Батор

Вторая фаза: Верность наполовину

Январь 2007 года

      Санкт-Петербург плакал, и вкус его слёз отдавал преснотой вперемешку с воздушными примесями. Падающий с обычно-серого неба мокрый снег царапал щёки, затвердевал на пёстром шарфе и оседал в собранных в хвост волосах, не покрытых шапкой. Сергей поёжился — не то, чтобы ему было холодно, скорее погода нагоняла определённую тоску. Из-за неё множился внутренний лёд, и с ним наоборот было покойней: будто в одночасье притуплялись эмоции, прояснялось сознание и застывал момент, виденный здесь и сейчас.       Момент — когда люди идут по плаксивому Питеру, раскрывая преимущественно чёрные или серые широкие зонты. Под некоторыми укрывались парочки: пожилые и молодые — и средь этого моря серости вот-вот мелькнёт что-то пёстрое. То ребёнок, одетый во всё яркое-яркое, побежал, держа детскими ручками цветастый зонт. Взгляд Сергея как раз зацепился за девчушку. Она усиленно держала руками зонт в цветах радуги, пробежала немного по улочке и замерла у огромной-огромной лужи. Идущая позади мать не успевала, и её крики были слышны через гомон улицы. Останавливать ребёнка было поздно.       Это же лу-у-ужа!       А для дитё скорее целое море неизведанного и непонятного с вечными вопросами, а как оно появилось, а почему на сером асфальте и что будет если…       Хоп!       Ну вот и проверила. Розовые сапожки оказались почти в центре, грязная вода стекала по ним, и счастье у девчушки было такое, что в пору и самому улыбнуться. Сергей поёжился от тронувшей его теплоты, слегка втянул голову в плечи и, будто резонируя с чужим счастьем, также тепло улыбнулся.       «Лужи».       Просто лужи.       Для кого-то они целый мир, а для кого-то… всего лишь источник грязи.       Из толпы серости выбралась такая же серая мать. Она замерла у края лужи, в центре которой, поднимая брызги, топталось её чадо, и нет-нет, да смотрело на родительницу, ожидая чего-то в ответ. Сергей внимательно наблюдал, выстроив в голове шаблон дальнейшего действия, и сильно удивился, когда мать присоединилась к ребёнку. Теперь обе стояли посреди грязной воды, и как-то разом серая родительница заиграла красками, пускай и одежды её полнились чернотой.       Дочь засмеялась, поднимая больше брызг, мать рядом улыбнулась и протянула ей руку. В ответ ребёнок заупрямилась — она побежала дальше по лужам, стараясь запрыгнуть в центр каждой, и матери ничего не оставалось, как нырнуть дальше в серую толпу следом за проказницей. Лишь чуть позже Сергей приметил, что обе пошли на мировую и всё-таки сцепили руки вместе. Вслед им Разумовский глядел с доброй улыбкой и толикой зависти: со времён попадания в батор и до сегодняшнего дня никто так и не заинтересовался им, чтобы усыновить.       «Плохо ли?»       Семья свернула с улицы, и Сергей подставил лицо царапающемуся дождю, повторяя вопрос снова и снова. С одной стороны — конечно, плохо. Всем детдомовцам всегда хотелось обрести семью, даже тем, кто внешне показывал нежелание и выказывал его словами, ведь батор — детский дом — не способен дать воспитанникам того тепла, воспитания, заботы, наставничества, какое создавалось в нормальных семьях, прошедших отбор у опеки. В них обустраивалось место с личными границами, уважением к ним и выбором и имелись люди, способные дать воспитаннику детство, научить жизни и поддержать, взяв на себя «взрослой» ответственности.       