Элементаль

      Лес с привычным ему стремлением медленно погружался в темноту сумерек. Кроны плотной занавесью скрывали от глаз яркие розоватые оттенки неба, казавшегося таким теплым и притягательным, что Эйден жалел о том, что не может взмыть в воздух, туда, где ветер взбивает пышную вату облаков, что не может окунуться в их влажный туман, стрелой пронестись сквозь него, чтобы тонкие ленты прозрачным шлейфом еще некоторое время следовали за ним. Жажда свободы растерзала его душу на множество кусков ночь за ночью, а с наступлением утренней зари, она с болью собиралась обратно, ибо иначе нельзя было бы продолжить путь, надеть свою маску, к которой все давно привыкли. Волшебник не был на сто процентов уверен, что его спутники сами не носят масок. Даже если такие и скрывают их истинные чувства, то с недавних пор они трещат по швам, оголяя сами души двух чокнутых и псевдосамостоятельных выскочек, которые стремятся перегнать друг друга, все время забывая его, Эйда, где-то на периферии своих игрищ. А что он? Ему приходилось играть в молчанку, улыбаться и промывать мозги своим упрямым друзьям, которые никак себе-то не могли признаться в новых чувствах, что уж говорить про другого? Его собственная маска покладистого, вечно веселого, озорного и абсолютно беззаботного пажа и рада была бы враз треснуть и осыпаться мельчайшими черепками под ноги, оголить истерзанную отчаянно скрываемыми переживаниями душу, но она все еще сидела на месте как влитая, снятая всего единожды, когда гнев пересилил волю и вырвался наружу пугающей снежной бурей, разразившейся под сводами защитного купола. Тогда в пустыне многолетний контроль дал слабину и выпустил зверя, выпустил тайну, которой больше всего боялся и сам Эйден. Уже ночами в лесу он возвращался и не раз к тому эпизоду своей жизни. Зачем? Он и сам этого не понимал, только все хотел применить пресловутое «если бы» на свою жизнь. И касалось бы оно вовсе не того, что судьба заставила его быть пажом, а того, что он оказался принцем. Воспоминаний об обучении сохранилось ничтожно мало, и едва ли сохранилось бы больше, не напоминай ему об этом регулярно засылаемые во дворец Лавововго города служители Воздушного Старейшины. Но, зачем это было нужно, никто, решительно никто, не ведал или старательно умалчивал, будто скоро произойдет нечто важное, для чего он, Эйден, был воспитан как подобает принцу давно свергнутой и порабащенной династии.       В ушах пугающе четким осознанием звенел звук. Не шаги. Дыхание, давящее дыхание, сбитое, рваное, будто его владелец пробежал многокилометровый кросс и наконец остановился, привалившись к дереву. Оставив в месте, где они расстались с Ианом, еще несколько охапок собранного хвороста, Эйден резко переменил направление движения, следуя неясному зову. Интуиция била странную тревогу, предупреждала о том, что что-то произойдет. Что-то обязательно случится. Но о том, насколько это «что-то» плохое, старательно умалчивала, разжигая в юноше немереное любопытство, которое грызло его изнутри и ослабевало с каждым новым шагом в нужном направлении. Под ногами ритмично похрустывали вполне годные для растопки ветки, колючий и вездесущий полулысый орешник лез в глаза, неумолимо хлестая парня по щекам. Забег без видимой цели и направления продолжался от силы минуты три, но за это короткое время лес потемнел настолько, что темнота эта едва ли не выкалывала глаза и пробуждала совершенно не нужные позывы воображения, которое в последних светлых участках рисовало всякие ужасы. И сердце с таким дикими восторгом и ажиотажем билось в изможденной бегом по пересеченной местности груди, что только ради этого восторга, замирающего в горле и сладко бьющего в мозг, хотелось продолжать бежать, не обращая внимания на саднящие царапины на щеках и руках, на то, что воздуха едва хватает. Опомниться помогла только удушающая жажда, раскаленным песком схватившая пересохшее горло. И стоило лишь слегка сбавить обороты бешеной погони за тем-не-знаю-чем, как ногу воздушного принца словно обвил жесткий толстый корень, заставивший его тяжело ухнуть носом в лесную подстилку и им же пропахать добрую пару метров до вынужденной остановки, ознаменовавшейся встречей с деревом.       — Черт… — согнувшись пополам плюнул Эйден, с трудом перевернув хорошенько потрепанную тушу лицом вверх.       Ушибленный о дерево лоб красноречиво разорялся о всех прелестях минувшего путешествия, саднящие ладони и подбородок на своей собственной волне поддакивали лбу, и только вывихнутая и стремительно опухающая лодыжка тактично не напоминала о себе… до тех пор, пока парню не взбрело ею пошевелить.       — Чертов лес! — вслух выругался волшебник, окинув лес привыкшим к кромешной темноте взглядом. Между жидкими в этом месте кронами деревьев проглядывалось спокойное, глубокое ночное небо, испещренное мириадами звезд. Меж листьев в чащу любопытно заглядывала луна, вскоре стыдливо прячась. Свет, тонкий и едва ли заметный, жилками струился в ночной тьме, своим серебром аккуратно выделяя деревья. Листва мерно шелестела в десятках метров над головой, она пела старую песню своей единственной верной слушательнице — ночи.

***

      — Я так и не поняла, с какой целью нам нужны эти побрякушки, и как мы должны понять, когда наступит время их использовать, — со скептицизмом подытожила Делия, губя на корню облегчение парней, которые с трудом, потом и истеричным смехом обсуждали самые нелепейшие версии, касавшиеся украшений в маленькой сумочке. Обсуждение на эту тему началось еще засветло и до сих пор не закончилось, хотя и было обнаружен чудесный лагерь, а солнце уже давно скрылось за горизонтом. Но странными были даже не столько дары Старейшины, сколько сам факт того, что ни в одной из переделок с момента выхода из Вечного Города эта сумочка не пострадала, не потерялась, не была снята на время, достаточное для того, чтобы о ней забыть. Даже в леса Земли они попали в целости и сохранности, хотя выглядят очень хрупкими.       Вещицы со звоном высыпались на утоптанную землю у коленей путников. Казалось, на мгновение стебельки хрустального колокольчика стали гибкими, и об граненую чашку цветка с двух сторон ударились бутончики. На его гранях замысловатыми отблесками заиграло пламя костра, пробивавшееся из-за спины Иана яркими отсветами, бросая длинные и причудливые тени, окрашивая минерал в приятный персиковый цвет. Там, где узкий луч рыжего света касался округлой орхидеи из адуляра, камень будто изнутри начинал светиться переливами лазури и фиолета, точно отторгая теплый свет пламени. Одна только колючая металлическая гвоздика упала в густую тень к самым ногам водной волшебницы, словно оставленная в одиночестве, вдали от света и огненного тепла.       — Она такая теплая!       Металл цветка лег в промерзшие хрупкие ладошки, отдавая им свое странное тепло, точно начиная шипеть и алеть у края зазубренных лепестков от холодных прикосновений.       — Одно мы знаем точно: безделушки эти не волшебными точно не могут быть, ведь они могут помочь связаться со старейшинами, — вслух задумался Иан. — Значит, существует способ разбудить их магию…       — Или существовал до того, как мы пересекли границу этой чащобы.       — И то верно, — согласился рыжий. Было определенно обидно осознавать логичность вывода, сделанного не им самим, но вступать в спор с Эйденом из-за такого пустяка было бы по меньшей мере глупо.       — Только, если они все-таки сохранили свою магию, может, нам стоит взять по одной себе на случай, если разделимся?

