Элементаль

      К концу дня и бесцельных блужданий по городу, энтузиазм Делии на тему Дня Пророчества заметно поугас: день как день, лишь праздник со странным названием, в который таким людям, как она сама, было дозволено входить в отнюдь не простое место. В этот день она серьезно задумалась о том, что же в сущности своей для нее значила жизнь. Выводы как-то не радовали. Все ее существование было посвящено трем неизменным вещам: развлечению городских детей, поискам средств на выживание и, самое приятное, но недосягаемое одновременно, мечта о том, что однажды все изменится, и из замарашки в порванном тряпье она превратится в обычного человека со средним достатком. Но случится ли это когда-нибудь? Скорее нет, чем да. Она бы все равно отдала все свои деньги беспризорникам вроде Бобби. Делия в тайне сильно гордилась этим мальчиком и его маленькой сестренкой. Их мать умерла от неизвестной болезни, и, когда дети остались одни, девушка всячески им помогала, заложила в них задатки просто великолепных, в моральном плане людей. Когда Бобби и Микель подросли, а вместе с ними и нужда выросла, Лия долго не могла сказать, что не сможет, как прежде, удовлетворять их минимальные потребности. Так и не сказала. Дети сами догадались, когда девушка стала необычайно бледна, и многие горожане замечали за ней обмороки, случавшиеся или из-за переутомления, или из-за голода. Тогда Бобби, на правах единственного и старшего мужчины в доме сказал Делии, чтобы она не помогала им, а зарабатывать он будет сам. Девушка все равно тайком приносила им еду, но мальчик действительно был серьезен: он работал у разных горожан, стараясь набрать себе и сестре на кусок хлеба, но долго нигде, увы, не проработал. Ему находили более трудоспособную замену, выкидывая, как надоевшего щенка. Бобби еще долго упрямился, не желая стоять на паперти, но когда и сестренка подхватила невесть что, и могли помочь ей лишь знатные врачи, он точно так же работал, а когда мог, прячась под старым беретом матери, сидел на рыночной площади и вымаливал у прохожих деньги. Очень часто сама Делия становилась тем самым прохожим, кто, к великому счастью мальчонки, жертвовал ему золотую монету. Бобби вечно грызла гордость и совесть: он стыдился своего занятия, но смирился, за неимением другого выхода. Однажды его заволокли в свою компанию мальчишки постарше, промышлявшие грабежом, но из той компании его так же с позором выгнали, когда она рассказал о затеях мальчишек Делии, а та ближайшим патрульным.       От своих странных размышлений девушка очнулась только тогда, когда часы на центральной башне пробили девять часов, что говорило о наступлении комендантского часа. Такие меры вводились за два дня до праздника и на два дня после, якобы для того, чтобы простолюдины не сильно бушевали, хотя, зачастую случалось так, что бушевала знать, которую комендантский час обходил стороной.       Делии пришлось прятаться по углам от дворцовой стражи, что после боя курантов пошла на свои посты в городских закоулках, чтобы разгонять, таких вот как Лия, нарушителей. Пару раз девушку не заметили лишь потому, что луна в небе была почти полной и светила как фонарь, так же оставляя прекрасные темные углы, в которых очень удобно прятаться.       — Я дома! — громко она крикнула в пустоту черневших стен. Она действительно была дома, правда здесь ее никто не ждал. Этот дом был слишком большим для нее одной, но и слишком тесным для семьи, скажем, из трех человек. Чертовски одиноко, если подумать, когда ты живешь в большом для тебя доме, но когда в нем нет духа семьи, нет того, кто просто бы сказал теплое слово, когда она, вся запыхавшаяся и обтекаемая потом, заваливается домой после наступления комендантского часа.       