серому бетону, осторожно выглянул. Паника оказалась напрасной — всего лишь люди спорили. Напротив сотрудников в грязных жёлтых (а из-за пятен казавшихся больше блёклых) манишках стоял мужчина, контрастирующий видом: накинутая поверх вроде бы голого тела бирюзовая спортивка с угловатым голубым узором совершенно не шла к чёрным классическим брюкам, о чьи стрелки, как показалось Разумовскому, можно порезаться. Лицо также острилось, хотя брови, наоборот, пушистились настолько, что меж них совсем не виделся зазор, словно те срослись.       Мужчина в брюках указал на погрузочный вход и, рявкнув что-то на сильном диалекте, направился к припаркованной недалеко девятке. Работнички за ним. С протяжным скрипом открылся багажник, голоса стали громче, но вот разобрать, о чём говорили, Сергей всё ещё не мог — мешал до жути страшно-сильный диалект, отчего он вскоре предположил, что работнички переходили и вовсе на какой-то иностранный. Не русский.       Заинтересованный Сергей подался ближе, пристал на носки, вытянул голову и …       — Чего пыжишь? — бойко раздалось слева, на что Сергей так и дёрнулся. От внезапности действия он юркнул к стене спиной да ударился об неё затылком, на что рядом хмыкнули.       — Марго… — протянул он, жмурясь и трепля себя чуть выше ушибленного места.       Марго посмотрела на него с искренним непониманием, будто это не она только что тихо подкралась и напугала его вопросом, а может, это Сергей настолько увлёкся попыткой «расшифровать» диалектные фразы, вызвавшие такие бурные споры у сотрудников.       — Что-то интересное?       Марго также заглянула за угол, Сергей за ней, но оба успели ухватиться взглядами за работников, которые скрылись за дверьми, и за мужчину, который, захлопнув багажник, что закрылся с прежним протяжным скрипом, успел зайти за сотрудниками до того, как дверь закрылась бы на доводчике.       «Странные дела», — решил Сергей, но вслух пробормотал другое:       — Думал, но неважно. — Отвернувшись, он пригляделся к Марго. Наброшенная поверх формы курточка, бывшая подруге больше на несколько размеров, теперь пухла и контрастировала с бледными худыми щеками.       «Странно, что ещё не поймали», — подмечая различия, подумал Сергей. Марго, впрочем, совершенно не заинтересовалась ситуацией на погрузочной, да и не тревожили её различия. Беззаботно пожав плечами, она качнула головой в сторону улицы и предложила:       — Идём тогда?       И тут.       — КР-КР-КР!       Теперь Марго испугалась: она дрогнула, подняла плечи и, втянув в них голову, зажмурилась, а вот Сергей мигом сообразил, где источник, потому посмотрел наверх. На месте, где сидели воробьи, сейчас восседал огромный пухлый ворон. Мелкие же птицы обнаружились выше — кто на макушках, кто на соседних деревьях, кто вообще поспешил ретироваться на другую улочку. Птица покосилась на ребёнка, который тепло ей улыбнулся.       И на положительную эмоцию ворон ответил суровым и коротким:       — КА!       Перья на зобе так и вздыбились при крике, на что Сергей растянул губы в улыбке шире. Точно, ворон.       — Ух, зараза! Чего разоралась? — Марго не отличилась благосклонностью к пернатому. Спрятав руки в карманах, она посмотрела на сидевшего на ветке — ворон, дёрнув хвостом, покосился теперь на девчонку.       — Видимо, поджидает, что чего вынесут, как и воробьи, — протянул Сергей.       — Угу, верно, — Марго вдохнула. — Ладно, — она ткнула локтем в локоть друга, — пойдём. Нечего ворон ловить.       Судя по замеченной улыбке, фразеологическим оборотом Марго осталась довольна. Она заложила путь на улицу, которая вела к батору, а вот Сергей, поспешивший её нагнать, всё-таки подыскал, к чему прицепиться.       — Вообще, это ворон, — поправил он её. — Потому воронов ловить.       Марго резко выдохнула, Сергей хмыкнул.       По правде, за последние больше полугода знакомства подобные правки на предмет неочевидной разницы в словах и выражениях стали почти обыденностью для каждого, только Олег порой не выдерживал в период споров и, бормоча что-то под нос, ретировался куда подальше.       