***

      -…нам стоит взять по одной себе на случай, если разделимся? — слабым эхом прозвенел в голове воздушного мага отголосок воспоминаний.       И точно! Как он раньше не вспомнил того вечера? Сейчас, в ситуации, которая ему самому напоминала сущий бред, высказывание наивной девушки бредом уже совсем не казалось. Наоборот, оно приобрело поразительно много мыслей и доводов в свою поддержку и полную логичность такого рода суждений. Казавшаяся абсурдной мысль о разделении в совершенно незнакомом месте претворилась в жизнь весьма и весьма неблагоприятным образом. В действительности, единственной надеждой на нечто, хоть издали способное сойти за помощь, теперь помещалось в хрупком граненом колокольчике и паре его бутонов. Маг начал неуверенно шарить рукой по груди, нащупывая припрятанный там предмет. С каждым новым движением руки сердце начинала непроизвольно сжимать паника, все сильнее и сильнее, пока ладонь наконец не наткнулась нечто твердое, спрятанное и хорошо укрытое в складках рубашки. В свете луны нервно сверкнул хрусталь и померк, отражая бесплотную темноту ночи. И, чем более темным становился цветок, тем светлее казалась окружавшая его ночь. Блондин встряхнул вещицу, пристально вглядываясь в чернеющие грани, пытаясь понять, куда могут увести их далекие отражения, как они могут помочь сбившемуся с пути человеку вновь его обрести. В голову снова начали медленно заползать абсурдные мысли, ненадолго колыхнувшийся в юном теле оптимизм угас, предаваясь воле упаднических настроений, вызываемых медленно зарождающимся внутри страхом и ноющей болью в ноге. Скупая статистика едва ли могла быть в его пользу, и Эйден это понимал, хотя лучше бы верил в собственные заблуждения и сохранил на лице маску с привычной улыбкой мягко очерченных губ.       С беззвучностью пушинки подброшенный колокольчик в очередной раз приземлился на мужскую ладонь и пронзительно сверкнул, продолжая оным будить злобу отчаявшегося и неравно борющегося со сном воздушного мага. Он вновь с силой подбросил безделицу в воздух, уже готовый вновь на миг ослепнуть, но этого не произошло. Несколько томительных мгновений в ожидании показались особо тягучими, но вместо предмета в ладонь приземлилась разве что пустота, пронзенная чистым и тонким звоном колокольчика.       Звук стрелой взметнулся вверх, разметая сгрудившиеся кроны старинных деревьев, пронзил тугую высь облаков и понесся над ними навстречу заре, той, что только алеющей полосой едва начинала загораться на изогнутом горизонте. Где-то на другом конце неизведанных земель упруго прогудело многовековое дерево и обрушилось, где-то за сотни и тысячи неизвестных мер длины от Эйдана гулко и пугающе ударил гигантский медный колокол, отчего лавины снежными гигантами устремились с покатых склонов, уничтожая редкие деревца и руша целые каменные выступы, в спокойную погоду казавшиеся незыблемыми как сами Великие горы Воздушного царства. Одно было хорошо в том, что силы здешних магов однажды не хватило, и они проиграли неравный бой с Огнем: вот уже пять сотен лет чужие заклинания лучше их собственных надежно оберегают все поселения от схода лавин. Махины изо льда и снега летят, точно на крыльях, вниз, туда, где в них навечно потеряются тысячи жизней, но вдруг разбиваются о неведомое препятствие и столпами горячего пара возносятся к низким облакам. Единственное место, которому не была дарована такая защита, не нуждалось в ней никогда — Дворец Великих Предков и его окрестности надежно укрывались от лавин там, откуда они сходят — Город Ветров раскинулся на одной из самых высоких гор Воздушных Земель, он уровнями спускался почти до самого подножия, точно не было и нет в его основе гигантского изувеченного временем и температурой каменного монолита, всегда был только город, построенный так, словно он и есть горный каскад, в самой высокой точке полностью скрывающийся в вате облаков печальной и одинокой башней, внутри которой вечным пленником заточен волшебный колокол, предназначение которого всеми уже давно позабыто.       Вибрация стряхнула со всех окрестных крыш и близлежащих гор снежные шапки, встряхнула хрустальный храм, находящийся в непосредственной близости, и слилась с разрушительной силой природы, подарив Городу Ветров бессонную ночь. Не то, чтобы храм и впрямь был хрустальным, но за века к нему привязалось такое название из-за того, что в сверкании снегов и вечно блесткого в горах солнца многочисленные окна и вставки, сделанные действительно из граненого хрусталя, заставляли всех прохожих хоть на миг задержаться на месте, жмурясь от сияния. Раньше Хрустальный храм был дворцом королей, свергнутых, но тщательно охраняемых скопищем прислужников, скрываемых где-то там, где заканчивается пух голубоватых облаков и начинается ледяная сырость предгорья.       Хрустальный замок покачнулся, призывно звякнул и вздрогнул от сильной вибрации, прокатившейся от основания до сводов и увядшей под ними самыми там, где посеребренной лепниной завершался старый, поеденный неравномерными пятнами пыли, темный балдахин. Некто под ним тяжело вздохнул и взмахнул рукой, ошметки пыли завертелись в вихре и унеслись прочь, воздух наполнился стрекочущей свежестью легкого мороза. В помещении за гранеными плафонами вспыхнули тусклые белые искры, осветив помещение. Светлые стены, отделанные чем-то рельефным, утопали в в переливчатом многообразии отсветов, идеально заваленный барахлом и кипами со старыми развафленными пергаментами рабочий стол едва-едва не утопал в густой тени тяжелой портьеры, бравшей свой путь у самого свода и завершавшейся грузными драпировками у пола. В тени балдахина на кровати неясно угадывался нечеткий человеческий силуэт.       — Оставьте, — хрипловатый напряженный голос с трудом прорезал шум наступившей в городе суматохи. Копошение за высокими резными дверьми вмиг прекратилось, уступив место относительной тишине. Мужчина в тени балдахина кряхтя перевернулся, напряженно вгляделся в складки нависшей ткани и едва различимую во тьме золотую бахраму и обратился во слух. Воздух еще напряженно гудел, удерживая вибрацию волшебного колокола, еще дрожали стены старого храма. Человек многозначительно усмехнулся, в свете глядящей в окно луны дрогнуло лицо, испещренное сеткой глубоких застарелых морщин. Он на миг привстал, но опустился обратно в подушки, выдохнув что-то невнятное себе под нос, и блаженно прикрыл глаза, пытаясь отследить тонкий, едва уловимый звук, пробивавшийся сквозь подушку прочих, он ниточкой вел туда, где в лесной чаще недоумевал воздушный волшебник…       Эйден сидел неподвижно, напряженно вглядываясь в сосущую темноту вокруг него и не понимал, почему вдруг колокольчик пронзительно зазвенел, а на ладонь так и не вернулся. Вопросов возникало с каждым мгновением все больше и больше, но ответов на них так и не было. Он. Просто ускользали, текли сквозь пальцы как вода. Казалось, что они вот тут, так близко, но стоит ухватиться за мысль, как она исчезает. Слух медленно теребил шелест листьев, треск веток где-то далеко-далеко, неясное уханье ночных птиц, частые удары собственного сердца, странный крик зверья, похожий на утробный смех. В ушах будто застучали колодки, сменились на призывное тиканье часов, и где-то в голове заговорил шелестящий голос:       — Не обмануло пророчество.       