Батор

      В Баторе никто никогда не заикался о том, что такое «психологическая» помощь. Говорили только о психиатрии, вернее, ей угрожали воспитанникам, проявляющим слишком бурные эмоции, и таким, с которыми не могли справиться воспитатели. Оговорочка: братвы, какая не покушалась на воспитателей, это не касалось. И касалось тех, кто доставал шнурей, не желавших возиться с детьми и как-то с ними справляться.       Сергей никогда не видел воспитанников, отправленных в психиатричку, но Марго видела и говорила об этом неохотно, либо коротким «лучше не попадать», по той же причине на плаксивые эмоции она была не способна. Так мифы и легенды вокруг «белого заведения» плодились, тревожность Сергея множилась, и именно по её причине он когда-то вышел на первую психолога.       Успокаивал себя Разумовский тем, что она — психолог, а не психотерапевт, не собиралась засовывать его в дурку и вешать смирительную рубаху. Да и в какой-то момент вести битву в одиночку Сергей более не мог: наступил он тогда, когда всю ночь провёл вынужденный заставлять себя не спать — стоило сомкнуть глаза, как из мрака на него сначала смотрели пылающие рыжие глаза, после раздавался вороний крик и хлопанье крыльев с лязгом о металлическую клетку.       Кто-то скребся по полу, обходил во мраке и постоянно кричал и кричал — не то человеческим, не то птичьим голосами.       Кому-то было больно.       Одиноко.       И страшно.       А из-за этого веяло злостью. И так по кругу.       Эти ощущения Сергей чувствовал, как свои. Они пытались утянуть его на дно, опустившись на которое он знал, что, быть может, у него не хватит сил подняться. Потому он пытался сражаться, пока на то были силы. Тогда под утро стало только хуже: видения из сознания перешли в комнату батора, где ожили тени комнаты, звуки её и даже запахи.       Пахло гарью и пеплом.       И словно не было лежащего на противоположной кровати Олега и на других — Миши и Гарика, с которыми они как год делили общую комнату. Оставалась лишь тьма, где неизменно горели и вспыхивали жуткие, полные хаоса и боли глаза.       После той ночи Сергей решил действовать и разобраться пока сам. Так в его жизни появились сеансы с Алевтиной Валентиновной. Познакомились они случайно: женщина, как и другие приходящие специалисты, попросила разрешения оставить несколько визиток на стойке у них в клубе. На ней всегда лежало много разномастного барахла: то устаревшие листовки с баров на скидки, то рекламки музеев, магазинов одежды и прочих магазинов, а белые помятые визитки психолога лишними не стали, и Сергей, долго думая, всё-таки взял одну.       Окончательно на первый сеанс он решился не сразу, а тогда, когда у них в пригороде Разумовский не отыскал ни одного штатного специалиста и закончились объявления. Многие остальные психологи по ним требовали явку родителей либо уполномоченных по праву опеки, отказывались проводить сеансы в полной анонимности… Словом, та ещё задачка найти хоть одного подходящего хотя бы по правилам анонимности для выходца из детдома, и визитка Алевтины Валентиновны стала почти спасительной.       Вот только сеансы с ней пока не сказать, что помогали — тревожность продолжала есть изнутри.       Сергей старался не смотреть на относительно молодую женщину, сидевшую по другую сторону от стола. Взгляд он прятал ни то в руки, ни то осматривал небольшой скромный кабинет Алевтины Валентиновны, где по стене позади придавливали закованные в рамки сертификаты, а на противоположной высились шкафы со специализированной литературой. Пахло тут так же: старостью, листами и книгами, редко — чаем, когда психолог предлагала. Предложила и сегодня, но Разумовский отказался. Потому на столе перед ним стояла вода в старом фарфоровом стакане. К ней он пока не притронулся.       Воспитаннику в принципе за около пяти сеансов так и не удалось заставить себя расслабиться и попытаться почувствовать себя готовым рассказать всё и говорить открыто — хотя бы не о кошмарах, а о постоянных страхах внутри, напряжении. За это он чувствовал вину, какая ещё сильнее расшатывала бушующую внутри тревожность. Получался и правда замкнутый круг.       — Простите, — пробормотал Сергей, прикрывая глаза. — Я не уверен, что и сегодня смогу ответить.       — Всё в порядке, — тут же мягко и тягуче отозвалась Алевтина Валентиновна, и ядовитое подсознание упрекнуло, что вот в порядке как раз ничего и не было. Психолог мысли, к счастью, пока не читала, потому продолжала говорить спокойно, практически не настаивая на разговоре и на инициативе пришедшего за помощью:       — Это всегда непросто, говорить о том, что тревожит, потому я понимаю Вас и буду ждать столько, сколько потребуется.       Сергей дёрнул уголком губ — «столько, сколько у него хватит денег с зарплаты администратора». А Разумовский тратил почти всю её, говоря Вместе, что продолжает работать в «Спутнике» за знания. Необходимость врать близким вновь подлила масла в тревожность, и Сергей, мельком глянув на психолога, которая ответила ему на внимание лёгкой улыбкой, отвернул голову на рабочий стол, установленный у зашторенного полупрозрачного окна. Взгляд медленно скользнул по всяким вещам на нём: стопке листов, подставке под ручки, сложенным чуть сбоку книгам, все как одна отбрасывающим к какой-либо теме по психологии. Сергей уже понял, что Алевтина Валентиновна много читала специализированной литературы, и осознание этого повышало уровень доверия к ней, вот только язык не развязывало.       Стоял какой-то блок.       Внимание Разумовского привлекла висящая на лампе подвеска в виде ворона, раскрывшего крылья, но долго смотреть на него он не смог — припомнился кошмар, тогда Сергей посмотрел на стоявшую боком рамку. Изображённая на ней более молодая Алевтина Валентиновна держала в руках диплом, а рядом с ней возвышался мужчина, очевидно, какой из университета. И если психолог улыбалась, — счастливо и тепло — то незнакомец отличился угрюмостью, от которой захотелось отвернуться и забыть.       — Это Вениамин Самуилович, — вот теперь точно Сергей отвернулся, — один из преподавателей на факультете психологии.       — Простите, — пробормотал Разумовский, крепче сжав руки.       — Всё в порядке. Если позволите, я могу рассказать больше.       Сергей внимательно глянул на Алевтину Валентиновну, на возрастные лёгкие морщины и лучистые сизые глаза, после призадумался: раз он не мог пока говорить о себе, быть может рассказ психолога о фотографии и хмуром мужчине поможет отвлечься и развязать ему язык? «А вдруг», — с такой мыслью Сергей кивнул.       — Вениамин Самуилович Рубинштейн, — с лёгким веянием ностальгии и теплоты затянула Алевтина Валентиновна, — читал курс психологии экстремальных ситуаций и выживания в таких, да так интересно, хотя для этого человека несвойственно, что по его предмету я после защитила выпускную квалификационную работу.       Сергей вновь обратил внимание на фотографию — он пока не мог представить, чтобы угрюмый человек с фото мог как-то заинтересовать улыбчивую студентку курсом лекции. Верилось и правда с трудом.       — А что за тема? — тихо спросил Разумовский.       Не то чтобы он многое знал о системе обучения в университетах, но девятый класс обязывал хотя бы поверхностно быть в курсе основных направлений. А поиск психологов по форумам и объявлениям дал общее представление о том, что факультет психологии в Санкт-Петербургском государственном университете являлся одним из двух старейших в России, где начали преподавать психологию как науку, требующую изучения и внимания. Именно психологию, а не психиатрию.       — Мы рассматривали компонент воли человека как основной инструмент по борьбе с психологическими проблемами и как параметр психологической устойчивости, — Алевтина Валентиновна медленно выдохнула, — также определяли, как кризисная ситуация влияет на неё, и способна ли она меняться у человека со временем.       — И к чему пришли? — Сергей глянул на психолога, и на этот раз ему не захотелось отвести взгляда, даже когда специалист отвела свой от рамки и глянула в ответ.       Алевтина Валентиновна помедлила с ответом. На мгновение её взгляд потемнел, выдавая глубокую задумчивость, какую подтвердил и чуть более глубокий голос, когда она начала пояснять, вспоминая при этом:       — Воля включает в себя по большей части мотивационный фактор, который в свою очередь ложится в основу выработки определённого поведения, а за ним — и реакции на экстремальные ситуации. Это становится механизмом, но не автоматическим. Ведь не все критические ситуации возможно подвести под один шаблон реакций.       