Марго приняла негласно брошенный вызов.       — Почему это ворон? Это может быть вполне ворона, — настаивала она. — Они у нас здесь и чёрного подвида бывают.       Сергею моментально нашлось чем крыть:       — Вороны кричат протяжнее. Да и водятся твои чёрные вороны только на Востоке, не у нас.       — Чего это они моими стали? — фыркнула она да вскинула чуть голову, словно пытаясь отыскать предмет их спора, но на ветках шелестевших деревьев только воробьи и ютились, да иногда и облезлые чахоточные голуби. — Мне вот… м-м-м, воробьи нравятся! — поймав на себе хитрый и полный сомнения взгляд Сергея, Марго поспешила утвердить фразу:       — Маленькие, юркие и бурые. И везде есть. А если устраивают погоняло, так настолько шумно, что сразу видно и слышно.       Сергей присмотрелся к деревьям, вспоминая, как на групповом задании по труду они скворечники делали. У них с Олегом вышли… м-м-м. Сносные. Не такие, как у старшаков прошлых лет — идеальные и зачищенные до миллиметра — но жить вроде можно. Волков гордо обозвал их коммуналкой, Разумовский раскрасил под цвет дерева, на котором и крепили потом скворечники. Да и воробьям понравилось, отчего из скворечника он стал воробьятником, а место, где эти обосновались, теперь напоминало обшарпанные кварталы их пригорода — такие, в каких по ночам собирались подростки или старшаки батора. Зайти другой «птице» на территорию не позволяли — выгоняли, и это в лучшем случае.       «И вправду, шумные», — припомнив, как воробьи прогнали скворца, Разумовский вернулся к «птичьему вопросу»:       — В любом случае, то ворон. У него и клюв крючком. — Марго рядом вздохнула, покривила губами, а Сергей воспринял это как подстёгивание к диалогу, потому продолжал сыпать фактами, добивая:       — А когда каркал, у него перья на зобе взъерошились. Потому точно ворон.       — Уверен?       Сизый и голубой взгляды пересеклись. Сергей нахмурился и мрачно кивнул, на что Марго только резковато выдохнула и пошла на отступление.       — Ворон и ворон. Их вообще фиг отличишь: грач, галка, ворон, вороны!.. — проворчала она.       — Я могу объяснить, — тут же с язвинкой откликнулся Разумовский.       — Да ну тебя, — беззлобно кинула Марго, ускорилась и вырвалась вперёд, буквально сбегая от предположительной лекции на предмет различия городских птиц, где все, обозначенные девчонкой, порой превращались в единое чёрно-серое пятно.       Сергей не отстал — он нагнал подругу, и несколько метров они продолжали идти в тишине. Марго принципиально не смотрела на него, опасаясь начала отложенной лекции. Собственно, правильно и делала. Сергей только и дожидался повода, да вот по пути почти до самого батора повода не предвиделось: только воробьи и голуби, редко — синицы — и попадались. Не на ком оказалось примеры приводить.       Марго рядом завозилась, расстегнула курточку и изнутри достала «кирпич» — блок белого хлеба, не завёрнутого даже в целлофановый пакет (или кулёк?). Сергей чуть помедлил, наблюдая, как Марго отцепила от корочки приставшие ворсинки от одежды, следом вгрызлась в уголок зубами.       Отчего-то вид подобного не столько вызвал голодные позывы, сколько вернул Разумовского к теме, какую они не раз поднимали за предшествующий месяц — к воровству.       — Может, стоит закругляться, как думаешь? — осторожно предположил Сергей. Марго, жуя откусанное, посмотрела на него и, когда смысл фразы дошёл до неё, уже не нахмурилась, а просто пожала плечами.       Прежде, чем ответить, Марго откусила ещё кусок, прожевала его, а Сергей за это время и вовсе подумал, что девчонка избрала теперь тактику игнорирования. Но нет, мазнув большим пальцем по уголку губ, она спокойно проговорила:       — Еда в столовке совсем паршивой стала, да и разве можно наесться половиной ложки, а? Или напиться чаем, который с проточной водой разбавлен до омерзительного состояния?       — Ты воруешь всегда почти сладкое, — напомнил тут же Сергей, указав на то, что аргумент «так себе».       — Иногда лапшу, — вяло парировала Марго. — Быстрая которая. Она сухой прикольная. Вместо чипсов.       — Иногда, — заострил её внимание Сергей, уверенно обходя словесный трёп-ловушку. Марго, поджав нижнюю губу, стушевалась и насупилась — на этот раз она замолчала надолго, и Разумовский понял: обиделась.       Но не говорить он об этом не мог, и, осознав уход за баррикады Марго, решил добить окончательно:       — Это ещё Олег не знает.       Марго остановилась, посмотрела на него, и Сергей стойко выдержал направленный взгляд. Баррикады напротив треснули. Убедился в этом Разумовский, когда девчонка вздохнула, закинула голову чуть назад и, перекатив её, вновь уставилась на него. Меж тем Сергей мысленно сам вёл внутри борьбу — с одной стороны, он понимал, почему Марго так поступала: в последние месяцы еда в столовке походила больше на спрессованный клей ПВА или заготовку папье-маше, чем на питательное нечто, да и обеды в школьной столовой полагались теперь только воспитанникам, какие в началку ходят. Но с другой… Это заработок таких же людей, которые пытаются так же выжить, и пускай Сергей не до конца разбирался в том, как всё было устроено в магазине «Перетлёнок», он полагал, что за украденное списывали с обычных продавцов.       «И чем они, собственно, провинились?..»       — Под удар попадают обычные рабочие, — решил поделиться логической цепочкой Сергей. Марго цыкнула и отвела взгляд в сторону. — Ведь с их же зарплаты снимают за твои кратковременные желания!       Марго уставилась на него исподлобья, а Сергей вдруг подловил себя на том, что звучал почти как школьные учителя или даже хуже — как директриса Л.И.       — Это их же заработок, — продолжал настаивать он.       — Тогда на, — вспылив, Марго пихнула в Сергея кирпич. — Хочешь — верни, Робин Гуд пернатый.       Сергей едва успел его подхватить, как Марго устремилась к батору на всех порах. Осмотрев огрызки на корочке, Разумовский протянул: «Ничего не поняла», оглянулся назад и поспешил нагнать подругу, да, почувствовав завывание в желудке, в котором ничего не было с утра, сам не сдержался — откусил также от корочки и вздохнул. Их разговор о воровстве повторялся постоянно весь прошедший месяц, и каждый раз он заканчивался одинаково. Впрочем, чего нельзя было отнять у Сергея — так это его настойчивости и занудства.       Потому, нагнав подругу уже у ворот, он передал ей кирпич и проговорил:       — Робин Гуд у богатых крал и бедным раздавал, а здесь получается другое: ты же у таких же крадёшь.       — Нестыковочка выходит, Холмс, — язвила Марго, а Сергей хмыкнул — серии про Шерлока Холмса они смотрели на «Пятом» утром по воскресеньям. В них ещё Ливанов по титрам играл. Марго закинула кирпич в рюкзак, вытащила из-под куртки ловким движением ещё украденного, которое разделило участь хлеба, и, закинув рюкзак на спину, продолжила:       — У продавцов и владельцев магазина есть родители, и они имеют заработную плату, так?       Сергей понял, к чему подводила подруга, но всё равно поспешил подтвердить очевидное:       — Так.       — А кто есть у баторцев? — Марго вскинула белёсые брови.       — Администрация детского дома, — важно начал Сергей, тщетно пытаясь увильнуть от очередной очевидной вещи, — хозяйственно-продовольственный блок.       — Мгм. — На вдохе подруга кивнула.       — Есть ещё вспомогательный персонал. — Сергей щёлкнул пальцами и указал одним на Марго, которая снова медленно кивнула с коротким «мгм». Разумовский вздохнул. — Еду нам выдают, а они на неё зарабатывают.       — Да. И благодаря деньгам у них есть выбор.       — Которого ты их лишаешь.       Марго вздохнула, надув губы. Сергей пояснил:       — Чем меньше зарплата, тем меньше возможностей выбора.       — А у нас его вообще нет, выходит, — огрызнулась зло Марго, и Сергей притих, позволив ей высказаться. Чем Снегирёва и воспользовалась:       — Нашу еду закупают, готовят, и она паршивая, Разум. Словно помои. Бим и то лучше ест, благодаря нашим усилиям, а он — собака. — Марго указала незанятой рукой в сторону, словно там сидела упомянутая животинка, за которой дети присматривали. Хмыкнув, Марго сделала глубокий вдох, сложила руки на груди и выдохнула:       — Потому неправильное сравнение выходит, товарищ Робин Холмс. У нас нет никого и нет возможности потому попросить нормального, а у них есть выбор. Хоть с малой зарплатой, но есть!       