Блондин вздрогнул, как пораженный шальной молнией. Темный лес перед глазами смешался, сжался до размеров песчинки и с приступом паники разросся до прежнего состояния. Налетел неизвестный, пронизывающий до костей колючий ветер, все звуки на миг стихли, остался только вой, но голос вновь заговорил, и лес вернулся в свое прежнее состояние. Где-то высоко-высоко над кронами деревьев последний раз сверкнуло звездное небо и вместе с луной спряталось за грузные гремящие тучи.       — Ничего не бойся.       Дрожь повторно прошлась по всему телу и спазмом застряла в виске, забилась пульсом в разбушевавшемся сознании, разбудило его от лесной полудремы, заставило обратиться к старой памяти. Голоса. Сотни и тысячи голосов. Их визг и крики. Стрекот насекомых. Треск ломающихся ветвей. И голоса, голоса, голоса! Вновь и вновь разные, все до одного знакомые, говорят что-то, но в общем гаме слов не разобрать. Вдруг появился перед глазами размытый образ в серой длинной рясе, постепенно прорисовывался, обзаводился деталями: идеально выбритым старым, изжеванным временем лицом, ничего не выражающими глазами цвета сизых облаков. Он неуверенно разомкнул сухие бесцветные губы и заговорил голосом. Тем самым, что сейчас пугающе зазвучал в голове. Эйден схватился за голову, зажмурился, с трудом, с необычайным трудом силясь понять, чья фигура стоит перед глазами, чей голос звучит в голове, но и этого не мог. Самые важные фрагменты памяти разгонял учащенный пульс, нарастающая боль в голове и гром небес. Маг открыл глаза. Лес на миг озарила зарница.       — Старейшина… — неуверенно сам себе шепнул Эйден, возвращаясь к образу в памяти. Он уже обзавелся окружающим его хрустальным убранством храма. — Азариас…       — Спасибо хоть на том, малец, что имя вспомнил, — с нотами негодования отозвался голос. — Прошло всего два месяца с последней встречи.       — Много чего успело произойти за столь короткий срок, — хрипловато усмехнулся Эйден.       Голос многозначительно и крайне недоверчиво промычал.       — Водный народ погублен не был, Ваше Старейшество. Многие из его представителей живы. И были живы всегда, с того самого момента, когда все наивно полагали, что те мертвы.       В голове судорожно вздохнули и издали удивленный возглас.       — Занятно, — чувствовалось, что Старейшина улыбнулся такой новости, чем-то она его обрадовала.       — Мы были во владениях водных магов. Там сосредоточена невероятная магическая сила! Источника, равного тому, я не ощущал нигде. Это просто немыслимо, — юноша запустил дрожащие пальцы в светлые пряди, вдруг ясно осознав вес своих собственных слов.       — У них есть достаточно сильный маг, способный поднять народ на новую войну? В Ней не сможет быть ни победителей, ни проигравших, только кромешная тьма и хаос опустятся на этот мир еще до того, как черный туман его успеет поглотить. Он захлебнется в новой борьбе противоположных стихий, обожжется паром собственной ни на что не похожей лютой ненависти, причины которой не сможет назвать никто. Ты не должен допустить, чтобы огненный наследник вернулся с этими вестями!       По лесу прокатился удар грома невозможной силы. На лицо Эйдена начали падать тяжелые холодные капли.       — Откуда вы знаете?..       — У кого, как ни у Воздуха есть повсюду уши? — загадочно отозвался старик.       — Что вы имеете в виду под «не должен допустить»?! — прорычал блондин и сделал вдох, готовясь сорваться, закричать настолько громко, чтобы не волшебная связь донесла его голос на другой конец света, а чтобы сам его голос прорезал высь небес и долетел до старца.       Боль резким ударом пронзила легкие. С неба часто и тяжело посыпались крупные капли воды, лес наполнился их шумом, зашелестел на новый лад, утихли птицы, звери, утих и голос в голове. Осталась боль, разъедающая сознание, мешающая вздохнуть и оттого сводящая с ума. Блондин беспомощно повалился на бок, судорожно хватая ртом вожделеннй воздух, силясь вздохнуть. В темноте, озаренной вспышкой молнии, сверкнули его обезумевшие выпученные глаза выступившие на лбу и висках жилы, в паре метров от него мелькнул и пропал темный узкий силуэт. Молния сверкнула еще раз, сразу два удара грома поразили ночной лес, вновь осветив оставшуюся недвижимой фигуру. Эйден с трудом вздохнул, усилием заставил себя сесть, вглядывался в кромешную беспроглядную тьму и бегающие цветные пятна, пытаясь рассмотреть ослепленными глазами фигуру. Она медленно проявлялась, была еще чернее ночной темноты, некто, скрывавшийся в тени, был относительно высок, невероятно худощав и узкоплеч. Едва ли это мог быть мужчина. Плащ полуночным призраком рванулся вперед и влево. Сократил расстояние настолько, что сомнений не осталось: это женская фигура. Воздушный маг прищурился. Кто бы это мог быть? Неужели Делия с Ианом вдруг разделились, отправились на его поиски? Но почему она тогда не подходит? Откуда взялся у нее этот плащ?       — Кто ты? — сухой, резкий, абсолютно безэмоциональный голос полоснул слух Эйдана, разрушив надежды, теплившиеся в сознании — это не Лия.       Фигура шагнула ближе, осталась в какой-то паре шагов, но и ее молодой человек едва ли сможет быстро преодолеть.       — Кто ты?! — голос изменился. Стал значительно громче, приобрел странный, искаженный тембр, разросся до величины леса, словно вместе с фигурой начало говорить и каждое дерево.       — Немедля говори, кто ты?! — зарычала и вскинула руку. Точно скелет, ее осветило мертвенно зеленое свечение разных оттенков, окутало туманом и удушающими щупальцами, ядовитыми и обжигающими, сомкнулось на шее воздушного мага.       В темноте вспыхнули две изумрудные точки и вмиг погасли, на секунду осветив лицо фигуры. В том, что удалось рассмотреть скрывались крупные некогда мягкие, но заострившиеся от излишней худобы черты, с пухлыми, иссохшимися бескровными губами, глубокими темнеющими глазами в обрамлении черного пуха ресниц, необычным изгибом бровей и выбивающимися из-под капюшона спиральками непослушных темных кудрей. Она подошла ближе и склонилась над магом, бьющимся в конвульсиях от удушья не щупальцами, а плющом, в который они обратились. Горло наливалось свинцовой тяжестью, опухоль переползала с шеи горла на лицо, едва не затрагивая глаза.       — Назовись, иначе, спустя минуту будет некому этого делать, — прошипела женщина словно змея, склонясь над ухом Эйдана.       