Такие люди у Сергея были: Марго и Олег стали самыми близкими — такими, каким не страшно доверить спину или всякие тайны. «Почти все тайны, правда», — поправил себя Разумовский, припоминая сны, пропахшие мраком, дымом и копотью. Предупреждая падение в ожидающий смиренно этого ужас внутри, Сергей покачал головой: с появлением Вместе тьмы стало меньше, и это стало подобно исцелению. За три года знакомства они пережили всякое, и каждое «всякое» скрепило их дружбой, о какой рассказывали Сергею мать с отцом, о какой он читал в книгах и о какой одно время мог только мечтать. В жизни всё было сложней, как и поверить в существование подобной, почти «братской» дружбы, но, как оказалось, бывает и такое…       Однако могли Вместе заменить семью?       Сергей опустил голову, вытащил из кармана руку и провёл по влажному лицу, на котором осевшие крупицы мокрого снега уже постаяли, затем прошёлся по распушившимся рыжим волосам, приглаживая, и оглядел улицу. С уходом той необычной семьи — матери и дочери — она полнилась привычной для города серостью и угрюмостью от лиц блуждавших прохожих. Никто не улыбался, не смеялся, не поднимал головы от асфальта.       Мрачно.       И сыро.       Сергей вдохнул, припомнил собственный вопрос и покачал головой: нет. Заменить Вместе семью не могли, ведь дети не могут исполнять функции родителей по отношению к другим детям. А вот как брат или сестра могли быть. «Но это иное. Не то. Семья — это… другое», — лучшего определения Разумовский быстро не подыскал, да и оно показалось ему достаточно ёмким, чтобы охватить всё буйство противоречивых чувств, возникавших со словом «семья».       Позади скрипнула дверь, и он моментально задавил размышления, поворачиваясь. Олег выглянул наружу, качнул головой и скрылся внутри, тогда Сергей зашёл следом. Оба оказались в парадной старого дома, каких в Санкт-Петербурге было много. С высокими потолками и старыми лестницами, парадная отбрасывала старостью и затхлостью к прошлому города, задокументированному теперь в учебниках истории и хронологии. В доме, куда наметил вылазку Олег, ещё и сохранились старые лифты: скрипучие, с кабиной, они двигались по поржавевшей шахте, которую по кругу огибала старая-старая лестница с треснутыми и отколотыми ступенями и такими же треснутыми деревянными перилами.       Сергей тряхнул головой, отчего собранные в хвост волосы перекинулись вперёд, и он подумал над тем, что надо бы их обрезать — пожалуй, до небольшого хвостика или до каре, где собирать только передние пряди. Взгляд заинтересованно побежал по высоким бирюзово-голубым стенам, вернее, по трещинкам на них — они тянулись везде и нарушали выложенные и выписанные рисунки.       — Пойдём, пока консьерж не вернулась, — свистнул ему Волков и уже потопал наверх по лестнице.       Сергей задержался. Он в последний раз осмотрел парадную, обнаружил чуть сбоку пристроенную и относительно новую каморку консьержи. В ней горел свет, на столе были разложены толстый и уже разлезшийся журнал с кроссвордами, дымилась кружка с чаем, а старый телевизор шипел и мигал, заглушая речь диктора новостной передачи. Шаги Волкова отдалялись, и Разумовский опомнился. Он кинулся по лестнице следом.       Вместе забрались на самый последний этаж. Олег направился тут же к лестнице, ведшей на крышу и, поднявшись, принялся осматривать небольшую покрашенную в тон стенам дверку.       — Думаешь, не закрыто? — с сомнением подал голос Сергей, посмотрел вниз и глянул обратно на Олега.       С его стороны донёсся щелчок. Волков хмыкнул.       — Теперь открыто.       Жёсткий замок был снят с крепежей, затем Олег принялся открывать дверь, да та отозвалась протяжным скрипом. Подхваченный стенами, он эхом устремился вниз, отчего Вместе замерли и переглянулись.       — Н-да, — коротко буркнул Волков, забираясь основательно на крышу. Сергей бросился за ним, не желая знать, слышал ли кто этот скрип или нет.       