Сергей нахмурился, тщетно пытаясь уловить суть, и был пойманный на эмоции замешательства, оттого Алевтина Валентиновна пояснила:       — Для специалиста-пожарника, годами задействованного в устранении пожаров, процедура тушения и действия в таких ситуациях является практически штатной из-за повторения и систематического её прохождения. Здесь можно даже сказать о том, — она вдохнула, помедлив, — что воля приобретает свой третий компонент — способность к самоконтролю и регуляции своей реакции на вызовы.       — В таком случае, для обывателя это будет критической ситуацией, где не будет шаблона действий? — предположил Сергей, начав постепенно улавливать суть.       — В некотором роде, — улыбнулась она. — Скорее у обывателя преобладающим будет критерий мотивации, он оттянет на себя весь волевой фактор, когда как у пожарника из нашего примера будут все три фактора — побуждение, мотивация и самоконтроль — действовать в единой равнозначной связи.       — А значит, и преодоление ситуации будет более… хм… эффективным во втором, а не первом случае.       Алевтина Валентиновна не ответила, из-за чего Сергей ощутил очередной укол тревожности и то, как вспыхнули щёки — умничает тут со специалистом, которая не один курс окончила, куда ему до неё?..       — В рамках моей работы мы не говорили об эффективности, Сергей. — Голос не отличился укором или желанием уязвить и вырвал из акта «поедания себя» Разумовского. — Мы рассматривали, как экстремальная ситуация учит человека искать баланса — либо он продолжает стоять лишь на мотивации, либо психика срабатывает таким образом, что намеренно устанавливает баланс.       — Такое возможно не подготовленным? — удивился Разумовский.       — Да. Редкие случаи, но бывают. И выход из них бывает разным. Намечаются две тенденции, — специалист перевела дыхание, — либо из-за слабости воли появляется новый блок, психика предпочитает забыть эту ситуацию по прошествии и устанавливает единственно-верный шаблон поведения, либо из-за силы воли организм помнит и в случае идентичности ситуаций человек сохраняет за собой контроль и легче проходит повторившееся событие, пускай оно может быть и критическим. А сила воли зависит прежде всего от психической устойчивости и… пожалуй, типа личности.       «Мгм», — Сергей помрачнел. Вроде понятно.       Хотя, по правде, — нифига не понятно.       Алевтина Валентиновна улыбнулась и вновь с готовностью пояснила:       — Допустим, Ваш пример, Сергей.       Разумовский поймал себя на том, что неосознанно напрягся — притихшая в процессе разговора тревожность дала о себе знать холодом где-то в животе, однако желание узнать и рассмотреть ситуацию на примере превысило страх, потому он обратился к следующим словам специалиста всем слухом и не стал её останавливать:       — В какой-то момент времени с Вами произошла ситуация, которая поставила блок на психике и событиях. Скорее, Вы не помните её, но может помнить ваше тело и сознание — это может быть ситуация и событие, в момент наступления которых вы приобрели опыт и знания — такие, какие зафиксировались в памяти как единственный шаблон поведения.       — То есть… — прервал её Сергей и замолчал. Специалист не продолжила, тогда воспитанник принял это за невысказанное предложение закончить мысль, — если совпадут условия того события, из-за какого появился блок, велик риск появления и повторения той реакции.       — Всё верно, — Алевтина Валентиновна кивнула. — Потому важность преодоления такого блока и зажима кроется не столько в ликвидации тревожности, какая появилась как побочное следствие того критического эпизода, сколько в необходимости исправить заложенный шаблон и обрести способность к самоконтролю над идентичными ситуациями в будущем. И, как следствие, приобретение опыта и сильной воли. Ведь доподлинно, — она села удобнее, — мы не можем быть уверены, какая реакция организма была выбрана ведущей. Мотивами действия могло выступить разное. Кто-то мог выбрать стратегию бегства, а кто-то обратной реакции — это не станет известным до тех пор, пока организм не предоставит возможность справиться с блоком, либо…       — Пока не произойдут идентичные события, — выдохнул Сергей. — Я понял, благодарю.       