Помимо терзающего удушья его мучила неконтролируемая, выливающаяся на свободу злость, заставлявшая сходить с ума, обезуметь едва ли не больше, чем невозможность дышать. В груди раненым зверем клокотало бушующее сердце, отчаянно бившееся в ушах и висках, с каждым ударом все замедляясь, замедляясь, смешивая реальность с гневом, а гнев с реальностью и сном на одной грани существования. Блондин пронзительно бешено закричал, распугивая прятавшихся от дождя обитателей леса, вспугнув кровожадную ведьму, взмывая в воздух, объятый светящимися лентами серой воздушной магии, излучая свет едва ли не больший, чем солнце днем и почти сошедшие на нет редкие молнии. Магическим импульсом вкруг разошелся колючий холод, пронесся светом между деревьев, оставшись на них инеем и сорвав листву, в страшном вихре закрутившуюся вокруг мага. Он наконец мог дышать, полной грудью, парить, не чувствовать своего собственного тела, но чувствовать каждый поток воздуха, проходящий сквозь него. Разошедшиеся облака позволили серебряному глазу луны взглянуть на едва светящийся магией голубоватый иней, покрывший деревья и опаливший морозом ошарашенную волшебницу, лежащую на расстоянии пары шагов от места, полностью охваченного льдом, где мгновение назад лежал Эйден. Парень наконец опустился на землю, как только волшебное сияние, окутавшее его тело, пропало, его ногу мгновенно пронзила острая боль, и он грузно опустился на колени, скалясь своей слабости.       — Я воздушный маг, — холодно процедил юноша, исподлобья глядя на свою мучительницу.       В лунных отблесках, освещавших ее всю целиком, мелькнули округлившиеся глаза.       — Невозможно! Ваша магия здесь не работает!       — Я тоже так думал, — зло хмыкнул Эйдан, пытаясь повторить недавно сотворенное чудо, но ни одна ветка не шелохнулась, оставшись покойной в ночной темноте. Простейшие заклинания и сложные пентакли также оказались бессильны, точно ложь, в надежде брошенная знающему правду.       Женское лицо исказилось в странной гримасе, она подняла худую дрожащую руку к виску, затем быстро вскинула ее, от пальцев медленно и нехотя отделилась тусклая салатовая искра, фейерверком вспыхнувшая над ее головой, и окрасилась чистейшим белым светом, едва дрогнувшим и осветившим весь закуток гигантского леса.       Эйден жадно вгляделся в лицо незнакомки. Внезапно вспыхнувшие изумрудные огни не обманули, лицо действительно было наделено мягкими крупными чертами, но абсолютно лишенными каких-либо эмоций, из-за чего оно, молодое, старилось сильнее, чем долгим и изнурительным горем. Округлые губы идеальной формой выделялись на смуглой коже лица, в темных больших и круглых глазах плясал свет искры, заставлял их отливать золотом. Слегка заострившаяся плавная линия скул отбрасывала на лице едва заметную тень, придававшую ему еще большей бесчувственности. Под откинутым недавним ветром капюшоном прятались длинные темно-каштановые кудри, подозрительно неживые и сросшиеся ближе к кончикам.       Воздушного мага прожег колючий холодный взгляд черных глаз, казавшихся еще темнее из-за грозно нависших над ними бровей.       — Здесь колдую только я.

***

      Иан разрывался между новыми и явно не безопасными для него чувствами и слабым гласом разума, который находился где-то на перепутье мнений. Принц слышал собственное неистово бьющееся сердце, гремевшее в ушах и гигантским гонгом заглушавшее адекватность, вынуждавшее повиноваться животным порывам, зверю, который бурлил в жилах молодой необузданной кровью. Сердце посекундно выдавало новые причудливые ритмы, с трудом умещаясь в разгоряченной груди. И где-то справа в стучалось что-то другое, легкое, нежное, нервно подрагивало, дополняя бит его собственного сердца легкой перебитовкой.       Остановившееся, тягучее, словно густой мед, время длило поцелуй, заставляло Делию и Иана упиваться им, делить на двоих одно дыхание, дополнять сердечный ритм друг друга. Не различая желаний и порывов, Иан все сильнее и сильнее прижимал к себе хрупкое тело Лии, его руки бродили по ее исхудавшей спине, то ослабляя хватку, то сильнее сжимая девичий стан. Принц приоткрыл глаза. Расплывчатый, неясный образ водной волшебницы, ее темные изогнутые подрагивающие брови заставили его сердце наконец екнуть, пропустить удар и вновь забиться еще быстрее. Никогда прежде эта девушка не выглядела так, как сейчас. Раньше одного взгляда было достаточно, чтобы с уверенностью сказать, что она далеко не робкого десятка, что натура у нее бойкая и целеустремленная. Но сейчас в его глазах все было иначе: он прижимал к своей широкой груди не дерзкую языкастую оторву, коей считал ее с первой встречи, а абсолютно беззащитную и слабую девушку. Эти подрагивающие брови, румянец, яркий и насыщенный, тронувший даже уши, мягкие, припухшие и невозможно горячие губы, так легко и неуверенно отвечавшие на поцелуи, заставлявшие трещать по швам не только образ независимой девушки, но и маску жестокого принца.       — Мы пересекли черту, — едва слышно губами произнесла Лия, стараясь отделить желания разгоряченного тела от реальности, давящей ознобом и слабостью.       — Шагнули в бездну.       Рыжий усмехнулся вновь потянулся за поцелуем, пристально глядя на будто бы не знакомое лицо. Смущенная столь внимательным взглядом, Лия наконец спустилась с носочков и спряталась, положив голову на плечо рыжему принцу, носом зарываясь в складки его рубахи, прижимаясь к горячему телу настолько сильно, насколько могла, лишь бы унять дрожь терзавшей лихорадки, чтобы утонуть в его тепле и раствориться в нем. Она с трудом дышала, не могла наконец надышаться, сердце вновь и вновь сбивало дыхание, танцуя в буйном танце внезапно вспыхнувшей страсти. Одно единственное движение, мимолетное прикосновение, вздох, мягко щекочущий кожу и вызывающий сладкую истому — все могло разорвать последнюю цепь, рвать которую нельзя было, на ней держалась трезвость разума, на ней держалась призрачная цель, которую они долго преследовали, пробираясь сквозь чащи стрекочущего птичьими голосами леса.       Принц вздрогнул всем телом, поняв, что время, казалось, застывшее, безвозвратно утеряно. Что-то, что старательно хранилось где-то на самых задворках духовного мира бурлящей рекой вырвалось на свободу, чувства, отдаленно знакомые, инстинктивные, непонятные, вместо образа девушки, тесно сжатой в объятиях, рисовали кого-то другого. Она уже снилась. Красавица с красными прядями, ее лицо тонкой пеленой затуманивало разум, почему вдруг ее рисует воображение? Почему оно разжигает что-то давно забытое и томящее душу едва ли не сильнее, чем желанный поцелуй? Рыжего с головой накрыла волна будоражащей нежности. Два ее вида неясно переплетались, один слабым углем мерцал на краю памяти, другой гонял по жилам кровь, заставлял испарину выступать на лбу, крепко прижимать к себе Лию, так, чтобы больше она ни за что не выбралась из его объятий.       — Давай пойдем в сторону поляны, Эйден уже должен был вернуться с остатком хвороста и четырежды проклясть меня за то, что я пропал, — хрипло сказал Иан, стискивая объятия еще сильнее, склоняясь над водной волшебницей, с вожделением зарываясь в ее мокрые светлые волосы.       