Так оба оказались… почти на крыше, а точнее в помещении, через которое можно было выйти на неё. Здесь явственнее слышался стук тяжёлого снега, да вроде где-то ворковали голуби. Вероятно. Олег достал знакомый фонарь, одолженный у Марго, и с вспыхнувшим огоньком где-то наверху захлопали крыльями. Сергей вскинул голову, Олег также, и в блёклом свете фонаря замерцали маленькие глазки пары пернатых. «И правда, голуби», — улыбнулся Разумовский.       Свет пропал с них, Волков устремился дальше — его тяжёлые шаги почти дополняли эхо от стука дождя.       — Что мы здесь делаем, Олег? — вновь поинтересовался Разумовский.       Вопрос этот поднимался с самого начала, как друг перехватил Сергея после смены в компьютерном клубе, но до сих пор последний так и не получил внятного ответа. Всё ограничивалось…       — Сейчас.       … А ещё «потом».       Олег прошёл почти до самого окна, чьи деревянные переборки создавали иллюзию цветка, там свернул в сторону и скрылся за нагромождением старых ящиков — Сергей бросился следом. Не сильно ему хотелось оставаться один на один с темнотой.       Паутина свисала практически везде и дополнялась изредка перьями, пухом и веточками — мусором, какой оставался от недостроенных или разворошённых другими засланцами-пернатыми гнёзд.       — Сюда редко заходят, — почти очевидное пробормотал Сергей, пытаясь скорее как-то нарушить тишину, пока Олег всё метался по пространству у стены.       — Конечно, это же крыша.       «Ну да, логично», — смущение за очевидность тронуло промёрзшие щёки. Разумовский шмыгнул носом и замер почти напротив Волкова — друг проходил медленно с дощечки на дощечку и на каждой останавливался, ставил стопу носком в неё и начинал стучать. Сергей больше не стремился разрушить тишину, хотя признался: на грязной крыше в обступающем мраке он чувствовал себя неуютно, а ещё появилось ощущение, будто какая насекомая дрянь заползла за шиворот. Хотелось передёргивать плечами, потирать затылок или чесать невозможно зудящий нос.       Олег перешёл на следующую деревяшку, повторил процедуру, и вдруг звук ударов раздался глухим. Словно эхом. Волков и Разумовский переглянулись, улыбнулись друг другу — только Олег с явным облегчением, а Сергей больше с непонятливой, выказанной из поддержки.       — Дуй в сторону.       — М? — не понял Сергей.       — В сторону. Заденет, — Олег кивнул, и, оказалось, друг стоял как раз на той дощечке.       Серёжа отступил, подошёл ближе, тогда Олежа передал ему фонарь с коротким «посвети» и припал к полу. Разумовский притих, заинтересовавшись, только держал инструмент как можно ровней, пока Волков принялся выдёргивать деревяшку. Та поддалась не сразу — Олег дёргал несколько раз и лишь на десятый с громким «кряк» она отстала от пола.       — Н-да, — повторил Волков, осматриваясь.       Где-то громче заворковали потревоженные голуби. Сергей посмотрел в их сторону, прислушался к окружающему шуму, однако пока всё было спокойно: только голуби, дождь и пришибленные шумы улицы.       — Могут поймать, — тише проговорил он, скользя взглядом по темноте.       — Могут, — согласился Олег, и Сергей глянул на него — друг припал практически к полу, а рукой, опущенной полностью в образовавшуюся дыру, искал что-то там. — Но скоро уйдём. И… Ага.       Волков вытащил изнутри коробку, а Разумовский почти дрогнул — с неё на руку перебрался жирный паук, который живо побежал по спортивке. Олег сначала поставил на пол найденное, после щелчком отправил тварь куда-то в темноту, и, глянув на Сергея, хмыкнул.       — Успокойся, — сухие губы дрогнули в улыбке, — он испугался больше твоего.       — Знаю, — фыркнул в ответ Разумовский, чувствуя, как теплота стыда тронула уши, и, опасливо поглядывая то на темноту, то на дыру, присел ближе к Волкову.       