Кинув сумку туда, где должна была находиться кушетка, которую было совершенно не видно в непроглядной темноте, девушка направилась к окну. В щелочку между тяжелыми пыльными шторами проникал яркий-яркий лунный свет. Девушка дернула шторы; тяжелая ткань нехотя поддалась; вековая пыль вновь начала витать по комнате, заливаемой приятным нежно-голубым светом луны.       — Завтра полнолуние… — вздохнула Делия, посмотрев на прекрасную, почти белую луну в ночном небе. На улице не было ни единого облачка, с небес на Мир смотрели мириады звезд, а между многочисленных домов по улицам гулял приятный свежий ветер.       С небосклона упала звездочка, прочертив на глубоком ночном небе светящуюся полосу. Девушка открыла окно и, что было духу, крикнула:       — Я хочу, чтобы моя жизнь изменилась! Я устала быть одна! — звонкий голос эхом пронесся по ночной улочке, откуда-то донесся гневный мужской вопль, призывавший, обладателя первого крика заткнуться и удалиться в глубь своей ж…подушки, дабы не мешать спать другим.       — Ну вот, опять замечталась! — пробормотала девушка, замотав головой. Призрачные и прекрасные мечты покинули ее голову, уступив место тяжелой реальности. Она, изрядно уставшая и оттого шаркающая ногами по брусчатому полу, пошла в сторону камина, аккуратно растопила его, так, чтобы не быть близко к разрушительному жару огня. Взяла из старой глиняной вазы одну из лучинок, протянула ее к пламени, что трещало и шипело, облизывая отсыревшие в подвале поленья. Огонь нехотя подпалил лучинку, больше и не надо было. Аккуратно вынув ее из очага, девушка побрела в сторону большого деревянного стола, что уютно расположился в углу комнаты. Там стояли три свечи, древние настолько, что, казалось бы, даже прабабка Мортимера, бывшего хозяина дома, помнила их уже в таком состоянии. Воск все струился и струился по бокам толстых ритуальных свечей ни один год подряд, но они не менялись относительно своей высоты, лишь с каждым годом становились все толще и толще, и, казалось, будто они уже намертво приросли к потрескавшейся древесине стола, не менее старого, чем сами свечи. Огонь с лучинки медленно и осторожно переполз на фитиль одной свечи, второй, а потом третьей. Теперь в комнате поселился приятный полумрак. Пламя, уже достаточно разгоревшееся в камине, плясало и откидывало на стены причудливые тени, что танцевали вместе с ним. Делия обожала смотреть на огонь, на то, как пляшет и разговаривает пламя, пусть она и не понимала его причудливого языка.       Когда она была маленькой, Элайза часто бралась рассказывать ей о том, что же именно говорит огонь. Девочка с увлечением слушала и, убаюканная размеренным голос приемной матери и шипением пламени, засыпала.       Сейчас лишь только эти воспоминания о таком счастливом и безмерно далеком детстве согревали Делию одинокими холодными вечерами. Изредка с нахлынувшими чувствами помогала справиться бумага (да, будучи простолюдинкой, девушка было невероятно образованной) и тогда, все накопившиеся чувства, сокровенные мечты и страхи выливались на страницы потрепанного дневника. В нем были не записи, а целиковые автобиографические рассказы или… не совсем автобиографические… ***       Тем временем в замке не спал никто, ожидая возвращения Иана и Эйдена от Старейшины. Когда юноши, наконец, показались у ворот дворца, по нему громом разнесся приказ готовить баню и ужин к приходу наследника. Все было подготовлено в считанные минуты, и, не терпя никаких отговорок, юношей отправили нежиться в горячей воде источника при мерном подрагивании света магических сфер.       — Удивительно, я думал твой отец к стене меня пригвоздит и велит рассказать все, что сегодня произошло, — выдохнул Эйден, скидывая с себя влажную от пота одежду: на улице стояла необычайная духота. Последней с его плеч медленно сползла тонкая хлопковая рубашка, шнуровавшаяся спереди. Легкая светлая ткань медленно сползала, оголяя худую спину парня. Достаточно сильно ссутулившийся, бледный, на спине его выступали ребра, сильно выделенные рельефной мускулатурой. Парень потер рукой шею, ощупывая позвонок, выступавший, когда он горбился, и вопросительно обернулся на друга.       