Разумовский замолчал. Он упёр взгляд в руки, но на этот раз не чувствовал себя неуютно и уязвлённо, наоборот — с осознанием причины и следствий, к которым подвела его специалист, — сознание будто прояснилось. Он начал понимал важность разрешения того, что копилось не один год у него внутри, вот только подступиться к тому тёмному всё ещё было страшно. «Однако надо», — осёк Сергей себя, ощущая, как на слово «надо» тревожность всколыхнулась — будто по ней пробежалась волна несогласия и шипения.       — Так скажите мне, Сергей, — тише обычного заговорила Алевтина Валентиновна, резонируя с внутренним шёпотом разума, — что Вы чувствуете, когда думаете о своей тревожности, какая мешает Вам спать?       Сергей сделал вдох и прикрыл глаза — обретённая расслабленность и уверенность по капле покидали его, но он предпринял попытку разобраться, оттого копнул в себя и затих окончательно.       Внутреннее откликнулось на действия и сосредоточенность паникой и недоверием. Они напомнили Разумовскую тонкую корочку или верх айсберга, за которым крылось что-то куда более важное, не паническое и тёмное. Темноты было много, она по-прежнему обступала всё, до чего была способна дотянуться и пыталась утянуть следом — растворить и подчинить себе.       — Страшно и темно, — выдохнул он тише, сгорбившись. — Ещё страшно. Этот страх всегда.       — Хорошо, Сергей, что ещё? — тёплый голос психолога постепенно уходил на задворки сознания и слышался приглушённым, как если бы Сергей надел тёплые наушники и пытался кого-то услышать сквозь них.       Море тревожности всколыхнулось и расступилось, тогда отовсюду пока тихие начали доноситься голоса — птичий и людской, постоянно спорившие и не находившие единой истины. Сергей представил, будто пытался рыскать в той тьме, какая не отвечала. Обычно падкая на объяснения и образы, она встретила вязким полотном, заглушающим звуки, образы и запахи.       Разумовский принял это за добрый знак, если таковым можно было считать отсутствие жёлтых глаз, преследующих постоянно, потому он продолжал в тишине копаться в себе и вспоминать, расплетая тот клубок из тревожности.       Наверху лежали свежие воспоминания — о споре с Марго, словах Олега о терпении и нерешённая загадка поведения и реакции подруги, а также не улеглась ещё тёплая, но такая наивная мечта о собственной социальной сети, свободной от предрассудков и стереотипов — такая, какая бы отразила свободный и красочный дух каждого человека в его многообразии и колорите. Ведь мир и люди в нём разные, а значит и социальная сеть должна была быть подстать внутреннему миру и возможностям.       Чуть дальше крылись образы школы и батора: разговоры с Олегом по ночам, когда не было ещё соседей; разговоры всех троих в китризке; игры и делание домашних заданий; приключения и решения, какие порой принимались детьми в сложных проблемах. Одним словом — Вместе. От самого первого знакомства до последнего (и не окончательного) путешествия.       И каждому противостояла тревожность, словно желала сломать до основания всё, что наполняло теплотой и уютом. Будто из мести и обиды подкидывала мрачные и полные боли воспоминания об иерархии батора, о бесчинствах в городе и пригороде, о неудачах и потрясениях.       Своей только ли?..       Или чужой?       — Боль, — не выдержав, прошептал Сергей. — Иногда она снова пожирает и накатывает, словно не моя. — Он вдохнул и тут же оправился:       — Хотя как это может быть не моим?..       Психолог что-то сказала, Разумовский не расслышал, в какой-то момент он и вовсе поймал себя на том, будто в поисках забыл имя и отчество специалиста. А может, и не было никакого специалиста?       Не важно.       Сергей продолжал копаться в воспоминаниях, несмотря на появившуюся мигрень. Он опускался всё ниже и ниже, копался в эмоциях и ощущениях, перебирал то, что мешалось в тугой комок сплетений, пока, наконец, не очутился снова в кромешной тьме.       Мрачная, чёрная и тихая — она обступала вокруг так, что Разумовский подумал, будто его откинули на начало. Но стоило ему присмотреться, как темнота начала глядеть в него в ответ. Глаз он не видел, чувствовал.       И спустя минуты тишины его захлестнул страх.       — Страшно, — голос дрогнул, теперь себя Сергей слышал будто через пелену. Эхом оно прокатывалось по сознанию. — Больно. Ужасно и мерзко.       Руки расцепились. В попытке защититься Сергей накрыл голову руками, впустил в волосы пальцы и сжал зудящую голову. Отстраниться это не помогало, наоборот — начало затягивать всё сильнее и сильнее.       Сергей вспомнил то, чего больше всего опасался — опуститься на дно. И с ужасом подумал, что, может, сейчас он его и достиг. Разумовский попытался открыть глаза — не вышло. Тело не слушалось его, всё закоченело, существовала только притихшая тьма, где воспоминания больше не служили якорями возвращения.       Не было ничего.       А потом пришёл голос.       — Мне страшно. Я не хочу этого.       Его собственный.       — Мрачно и темно. Это не моё! Не моё!       Никто не ответил.       Сергей почуял только как пахло здесь знакомо — горелым жаром, какой обдавал щёки и тело. Но если тогда, ночью, он слышал крики, сейчас их не было. Разумовский подумал над тем, что, быть может, — а можно, пожалуйста, «может» — он ещё не достиг чудовищного дна. И в тот момент пелена расступилась. Явственно прозвучал женский голос:       — Не противьтесь этому, Сергей. Позвольте ему стать единым целым.       «Что? Ему?» — мысль эхом пронеслась по сознанию. Он обернулся в попытке найти голос и не веря в то, что услышал. Поглотить себя — означает сдаться, зачем это?       — Это не сделает Вас слабым, Сергей. Не противьтесь.       «Да ну… чтоб Вас», — выдохнул он, завертелся и остановился, когда голос женский отдалился, и всё пришибла тишина. Во мраке вспыхнули знакомые глаза, какие держались далеко и мерцали двумя хищными камнями. Они не двигались, не приближались, не проецировали чудовищные звуки. Подобные темноте выжидали.       Глаза дрогнули и посмотрели наверх.       И в тишине прозвучало: «Убирайся оттуда» — злобным каркающим голосом. Злость эта — как чувствовал Сергей — не относилась к нему.       Взгляд метнулся наверх.       Разумовского выкинуло обратно. Он глубоко вдохнул и закашлялся, обретая обратно способность слышать, чувствовать и видеть. Последнее — с трудом. Глаза только обретали чёткость и первое, что он увидел — было лицо специалиста. Имя и отчество пришли позже, сначала Сергей смотрел в сизые глаза и видел холод и пожирающий интерес.       Руки специалиста сжимали его плечи, ещё иногда легко тормошили. Вот только Сергей больше не верил лицу напротив. Тревожность и всё внутреннее обернулись против кабинета специалиста и его владельца.       «Убирайся, убирайся, убирайся», — вопило тревожным звонком.       — Сергей, что Вы видели, Сергей?       Голос оказался идентичным тому, что призывал слиться с темнотой. Разумовский взял над собой контроль и, встав, отошёл. Тяжело дыша, он осмотрел помещение — взгляд рвано метался от сертификатов на книги, от фото на стол, со стола на ворона и задержался на последнем. Подвеска покачивалась, глаза металлической птицы отдали рубинами, и Сергей обернулся обратно к Алевтине Валентиновне.       «Убирайся!»       — Не подходите, — дрожащим голосом выдохнул он, вскинул руки и сжал их в кулаки.       — Сергей, — психолог поднялась и встала напротив, на что Сергей отступил дальше, продолжая обозначать границы.       — Я благодарен Вам за всё, что Вы мне дали — какие бы цели Вы на самом деле не преследовали, но… Я…       «Да просто уйди, в конце-то концов!» — рыкнуло внутреннее, и Сергей послушался. Подхватив рюкзак, он выбежал из кабинета, следом забрал скейт и прочь из подъезда дома. Куртку с шапкой Разумовский набросил уже на улице, где горящее тело отрезвил слегка морозный воздух.       Он лизал щёки и приносил желаемую прохладу, когда как сердце продолжало бешено стучать. Тревожность отхлынула почти сразу, оставив после себя наваждение, словно ничего и не было, а произошедшее было навязанным мороком или штукой, какой обладали люди со способностями из всяких книжек и фильмов по ТВ. Сергей хмыкнул — глупости.       Магии в реальности не существует.       «Тогда что это?» — выдохнул он и, закинув голову, осмотрел балкончики. Ответа он так и не нашёл. Отвернувшись, Сергей поспешил к станции метро, и уже в вагоне заставил думать себя о тёплых Вместе и предстоящей акции.       К психологу он больше не вернётся.