Иан вдруг сорвался с места, разорвав объятия, отбежал, игриво улыбнулся и каким-то новым взглядом, совершенно иными глазами взглянул на Делию, на то, как она, мокрая, красная до ушей, взъерошенная, отчаянно дрожащая и прижимающая к груди мокрые вещи, смотрит и ничего не понимает. Как быстро ее маска дала трещину. Как быстро лопнул пузырь ее самоконтроля. Как можно подумать, что эта мокрая смешанная птичка может перечить и угрожать? Мысли забавляли принца, еще более забавляло его выражение, с которым волшебница смотрела на него. Покрасневший поболее самого лица кончик острого носа немного подрагивал, красные, изрядно опухшие от рваных поцелуев, губы, изогнутые в неведомой раньше гримасе брови, удивительная, похожая на лазурь волшебного озера Вечного Города, бирюза глаз, растрепанные мокрые волосы, слипшимися клочками лежащие на плечах, прилипшие к высокому лбу. Рыжий снова рванул с места, с игривостью ребенка легко коснулся губами кожи на шее Лии и подхватил ее на руки.       — Ты что творишь?! — завопил ошарашенный ангел, портя всю идиллию недавних мыслей юноши, всеми способами пытаясь вывернуться из отнюдь не слабых мужских рук.       — Я тут думал, слышал ли нас Эйден с его повышенной ушастостью. Теперь я уверен, что да, — нашелся Иан, дождавшись пока трижды свистнет ветер и попутно уворачиваясь от ударов Лии. — Эй! Эй! Потише! Мне еще нужны мои зубы!       Волшебница негодующе фыркнула и, клацнув зубами, обиженно сложила руки на груди, насупившись, надуваясь, словно кожаный мешок на ветру.       С трудом преодолев первые двадцать метров от побережья до опушки с крайне драчливой независимой леди на руках, рыжий уже готов был проклинать каждый торчащий корень, количество которых увеличивалось по мере приближения к вековым гигантам, и каждый чертов камень, впивавшийся острием в ноги, сквозь давно протертую подошву. Но до проклятий дело не дошло, ведь Делия в очередной раз сменила гнев на милость и перестала сопротивляться. Да и к чему ей это было? Непреклонность была сугубо напускной, на деле ей было очень приятно, а главное — ново обращение Иана, который будто превратился в другого человека. Внезапно в голове черной кошкой мелькнуло страшное воспоминание о полудне базарного дня, о их первой встрече. Перед глазами девушки встало перекошенное от злобы лицо с полыхающими пламенем глазами, на миг на запястьях ожило дикое жжение стальной хватки, а тело будто вновь пронзило волшебным импульсом. Она вскрикнула, едва успев заглушить стихийно вырвавшийся звук. Рубец на спине закололо. Снова разум окутало пеленой животного страха, от которого сперло дыхание, а на глаза едва не навернулись слезы. Лия сильнее прижалась к Иану, обнимая его. Длинные худые пальцы путались в сильно отросших рыжих волосах, дрожащие, сжимали пряди.       — Знаешь, — Делия серьезно взглянула Иану в глаза, отсстранившись быстро и внезапно. — Я давно думаю о том, насколько плоха лютая, неконтролируемая, жгучая, испепеляющая ненависть к тому, кто угрожал близкому человеку. Помню, как саму меня разрывала изнутри клокочущая злоба, как она вырывалась наружу, ужасала своей дикостью и неистовством, рождала инстинктивное желание рвать зубами глотки обидчиков…       Девушка осеклась. Только сейчас, проговорив часть давно терзавших ее мыслей вслух, она вдруг поняла, что именно толкнуло ее тогда под плеть наследника Огненных Земель. Перед глазами встал образ маленького рыдающего во весь голос Бобби, мальчика сильного во всех своих проявлениях, умевшего терпеть… Тогда вдруг показалось все это таким важным, необходимым, как бы без нее справился мальчик? Если ей пульсирующий временами шрам служит грозным напоминанием, сложно представить, что бы было с ребенком. Сейчас прошлые деяния постепенно заволакивались пеленой новых ярких впечатлений, подергивались пленкой безразличия и апатии по отношению к былому. Один только огонь, разгоревшийся в груди девушки в тот жаркий полдень, все еще продолжал тлеть. Воспоминания о нем заставляют тело вздрагивать, наполняться жаром, пылать эмоциями, чувствовать себя живой, настоящей, реальной, вновь и вновь просыпаться промозглым лесным утром, разрывая склизкие нити лесного дурмана, которые каждую ночь тщательно укутывают сознание.       — Она не плоха. В мире не так много вещей, способных хоть на время заткнуть за пояс вездесущий разум, предрассудки и инстинкт самосохранения. Только повинуясь гневу мы совершаем то, что действительно необходимо. В нем наша сила.       Перед последними словами Иан выразительно, но кратко, глянул на Лию и спустил с рук. Что-то вдруг подсказало, что так будет лучше.       — Ты прав. С этой стороны все именно так, как ты описал. Но разве можно простить того, кто впервые за всю жизнь разбудил в тебе эту злобу, накалял ее, точно кузнец сталь, каждый раз, при каждом новом взгляде или звуке голоса? Можно ли простить того, кого люто ненавидишь?! — Голос сорвался. Волшебница задохнулась, запутавшись в вихре собственных мыслей, переживаний и эмоций.       — А ты как думаешь?! — в грубом, властном тоне рявкнул в ответ Иан, уверенно тряхнув собеседницу за плечи. — Это непрощение способно дать тебе столько сил, что ты с трудом сможешь удержать в руках! Это власть над собой, контроль над ситуацией! Как можно отречься от того, что в тебе распаляет одна только мысль о ненавистнике?!       — Но ведь можно же отказаться в обмен на нечто иное?!       — Нет ничего иного! Самая сильная эмоция, дарующая нам власть над стихией — это гнев. Он сильнее отчаяния и в сотни раз опаснее страха.       — Но ведь можно же… — зло прошипела Делия. — Можно! — решительно продолжила она. — Это все может оказаться блажью… Может… Оказалось! — горячо зашептала, — Во мне словно борются два существа, одно с горящими глазами страшными ночами нашептывает о мести. Мести, за то, что ты заставил меня тогда испытать, — злые слезы едва сверкнули в глазах. — Но другое шепчет о…       Фразе прозвучать до конца не было суждено. Волшебница вдруг зажмурилась, что-то пытаясь осознать или раскопать в груде мыслей и ощущений или, наоборот, это что-то закопать, отогнать гнусную порочащую мысль. Она подняла растерянный взгляд на Иана и встретилась с точно таким же, но уже его. В глазах рыжего отражался весь спектр эмоций, что испытывала сама Лия, в них отражалось ее испуганное лицо, пугавшее не меньше, чем выражние, застывшее на хорошо изученных чертах мужского лица.       Поляна вместе с тьмой погрузилась и в напряженную тишину, которую нарушали только звуки сбитого дыхания оппонентов и гнетущий шелест листвы. Солнце где-то вне поля зрения успело ухнуть за линию горизонта, но еще окрашивало хорошо видневшееся небо в переливы ночной синевы и закатного румянца, кое-где проступали потихоньку проявлявшиеся блестки звезд и старый полумесяц.       — Я схожу за Эйдом. Он явно задерживается где-то. Поскорее разведи костер, — прохладную руку Делии обнял жар ладони Иана, вложившего в нее два потертых шершавых камня. — Ты можешь замерзнуть.       