Сергей нахмурился, внутреннее бунтовало — что-то соглашалось, что-то нет.       — Но твои кражи… — всё-таки пошёл он на поводу у несогласной.       — Я всегда краду настолько, чтобы это было по мелочи. Хлеб дешёвый, лапша дешёвая. От десяти-тридцати рублей!       — Десять на тридцать и будет сорок, а там все сто!       Сергей хотел было продолжить элементарную арифметику, но смолчал, стоило Марго пригрозить ему пальцем.       — Всё, хватит! — теперь она точно разозлилась. Щёки едва покрылись пятнами от гнева. — Кончай мозг мне клевать! Что сделано, то сделано! — Марго подняла руки, но не сказала условной фразы, утверждённой Вместе как два месяца назад, потому Сергей выбирал — или ждать этой фразы, или продолжать «клевать» мозг. — Тем более, — всё-таки не сказала, а просто руки опустила, — я ведь с вами делюсь.       Переглянувшись, Марго ухватилась рукой за лямку, вскинула голову и окончательно поставила точку в разговоре:       — Тем более еда — базовая физиологическая потребность. Чтобы учиться и жить, нужно есть.       Снегирёва фыркнула и зашла за ворота батора, а вот Разумовский осмотрел улицу, пробежался взглядом по около-острым узорам наверху ворот и, глянув ей вслед, точку ставить не пожелал. Потому…       — Вообще, — нагнав её уже на пороге, затянул он, — никогда не поздно вернуть и раскаяться.       — Ра-зу-мов-ски-и-и-ий…       «О, ну всё, край»       —…сейчас я возьму и пошлю тебя на все четыре стороны, хочешь?       — Почему только на четыре? — парировал он с ехидцей на её злобный тон.       — Ну хочешь, на все шесть измерений, а? — сурово выдохнув, пробубнила она, но повторить тон друга не получилось.       — Ма-ло-ва-то взяла, — растянул Сергей голосом знатока. — В скандинавской миров и то десять.       Рядом раздалось фырчанье. Что ж… Если Сергей не мог отговорить Марго от краж, то довести её он вполне мог, чем, собственно, и занимался периодически последний месяц.       Оказавшись в холле батора, оба воспитанника продолжили пререкаться, постепенно отходя от миров Скандинавской мифологии к мирам Звёздных Войн, где измерений было меньше, зато систем в галактике — многим больше, а значит, и возможностей для дальнего путешествия автостопом по Галактике, какое пожелала в красках устроить Сергею Марго, больше.       Батор встречал детей пришибленной тишиной, какую воспитанники заметили уже на подходе к медицинскому блоку. Обычно баторцы избегали это крыло: близкое к кабинету директора, но более того — близкое к медицинскому — оно нагоняло ужас на многих одними словосочетаниями «проба манту» или «медицинско-психический осмотр», но у Сергея и Марго была веская причина. И имя этой причины — Олег Волков, который словил простуду и не мог выкарабкаться уже как месяц.       — Странно тихо, не находишь? — осторожно проговорил Сергей, скользя взглядом по пустому коридору.       — М? — Марго метнула к нему голову и, сообразив, также присмотрелась, после кивнула:       — И правда. Может, Олег чего знает? — Она глянула на Сергея без бывалой задоринки.       — Да, пожалуй, пойдём.       Марго направилась в крыло, где обычно была карантинная комната, сделанная из бывшей карцерной. Сергей помедлил. Он осмотрел коридор ещё раз и заметил, как с центральной лестницы сошла фигура, которая медленно покрутилась и вскоре повернулась к ним. Стоило незнакомцу приблизиться, как Сергей с удивлённым «Олег?» направился навстречу.       Фигурой и вправду оказался Олег. Побледневший и ослабший за время лежания в блоке, он выглядел сегодня почти как пару недель назад, когда старая врачиха сказала, что только начался пик заболевания. Сергей и Марго тогда к нему не ходили, только закидывали окно камушками с внутреннего двора и драпали, когда выглядывал не он, а врачиха.       