Тот стоял и, пропуская мимо ушей все, что говорил приятель, медленно скидывал с себя многочисленные слои темной одежды. Здесь было все: сюртук, под ним камзол, потом непонятно зачем пристроенный под ним жилет и лишь потом рубашка черного шелка. Проще говоря, наследника проверяли на жароустойчивость, наряжая как капусту и отправляя гулять по городу в неимоверную жару. Радовало одно: слоев штанов было значительно меньше и то, лишь потому, что он, как потенциальный глава государства, обязан был оставить наследника, а перегревание сказывается не особенно хорошо на соответствующих функциях мужского организма.       — Не смотри на меня так, — наконец отозвался Иан, оставшись в неглиже. — Если хочешь, то иди найди отца и расскажи ему все сам. Мне хватило Старейшины. Выживший из ума старик! Не хватало мне свой двадцать третий день рождения провести в толпе простолюдинов и магов низшего сословия лишь потому, что у него капитально едет крыша. Могу сказать честно: тревожный звоночек, утверждающий о том, что старик не в себе, звенел уже тогда, когда мне было пять. Когда его прорвало на всякие нелепые предсказания про какую-то простолюдинскую малышку, что принесли ему. Не затыкался еще неделю. Говорят, что даже про меня чего-то насочинял, рифмоплет недобитый, — юноша со злостью пнул кучу свой одежды и залез в воду. Издав блаженный возглас, он заметно успокоился. По телу разливалось несколько неприятное ощущение — следствие контакта с водой. Он закрыл глаза и невольно вспомнил происходившее днем: мальчишка, просящий милостыню, дерзкая девка, дразнившая его, чернота на его руке. В следующее мгновение парень подорвался и вскрикнул. Его руку обожгло странным холодом, ту самую руку, на которой элементаль еле залечил неизвестную черноту. Ладонь вновь почернела, а с нею вместе и вся кисть правой руки. Иан ошарашенными глазами смотрел на руку, не в силах понять что происходит.       Эйден, как раз заходивший в воду, поскользнулся и ударился головой об один из камней, обрамлявших края заводи. Оба почти хором и с одинаковой интонацией издали странный стон, но слуг звать не стали. Светловолосый юноша, кряхтя, приподнялся на локтях и ощупал затылок. По его спине в воду сливалась кровь, окрашивая своим цветом воду. Темноволосый, тем временем, сел обратно в воду, все еще не отрывая взгляда от руки.       — Зачем так пугать? — поинтересовался Эйден, натягивая на лицо измученную улыбку. Голова просто раскалывалась, глаза стремились укатиться к переносице, и лишь рассудок парня пока не подводил. Воспользовавшись случаем (над водой было много пара, а он — фактически, воздух) он призвал крошечного элементаля, что пал смертью храбрых, отдав всю свою энергию на исцеление хозяина.       — Посмотри, — сухо отозвался Иан, поворачивая побледневшее лицо к другу.       Глаза Эйдена увеличились в размере примерно в два раза. Он изумленно взял в руки то, что должно было бы считаться кистью его приятеля, ощупал ее. На ощупь рука была похожа на слегка опаленное огнем дерево: она так же почернела и приобрела похожую структуру.       — Когда выйдем отсюда, вели слугам найти мне тонкие кожаные перчатки. Сегодня у меня уже не хватит сил вызвать достаточно сильного элементаля, а завтра, благодарим выжившего из ума старикашку, будет и вовсе не до того.       — Х-хорошо, — кивнул светловолосый парень, подняв взгляд на друга. И правда: он был гораздо бледнее, чем обычно, вокруг глаз появились синие круги, каких не было, когда Эйден только прилетел, кожа лица приобрела нездоровый оттенок, а белок глаз, бывших сейчас великолепного фиолетового цвета, был исполосован красными сосудами. Насколько же сильным был элементаль, который чуть не спалил его заживо?