Рыжий снова как-то странно взглянул на спутницу и, резко отвернувшись, быстрым деревянным шагом отправился в сторону, с которой пришел с хворостом некоторое время разад, о чем, впрочем, Водная волшебница и догадаться бы не могла, ведь не знала о том, что молодые люди хворост собирают исключительно хаотично шатаясь по чащобе, преимущественно не разбирая направления, обращая внимание только на приметы, способные помочь вернуться обратно к месту ночлега. Два кусочка кремния легко чиркнули пару раз в воздухе, каким-то странным, фальшивым для них звуком, и не пустили не то что искру, даже дымка. Подобное с ними повторилось еще раз десять, после чего камни были раздраженно выброшены на странный заросший мхом участок земли идеально ровной формы. Растение, пропитавшееся недавним дождем, несколько недовольно чавкнуло и лишило кремни последнего шанса на высечение мало-мальски горячей искры. Между тем, Лия успела быстро обнаружить часть хвороста, которую успел принести Иан, и уложить ветви объемистой упругой кипой, снизу окруженной невесть где добытым идеально сухим мхом, который оказался просто находкой для растопки. После еще нескольких десятков неудачных попыток по извлечению огня, волшебница фыркнула и со всей силы тиранула камни друг о друга. Ноздри щекотнул легкий специфические аромат дымка. Повторив подобное еще два три раза, девушка с горем пополам высекла искру ровно в том месте, чтобы она слегка подпалила мох, заставив его испустить немилосердный запашок, и торжественно потухла. Так или иначе, потратив изрядное количество времени и нервов единственной оставшейся на месте ночлега путешественницы, костер был разожжен, и начал интенсивно отдавать свое тепло и свет окружающему воздуху, промерзшей до костей и все еще полуголой представительнице водного народа.       Оглядевшись впотьмах, она короткими перебежками пересекла поляну и вернулась обратно с куском отсыревшей замешелей, но достаточно мягкой коры, первоначально подобранной для того, чтобы пустить на растопку, но в итоге использованной в качестве естественного коврика под промерзшими ногами. Даже влажный мох был однозначно теплее земли, тем более, он со временем подсыхал, слегка подогревался близостью разговорчивого, но еще слабого, пламени. Делия уселась на кору, поджала под себя ноги и долго смотрела в пустоту, пытаясь понять, что же творится у нее в голове и в душе. Понять не удавалось. Все внутри спуталось в большущий ком воспоминаний, обрывков ощущений и чувств, моментов прошлого. На ум страшно приходили один за другим отголоски мыслей, тех самых, что сподвигли ее броситься на защиту Бобби в тот злополучный жаркий полдень с которого началось знакомство, заранее не предвещавшее ничего хорошего. Такая злость, яркая, кипящая, смешанная с лютой ненавистью, прожигающей сердце, заставляющей кипеть кровь, изумительно близкая к тому, что подобно магниту сейчас тянуло к Иану, заставляло позабыть о здравом смысле, уличать лишний раз прикоснуться, теснее прижиматься в редких объятиях и вновь и вновь ожидать новых. Это нечто заставляло внутренности сжиматься в сладком нетерпении, жажде чего-то неизведанного, от этого нового чувства сердце ухает вниз, стоит рыжему случайно прислониться плечом к ней.       «Не могу. Если ненавидеть — значит пылать от кипящей крови. То чем разнится с этим то, что тянет меня к нему? Нет-нет! Я должна его только ненавидеть, ведь он… Угрожал жизни Бобби, причинил боль, которую я помню до сих…» — отрывками шептала в своей голове Лия, пока ее не передернуло от внезапного воспоминания. Боль. Дикая боль. Или ее воспоминание. Точно, воспоминание о ней, о том, как она в один миг вдруг изрезала тело на кусочки, разорвала голову и переломала кости, не оставив и следа о том, что ужасающей волной когда-то пробежалась по телу.       В пустых толи от ужаса, толи от неосмысленного долгого взгляда в темноту, внезапно опустившуюся на лес, глазах едва поблескивало ожившее, разгоревшееся пламя, вдоволь наевшееся вонючего мха и теперь полноценно занявшееся отсыревшими ветками. Треща и шипя, огонь вдруг запел знакомую песню, родную, почти такую же как те, что пело пламя родной печи, как те, суть которых объясняла Элайза, подпевала им на понятном языке и умолкала, стоило только маленькой Делии едва прикрыть глаза, погружаясь в безмятежный сон. Жаль, что такие сны были редкостью вот уже около месяца, каждый мало-мальски похожий на нечто далекое, приятное, напоминающее о детстве, неминуемо омрачался кошмаром или неожиданным болезненным пробуждением, резким и пугающим. Немного выпрямившись, уйдя наконец от вороха ненужных мыслей и вспомнив и своем одиночестве, Лия уже осознанно взглянула на пламя и отсветы, которые оно разбрасывало по округе. Уронив руки на колени, она вгляделась в зияющий темнотой лес, казавшийся в сотни раз темнее глазу, привыкшему к яркости пламени. Червь мыслительного процесса медленно зашевелился в голове, впервые за неопределенный отрывок времени заставил подумать не о чем-то абстрактном, а вполне себе насущном: сколько же времени прошло с тех пор, когда Иан ушел на поиски Эйдана? Ответа на этот вопрос не находилось. Порою ночь в этом чертовом лесу наступала долго и волнующе, томя постепенным сгущением сумерек, иногда наступала внезапно, словно кто-то в секунду потушил солнечную свечу. Сейчас небо, должно быть, только темнело. Точно, так и было. Стоило только вскинуть голову, как над нею сменяясь с неясно-темного купол вдруг становился несколько светлее, на нем еще виднелся румянец вечерней зари, почти полностью затопленный ночной синевой, на нем медленно проявлялись крупицы звезд и овеянный дымкой облаков месяц. Умиротворение неба оборвалось вместе с долетевшими до слуха волшебницы неясными звуками, треском старых переломанных веток где-то вдалеке, с той стороны, куда ушел рыжий. И, казалось, звуки усиливались, все сильнее разрастались и заполняли сознание пугающими догадками о том, что бы могло происходить в ночном лесу. Она слепо пошарила рукой вокруг себя, задевая близкие, еще не тронутые огнем, части веток, вороша пламя костра своими копошениями. Тут пыльцы разом вздрогнули от туповатой резкой боли, разошедшейся по костяшкам. Волшебница метнула взгляд в сторону руки. Пламя медленно пробиралось по сухой дорожке остатков коры к несколько сыроватой сердцевине молодой, но уже толстой ветки, оно уже поглотило один из ее концов, заставило его светиться вне пределов костра алым тлением угля, разгоняя обступающую со всех сторон темноту. Как ни крути, но из этого вышел бы отличный факел, что не ускользнуло и от внимания Делии. Неуклюже поднявшись с земли, она натянула на себя остатки разложенной не вдалеке одежды, успевшей, кстати, подсохнуть, и уверенно схватилась за основание палки, взмахнув ею точно боевым знаменем. Сияющий морковный огонек отделился от разросшегося пламени костра, взмыл вместе с концом палки в воздух и уверенно поплыл в сторону леса, едва-едва отбрасывая персиковые отсветы на водную волшебницу, бодро, но боязливо, чеканившую шаг.       