<…>

Где-то в паре кварталов от станции метро «Владимирская»

      Олег заметил спускающуюся с чёрного хода Марго: подруга заталкивала в рюкзак манишку продавца зала, попутно прощаясь с сотрудниками. Закончив это нехитрое дело, она закрепила скейт, чтобы не упал, устремилась дальше и замерла, когда Волков преградил ей путь.       — О, привет, — Снегирёва шмыгнула носом и почесала его, закидывая рюкзак на плечи. — Думала, позже будешь.       — С собеседованиями тухляк, — выдохнул Олег, торжественно доставая из-за спины небольшой свёрток, на какой Марго так и уставилась. Волков ткнул его в руки подруги, которая продолжала стоять удивлённой.       Принюхавшись, Снегирёва улыбнулась.       — По какому поводу? — спросила она, сощурив подозрительно глаза.       — Прост.       — Олег, — естественно, подруга не поверила.       — Прос-с-сто. — Он пожал плечами и вытащил свой небольшой, в каком лежала шаверма (или шаурма?..). Тогда Марго чуть успокоилась — не ей одной, значит, не так и подозрительно.       На самом деле, в рюкзаке у Волкова лежала ещё одна, для Разумовского. Все три он купил на сбережения на чёрный день, решив так пойти на мировую и ликвидировать будущие возмущения: купил бы только Марго, Сергей бы обиделся, купил бы им двоим, эти оба бы почувствовали неладное. Вот и пришлось на троих. Как и прежде.       Марго и Олег ещё несколько минут побуравили друг друга взглядом, затем Снегирёва принюхалась к свёртку — теперь он ей казался подозрительным. Этим Волков воспользовался. Со словами «вот ещё что» Олег обнял подругу и откуда-то с плеча донеслось сипло-писклявое:       — НУ, ОЛЕГ!       Снегирёва не то чтобы обниматься любила, просто не любила, когда это внезапно — а тут Волков и джек-пот словил: и еду подогнал, и подлез с объятиями. И для шпионов слишком подозрительно.       — Волк, пусти, хуже будет! — почти что суровое продолжало сипеть внизу.       — Нет.       — Оле-е-е-г, — перешла Марго на завывания, раз «угрожатор» с неё так себе.       — Не-е-е-ет. — Олег хмыкнул.       С плеча донеслось бурчание проклятий. Снегирёва вскоре стихла, расслабилась и тогда Волков слегка покачал её в объятиях, на что уже с плеча донеслись нечленораздельные довольные звуки, а стоило чуть-чуть почесать по плечу, так и вовсе — подалась ближе и носом в плечо уткнулась, после обняла его в ответ.       — Знай, что ты всегда можешь к нам прийти, что бы ни случилось, хорошо? — проговорил он тише и уловил, как Марго в руках чуть дрогнула.       Снегирёва помолчала, да и не нужно было никакого ответа — подруга стиснула его сильнее, выдохнув, и лишь спустя пару минут объятий буркнула:       — Угу.       — И знай, что ты всегда будешь частью Вместе, хорошо?       — Хорошо, — совсем тихое и слабое и следом за ним въедливое, как и любила паясничать Снегирёва:       — Ещё начни в чувствах признаваться.       Волков хмыкнул и спаясничал в тон:       — Если понадобится, признаюсь и в этом.       — Чегооо...       Олег хохотнул. В чувствах, конечно, признаваться он не стал, но обнимать продолжил, мысленно посылая благодарности Игроку и его советам — вот оно что нужно было иногда: еда, объятия и поддержка. И Олег в тайне надеялся, что такое и вправду чем-то помогло. «По крайней мере, она будет точно знать, что не одна», — подсказало подсознание.       Вместе простояли так ещё немного времени, ловя редкие взгляды прохожих. Но большинству было всё равно — на том и «спасибо». Когда Снегирёва хлопнула его по спине, Волков отпустил её.       — Дюже ты подозрительный, — выдохнула она, обхватывая руками свёрток и предвкушая удовольствие тем, что начала принюхиваться к запахам.       — Какой есть.       — Рассказывай, что…       Марго осеклась, когда раздался хлопок и следом за ним скрип тормозов нескольких машин — будто эхом он прокатился по проспекту и умчался дальше. Где-то столкнулись. Не один раз. Марго замерла, как и Олег, который поймал её обеспокоенный взгляд. Волков обернулся и вперил взгляд туда, откуда доносился резкий звук.       Люди зашептались и стали оглядываться, обычно шумный проспект сейчас будто разом притих. Олег передёрнул плечами, ощущая, как всколыхнулось предчувствие, а в сознании одна за другой мелькали мысли-предположения. И пока одно было хуже другого.       — Это тоже твоё? — попыталась отшутиться Марго.       — Если бы, — Волков качнул головой и увидел зазор между людьми к автобусной остановке. — Пойдём.       Вместе кинулись к автобусной остановке, причём Марго ухватилась за руку Олега в попытке не потеряться в вывалившей наружу толпе. Воспитанники проскочили, затем влезли на возвышенность, коими стали оградительные монолиты подземного перехода, а там и увидели страшное чуть дальше по кварталу.       В воздух поднимался чёрный дым, какой вместе с закатными лучами солнца отражался на золоте куполов Собора Владимирской Иконы Божией Матери рядом.       Станцию «Владимирская» объяло пламя.