Так оба расположились на корточках перед коробкой, только Олег сидел так, что пятки его не отрывались от пола. У Сергея так не выходило, он сразу как пытался, так начинал заваливаться то вперёд, то назад, потому и сидел он… обычно. Волков, всегда отпускавший по этому поводу комментарии, сейчас подозрительно не заметил позы Разумовского. Всё его внимание было приковано к коробке, и Сергей, осмотревший её, приметил, как пальцы друга слегка подрагивали, а глаза темнели.       Что бы там ни находилось, оно определённо было важно для обычно немногословного друга, потому Сергей не мешал Олегу и терпеливо выжидал, пока его, наконец, посветят в тайные причины нахождения на чердаке, пронизанном пауками, пылью и стариной. Разумовский не выдержал и почесал нос — вот тебе и аллергия на пыль! И пока он пытался как-то справиться с зудом, Олег расправился с коробкой.       Внутри также всё полнилось пылью. Сергей подсветил раскрытую находку: лежало в ней немногое — какие-то сложенные, по виду, вроде, ценные документы, смятые купюры, монеты, одна из которых была жетоном питерского метро, кулон в виде клыка или когтя, поверх которого морда зверя блестела под спущенным светом. Олег отставил это почти небрежно и снизу достал книгу. Треснутые, полные царапин сухие пальцы уже почти не ребёнка провели по её обложке, смахивая пыль, затем — по потресканным узорам. Её страницы желтели, а название почти не прочитать, но то, как Олег смотрел на эту вещь, Сергей запомнит надолго. Обычно тёмные глаза сейчас просветлели и будто наполнились влагой, на губах застыла удивительно тёплая улыбка. И Разумовский поёжился, не мешая, только чувствуя себя свидетелем тайны, а, быть может, сокровенного души.       Молча Олег открыл книгу, и из неё достал несколько фотографий с разных страниц: такие же старые и треснутые с ликами разных людей, где многие носили длинные в пол одежды и укрывали лица. Сергей начал заваливаться назад, но Олег успел перехватить его со смешком, так оба сели основательно на пол, и тогда Волков принялся пояснять:       — Семья моя, — коротко и ёмко.       Разумовский дрогнул.       Олег поставил книгу с верхней фотографией так, чтобы друг увидел. На ней была изображена семья — молодой мужчина с шапкой в виде трапеции и исшитой по кругу узорами, и женщина рядом в костюме, закрывающем тело, и в такой же шапке, от концов которой спускалась полупрозрачная ткань. Сергей улыбнулся, находя нечто схожее в увиденных лицах и лице рядом, что продолжало сохранять спесь щемящей радости.       — Я думал, у вас не приняты фотографии, — ничего умного, кроме этого, Сергей так и не придумал, отчего ощутил, как лицо совсем залила краска в дополнение к продолжавшему зудеть носу.       — Приняты, только не показываются. — Олег перевернул фотографию, и оказалось, что на её обороте тянулось древо.       Сергей отвлёкся от мыслей, заинтересовался и узнал в нём такое, какие делали школьники на общих уроках Истории: родословная семьи, как творческий проект наследия. Разумовский припомнил и обиду, ведь о своих родителях и, более того, других родных он уже не помнил, но ведь бывали ситуации хуже. Воспитанники, как Снегирёва, и о родителях не знали, потому баторцам на подобных уроках было, как минимум, неуютно.       — Мать их сохранила, когда с юга бежали. Записала. — Олег перелистнул на следующую фотографию, куда более старую и жёлтую, где сидели мужчины в национальных костюмах, перевернул, и там оказалась следующая часть древа-мозаики. — Вот и всё, что осталось от семьи.       На вдохе Волков осмотрел исписанные квадраты с датами жизни и короткими приписками, а Разумовскому стало худо от собственной беспомощности. Слова друга о семье трогали и его, и Сергею хотелось выразить поддержку, но все слова казались какими-то глупыми, жесты — нелепыми, а там Олег и вовсе спрятал фотографии обратно в книгу, в какой Сергей, наконец, признал священное писание Коран.       — Пойдём. — Олег спрятал книгу обратно в коробку, закрыл её, как и поставил на место доску, которая ответила омерзительным звуком, после поднялся, подхватывая найденное, и хлопнул Сергея по плечу.       Разумовский не спешил. Он осмотрел пространство, поднялся и поймал себя на смешанных чувствах: увиденное сегодня — высший акт доверия, оказанный ему Олегом. Пускай друг и не говорил многое, по взгляду, жесту и трепету Разумовский понимал, что на самом деле значили подобные вещи — это память и последнее, что связывало с давно ушедшим прошлым, какое не вернуть. И собственное откликалось пониманием. Для Разумовского последней, пусть и едва целой, нитью с прошлым являлась книга об искусстве, доставшаяся ему от матери — шкеты раздербанили её в первый месяц жизни в баторе, а Сергей упрямо восстановил по кусочкам, как самое дорогое и близкое. На страницах пособий между иллюстрациями Боттичелли стояли каракули приписок и заметок — разными почерками, какие делали и отец, и мать, а на одной из страниц содержались и подарочные слова. Сергею нравилось думать, что с них началось знакомство его родителей…       «И ведь он мог забрать их один», — мысль, мелькнувшая на задворках сознания, была вытащена с них и раскручена, и вместе с полным осознанием пришла большая теплота и одновременно укол совести.       Тайник, оставленный Олегом до прихода в батор, стал общим на них двоих, вот только мог ли Сергей оказать ответное доверие и рассказать о самом сокровенном, что мучило его со времён попадания батор и сначала было красивой сказкой-спасением, после — чудовищным ужасом, поджидающим в темноте?       Сергей подкинул фонарь, поймал его и навёл на темноту, где разогнал её и услышал новую партию потревоженных звуков копошения птиц — очевидно, здесь гнездилась не одна пара.       — Чего ты? — фыркнул чуть дальше Олег. — Бабайку увидел?       Разумовский от иронии хмыкнул и покачал головой — бабайка ютилась не там.       — Быть может, — уклонился от ответа Сергей и посмотрел на него. Олег вернул себе бывалое улыбчивое состояние и стойкость, при которых ничто не отбрасывало на то, какие эмоции вызвала у него находка.       Сергей осмотрел тёплые глаза друга, лицо, полные пыли и грязи волосы, и такую же грязную зимнюю одежду. Возникшая на мгновение решительность столь же быстро была задушена — не время. Разумовский был не готов разделять свою тайну, пока она оставалась лишь его полем сражения.       — Пойдём. — Олег качнул головой к выходу. — Нам ещё Марго на Владимирской перехватывать.       — Да, верно, — Сергей отрывисто кивнул и поспешил нагнать его. Оба продолжили идти к выходу с пыльного чердака, да только у Разумовского снова зачесался нос и возникло желание точно по приходу в каморку искупаться. Если воды достанется.       Уже на этаже Сергей отдал Олегу выключенный фонарь и поинтересовался:       — Ты скейты где оставил?       — На заднике. Там и выберемся — скорее, консьерж уже пришла.       Внизу, действительно, хлопнула дверь, и громче раздались слова из какой-то драмы. Сергей и Олег подошли к перилам, глянули вниз и улыбнулись — пожилая охранница парадной и знающая всё и всех сидела на «базе».       — Да уж. — Олег улыбнулся шире. — Но ничего. Пойдём.       Переглянувшись, оба тихо направились вниз, и Сергей всё думал о тайнах и о семье, а ещё об их Вместе — проблема доверия вставала перед последними, как никак, но… Олег не торопил его, как и сегодня Сергей не просил его намеренно. «Потому всему своё время», — фраза чуть успокоила Разумовского, и он сосредоточился на том, чтобы как можно тише покинуть дом.       И, увы, тихо не получилось — Сергей всё-таки чихнул от аллергии.