Лес встретил Лию холодными дуновениями ветра и внезапными отголосками далекой бури, грохот которой приближался по мере учащения сердцебиения. Совсем скоро в недра чащобы опустилась беспросветная тьма, нарушаемая только мерцающим огоньком горящей ветки, медленно пожираемой пламенем. Глаза девушки уже совсем не различали дальних очертаний, да близких тоже, они ясно бросались в глаза только перед самым-самым столкновением, одним из многих за минувший десяток минут. Звуки то обрывались, то вновь появлялись. Идти в их направлении было тяжело: то они казались близкими, то становились едва различимыми. Это давило на тонкую душевную организацию юной волшебницы и медленно пробуждало в ней близкий во всех отношениях невроз. Казалось, что она ходит внутри замкнутого круга, лабиринта, за стеной которого ее ждет вожделенная цель. Вот только лабиринт живой и не желает пускать в свои застенки, только дразнит близостью криков знакомого голоса и грязной ругани другого. Наконец ветка хрустнула совсем близко, казалось, над самым ухом, а противоборствующие противники, да, теперь не оставалось никаких сомнений в том, что звуки производились дракой, где-то над головой, запутались в кронах деревьев или везде, могут оказаться за каждым из стволов. Тьма уводила вниз, в овраг, границ которого не мог осветить и огонь. За нею же в омут ночного леса уводили и звуки, на которые невозможно было не откликнуться — они были слишком близкими, чтобы вновь свернуть не туда. Древесный хруст в очередной раз полоснул по ушам и дал последний ориентир, недостающий для того, чтобы головоломка собралась. Темнота вокруг факела неясно светлела, пламя слабо очерчивало силуэт деревьев, и где-то там, средь них, мелькнуло нечто живое, быстрое, стремительное. Уже было слышно утробное рычание противников, тяжелое сбитое дыхание и не менее тяжелые шаги, заставляющие ветви под ногами жалобно трещать. Внезапно фигуры остановили свой бессвязный танец, впервые отвлеченные огоньком, уверенно шедшим по пятам.       — Уходи!       Стволы деревьев закружили оглушительный крик меж собой, исказили голос до неузнаваемости и размножили звук на сотни его отражений, эхом возвращая обратно. Туго, с запозданием, созданным снова накатившим страхом, Делия узнала голос, неловко отшатнулась назад, спиной врезавшись в ствол старожила этого леса, и побежала вперед, туда, где все отчетливее проглядывались фигуры. Одна принадлежала Иану, ведь то был его голос, но вот чья же вторая? Ход и без того спутанных и суматошных мыслей беспощадно прервал короткий хриплый вскрик, после которого лес на мгновение погрузился в звенящую тишину. Фигуры точно испарились, точно не существовали никогда, а были только плодом разбушевавшегося воображения. Именно так и подумала Лия, она уже перестала удивляться тому, что порой начинает мерещиться в этом лесу, устала от этого. Потому, с какой-то досадой приопустив факел, уже собиралась идти назад, как вдруг поняла, что меньшей мере не куда, а по большей — самой ей едва ли удастся выбраться. Пламя неугомонно ползло к основанию ветки, еще немного, и она обратится в уголь, опалит руку волшебницы; а кроме того звуки некогда далекой грозы стали подозрительно близкими, точно она вот-вот обрушится на лес нескончаемым потоком небесной влаги и света. Предчувствие не подвело, дождя еще не было, но то, как вдруг изменился воздух Делия начала ощущать кожей, легкими — всем нутром. Где-то в небе сверкнула молния, яркая, ведь свет ее пробился сквозь густую занавесь листвы и на долю секунды слегка подсветил чащу. Девушка не поняла когда и как это произошло, но факел со стремительностью падающей звезды полетел под ноги, не подпаляя лесную подстилку только лишь потому, что та чавкала от собственной овражной сырости, на спину опустилось что-то пугающе тяжелое. Волшебница смогла только коротко вскрикнуть, оставшееся помешал сделать резкий и глухой удар о дерево, незамедлительно последовавший за прикосновением. Рука начала ныть от столкновения с деревом, сперва резко и рвано, то давала знать о себе рассеченная грубой корой кожа, а потом томительно тупо, грозя налиться синяком. По виску едва заметной теплой змейкой скатилась капля. Вскоре послышался приглушенный звук дождя, и редкие большие ледяные капли начали падать на лицо, прорываться сквозь темный купол лесных крон. Тут в них загудел жестокий, налетевший невесть откуда, порыв тяжелого штормового ветра, посрывал листы и, липкие, закружил их где-то в ветвях, пробил окно таинственным всполохам молний, чтобы те освещали сердце старого леса. Одна из них яркой зарницей точно пролетела меж деревьев, на секунду оттенив статную мужскую фигуру, что притаилась, почти слившись с соседним деревом. Спустя несколько томительных мгновений зарница перестала быть таковой, подтверждая свое право назваться молнией — тяжелый землесотрясающий удар грома пугающим шлейфом проследовал за ней.       Делия вздрогнула вместе с землей, испуганно оглядела вновь наступившую кромешную тьму, от которой отделилось неясное, очерченное чем-то светлым, пятно и, кряхтя, сместилось в сторону. Оно будто знало, куда нужно идти, а главное, к кому. Волшебница прикоснулась к саднящей щеке, снимая с нее мокрый лист, который в нее метнул недавний ветер, морщась от холодка, пробежавшего по спине, она старалась отделаться от мысли, что кто-то пристально на нее смотрит. В ушах звенящим отголоском стоял гром, все, что удавалось расслышать — это шумящая листва. Пришлось старательно напрячь все органы чувств, чтобы всмотреться в темноту, расслышать то, что укрывает собой беспорядочный шелест мокрой листвы и стук дождя о нее. Молний не было давно. Глаза постепенно начали привыкать, видели более светлые и темные участки того, что прежде казалось кромешной темнотой. Отчетливо видны были две фигуры. Одна ровная высокая, стоящая прямо и уверенно; а другая словно черная клякса: горбатая, неровная, абсолютно непонятная, со странными отростками, болтающимися, точно неживые. Под ее ногами неожиданно ощутимо хрустнули сломанные ветви. И обе сделали шаг по направлению к Лии. Твердый, уверенный шаг. Девушка вжалась спиной в дерево, не зная, что ей делать, как быть и куда деваться. Резко рванув с места, она пустилась чуть вниз по ободу оврага в направлении точно противоположном тому, в котором стояли фигуры. Ноги нещадно раздирали поломанные сучья и ветки, плющи, точно путы вязавшие голень, к которым скоро присоединилась хлюпающая вязкая грязь и в довершение ствол согнутого бурей деревца, споткнувшись о который, Делия кубарем полетела вниз на дно оврага. Лес вокруг вмиг смешался и заплясал цветными пятнами, загремел в ушах, забил в голову, в туловище отозвался парализующей все тело болью. С трудом открыв глаза, она не нашла в себе сил даже поморщиться от боли, которую причинял каждый вздох. Только пустые глаза болезненно хватались за плешивые кроны, сквозь которые проглядывало точно посветлевшее пасмурное небо, ронявшее ей на лицо грузные капли. Веки медленно опускались, шум дождя медленно сменялся писком, раздирающим голову изнутри, а прорезанные лунным лучом тучи — вязкая темнота.       — Это их ты видел пару недель назад? — спросил искаженный голос.       