Сергей, уже улыбнувшийся, вдруг помрачнел. Волков сегодня выглядел хуже. Сжимал челюсти, отчего на лице играли желваки, да и одет он был, словно намеревался пойти на улицу. Олег остановился напротив, скользнул взглядом вбок, а по тихим шагам Сергей догадался — друг выжидал, пока подойдёт Марго. Тогда он заговорил. Дрожащим голосом.       — Долговато вы.       Сергей скосил взгляд на Марго, припомнил их разговор и ограничился коротким:       — Задержались.       «Если Марго захочет — она сама обо всём расскажет», — всегда настаивал Сергей, не желая становиться предметом раздора и стукачом между двоих. Тем более… Сейчас его занимало нечто куда более важное, чем воровство, а именно — состояние Олега.       — Эту неделю в баторе мы не ночуем, — озвучил вдруг Волков.       Сергей удивился. Марго выдержала солидарность с его реакцией, только ляпнула ещё короткое:       — Что?       — Это, — Олег осмотрел одного, другую, — ради вашей безопасности. И я ваши вещи собрал.       — Зачем? — не понимал Сергей.       — Мы будем жить в китризке.       — Олег, — Сергей моментально помрачнел, — она не приспособлена для долгого житья.       — Приспособим.       — Там летом было нормально, а сейчас холода пойдут, — настаивала Марго, но Олег ограничился таким же коротким:       — Приспособим.       Сергей совершенно потерялся и не понимал, что, к чему, зачем. Олег отвернулся со словами:       — Идём, потом поясню, — и Марго не выдержала:       — Нет! — громко прикрикнула она. — Поясни сейчас!       Сергей ткнул её локтем в бок, тогда Марго сбавила обороты, дождалась, пока Олег повернётся к ним, и продолжила тише:       — То ты лежишь в медблоке, то сейчас встаёшь и вынуждаешь нас отправиться в неприспособленное для житья место! Тем более! — Она указала рукой на его сумку. — Я не хочу спрашивать, как ты в девчачий блок пролез! Будучи больным.       Олег и Марго почти с минуту буравили друг другом взглядами, после Волков покосился на Разумовского, который на это сложил руки и покачал головой.       — Я согласен с Марго, Олег.       Краем глаза он заметил, как подруга удивлённо уставилась на него.       — Что случилось? — спросил Сергей, предпочтя сделать вид, что не заметил ее взгляд.       Олег не отступил. Сергей вздохнул — порой его скрытность, помноженная на упрямство, создавала такие стены-баррикады, против которых не могли пробиться ни учителя, ни воспитатели, куда уж пендитному Сергею и болтушке Марго. Как и сейчас. Олег не ответил на вопрос, зато бросил другое:       — Можете остаться. Я буду жить в китризке. Один. Составлю Биму компанию.       Волков хмыкнул. Побитые губы расплылись в озлобленном, будто уязвлённом оскале. Олег отвернулся и направился обратно в холл, через который можно было выбраться на улицу. Сергей и Марго переглянулись, посмотрели ему вслед, затем Снегирёва протянула:       — Да чтоб тебя черти над Невой поносили…       И бросилась вслед с громким «Олег!». Сергей, представив чертей над Невой, всё-таки улыбнулся — забавно выходило — и поспешил также нагнать друга.       — Хорошо! — пошла на мировую Марго, поравнявшись с другом. — Картонки на магазинах поищем, чтобы сквозняки перекрыть. Обои вряд ли. Но огонь ты разжигаешь. — Марго посмотрела на Олега, но Сергей также приметил, как взгляд её невольно его коснулся. Тогда свой Сергей отвёл — говорить о том, как он чуть в первый день не подпалил китризку, никто не стал.       — В твоём воровском найдётся лапша? — ехидно произнёс Олег, моментально приковывая к себе внимание Сергея.       — Найдётся, — без задней мысли ляпнула в ответ Марго и то-о-олько потом до неё дошло. Большими глазами она уставилась на Олега.       — Что? — после минутного молчания слабо, но с язвинкой протянул он, оглядев Марго и Сергея. — Думали, если в медблоке валяюсь, ничего не видел, не замечал, а?       Марго надула губы и замолчала. В свою очередь Разумовский посмотрел приметливо на Олега, хмыкнул от иронии — ещё один его козырь против воровства только что испарился — следом попросил:       — И давай сумку. — Он протянул руку.       Олег, посмотрев на него, без лишних слов передал вещи Разумовскому. Спустя пару минут Вместе покинули здание батора.