Противное и дребезжащее звучание его точно горячим ножом полосовало мутные видения забытья, резало укутывающее темное спокойствие, заставляло разум работать иначе: создавать образы, мысли, возвращаться в сознание.       — Ее точно. Мужские голоса только слышал, — подтвердил другой.       Чем проще было разобрать слова, тем проще было отличить голоса один от другого. Они менялись, становились более приятными для слуха, прямыми, понятными, одним словом — человеческими, а не теми дребезжащими, которыми говорили чудовищные фантомы, которых временами рисовали сны.       — А следы, на которые ты нападал?       Положение тела в пространстве ощущалось с трудом. Только ноги с руками какие-то тяжелые болтались где-то внизу, точно оттянутые кандалами или еще чем. Голова, налитая кровью, пробуждала ощущение странного полета, в ней отчетливо бился пульс, отдававший в глазах и затруднявший чем-то скованное дыхание. Нос щекотал странный запах.       — Три пары.       Запах этот был на что-то похож. Отдаленно напоминал тот, что знаком был из подземелий вечного города, такой же сырой, но с другими нотками. Если те известняковые своды отдавали затхлым прудиком, то этот запах был похож на то, как пахла топь, мох и прогнившие деревья.       — Тогда где третий?       Голос до конца принял живое звучание, без искажений и неестественных полутонов. На грани между низким и высоким, не сильно приятным тембром, но удивительно привлекательным для восприятия. Только сейчас стало отчетливо понятно, что принадлежит он не существу неизвестного пола и вида, а мужчине тронутому временем, но не настолько сильно, чтобы назвать его дряхлым, да и стариком тоже.       — Почем мне знать? Может, зверье загрызло.       Делия вздрогнула и раскатисто чихнула, ударившись подбородком о что-то грубое, шершавое, но мягкое. Мысли в голове кромешным хаосом посыпались со своих вновь приобретенных полочек.       — Очнулась, — как-то лукаво с явным странным плутовством протянул голос, который вынуждали отвечать на вопросы, откуда-то сверху.       Медленно, нехотя так, открыв глаза, водная волшебница столкнулась взглядом с едва подсвеченной чем-то дымчатой темнотой и чьими-то ногами. Потребовалась томительная секунда для того, чтобы наконец определить положение своей тушки в пространстве. Она висела на плече у некоего высокого мужчины весьма крепкого телосложения, но была почти мгновенно поставлена на твердую землю после того, как выдала признаки своего сознания так невовремя вырвавшимся чихом. Свет, прежде не укрывшийся от мутного взгляда, пропал, лес и очертания представших перед взглядом фигур почти слились в одно неясное черное месиво. В спину меж лопаток впилась тяжелая рука, уверенно толкнувшая Лию вперед:       — Шагай.       И она зашагала. Пусть и хотелось возрастить, страх отчего-то впервые не сковал ее, а помог трезво оценить ситуацию и узнать, что делать дальше. Болезненно вытянувшись по струнке, водная волшебница аккуратно шла вперед, чувствуя позади глухое сопение, а чуть правее сбившееся дыхание и тяжелые шаги.       — Где мой друг? — неестественно хриплым голосом спросила она.       Попытку повернуться назад, чтобы обратиться не только произнесенным вопросом, но и вопросом в глазах, резко пресекли: доставляя боль ушибленной руке, с силой вцепились в нее, и развернули девушку в обратную сторону. Она почти вскрикнула, но вовремя до боли закусила губу, сохраняя внешнее спокойствие, хотя едва ли от провожатого укрылось то, как ее тело дернулось в тот миг, когда он сжал свою хватку на ее предплечии.       -Рядом, — ответил справа голос, задававший вопросы, выплюнув слово, точно в ответ на издевку.       От хмыканья волшебница также сдержалась, и пошла чуть быстрее вперед, почва была на удивление ровной, да и деревья росли на неожиданно далеком расстоянии друг от друга. Или так казалось потому, что тропа эта явно давно уже была пройдена и изучена вдоль и поперек. Наверное, такие были и в той части леса, по которой они блуждали с Ианом и Эйданом, но почему же они ни на одну из них не вышли?       — Почти пришли, — обратился один голос явно к другому.       Водную волшебницу бесцеремонно сгребли в охапку, одной рукой уверенно перехватив под ребрами и приподняв над землей, а другой с силой зажав лицо так, чтобы глазам не удалось увидеть того, что для них не предназначено. Мир девушки, ставший еще темнее и непонятнее в странном способе перемещения, заключавшемся в весьма тесных объятиях, сотрясался с каждым новым шагом неизвестного. Сначала она считала каждый из них просто из интереса, потому что страх, прежде выматывавший ее, ныне больше походил на холодную безразличную расчетливость. А быть такой девушка не привыкла, потому тщетно искала способы сосредоточить свое внимание на чем-то конкретном, а счет шагов был единственным доступным в этом случае. Когда ребра уже неистово ныли от тяжелой руки, обвившей их, а количество шагов перевалило за сотню, ступни вновь почувствовали под собой твердую, а, что еще примечатльнее, ровную почву. Вслед за этим в глаза ударил слишком яркий для ночного свет. Он мерк по мере привыкания к нему глаз, открывал их взору странную картину полную радужного сияния и странных, лишь частично отделанных, сводов длинного коридора, потолки которого были неожиданно высокими, стены где-то были хорошо обтесаны и чем-то выложены, а где-то их прорезала забористая поросль светящихся изумрудным или другим цветом кристаллов, создающих меж трещинами облицовки причудливый узор, вьющийся по ним точно мозаикой. Созерцание неизвестной красоты было оборвано резким звуком, таким, словно откуда-то рухнул тяжеленный мешок. Наконец перестав чувствовать за спиной руку, Лия рванулась назад и едва не перелетела через лежащего у ее ног измазанного в грязи и избитого Иана. По его лицу расплылась большущая сизая гематома, а само оно точно сеткой было изрезано мелкими и крупными ссадинами, кулаки сбиты, а одежда изорвана. Рухнув рядом с ним на колени, Девушка потянулась к нему дрожащими руками, держа лицо, шепча в мыслях только об одном: только бы все было в порядке. Это ощущение было настолько знакомым, что пугало, заставляло сжиматься в тесные рамки, держать себя в руках. Что-то похожее уже проносилось жгучим страхом по телу, но мимолетно, в то время как сейчас это чувство усилилось, сковало тело и разум, не позволило обратиться губительной истерикой, но заставило сердце на миг подскачить к горлу и застыть. Она опустила похолодевшие пальцы на еле теплые щеки Иана, аккуратно положила его голову к себе на колени и убрала с лица испачканные в крови рыжие пряди.       — Ты уверен в этом? — совсем близко прозвучал хрипловатый от волнения женский голос.       Делия рывком подняла голову и встретилась с тремя парами глаз, пристально рассматривающих ее саму. Быстро пробежала взглядом по каждому из незнакомцев и все они вместе с Лией хором полным отступившей безнадежности и зародившегося недоверия прошептали:       — Неужели это…