Эвтаназия

      Приходить в себя не хочется. Игорю кажется, будто его били ногами большой компанией, долго и со вкусом. А ещё у него жар. С первого раза не получается даже толком застонать, из пересохшего горла вырывается жалкий хрип, словно у недодавленного щенка. Глаза не открываются — ресницы склеились от какой-то колко застывшей гадости. Нос то ли сломан, то ли заложен, грудная клетка давит на лёгкие гранитной плитой. Дышать лёжа на спине становится всё тяжелее. Игорь пытается перевернуться на бок, чувствуя, как ноет каждое ребро, и тут же падает на пол. В лицо лезет грубая шерсть — зимнее одеяло уже давно здесь. Игорь кое-как разлепляет глаза, ровно настолько, чтобы найти путь до ванной, плещет в лицо холодной водой. Из носа коричневым порошком сыплется засохшая кровь.       Отражение в зеркале странное: нос и лицо целы. Игорь задирает футболку, с трудом изворачивается, пытаясь осмотреть себя со всех сторон, — ни одного синяка. Зато белки глаз все, как веснушками, покрыты крошечными гематомами. Такого дерьма Игорь ещё не видел, в отличие от состояния морды лица. Щёки ввалились, под глазами тёмные круги, кожа серая, как у мумии.       Игорь смутно помнит, что ввязался во что-то нехорошее. Когда было иначе? Но это просто что-то из ряда вон. Он тяжело опирается на раковину, но упрямо продолжает стоять, сверля взглядом собственное отражение. Перед пробуждением ему что-то снилось, какая-то невнятная мерзость. Но это был лишь сон, а вчера Игорь вышел из участка раньше обычного, поехал домой, приготовил ужин, а потом… Потом позвонила Юля.       События визита к Разумовскому вдруг начинают лезть, как насекомые на свет. На память Игорь никогда не жаловался, так что вспоминает сразу всё до мельчайших подробностей. И тут же наклоняется, чтобы проблеваться.       Ничего не выходит, из желудка поднимается и горько вытекает лишь какая-то странная коричневая слизь. Легче не становится. Провал сливного отверстия заманчиво глядит темнотой, Игорь с радостью бы смыл себя в канализацию вместе с этой гадостью. Но не тут-то было — эта гадость едким пятном жжёт мозг, криво усмехается и зарывается фантомными пальцами в волосы. От бессильного отвращения у Игоря дрожат руки. Ему кажется, что под кожей скользит огромный невидимый паразит, тугими кольцами обвивая каждый из внутренних органов. Лучше бы его и правда избили или высосали до смерти, потому что к такому Игорь оказывается совершенно не готов. Ему безумно хочется сползти на пол, сжаться на куцем прорезиненном коврике и лежать так, пока не окоченеет, но вместо этого он вновь смотрит в странные глаза отражения и заставляет себя задать рациональный вопрос.       Что делать дальше?       Ответ, вообще говоря, напрашивается сам собой: нужно рассказать о произошедшем Юле. Конечно же, не обо всём. А ещё Игорь наконец чувствует желание обсудить её расследование с шефом. Он возвращается в гостиную, она же спальня, она же единственная комната, стараясь игнорировать фотографии на окне, принимается искать мобильник. Тот обнаруживается здесь же, на столике у дивана. Батарея почти села, но монохромный дисплей исправно вспыхивает крупными буквами Пн. С момента, когда Игорь поехал к Разумовскому, пошли третьи сутки. В уведомлениях сорок семь пропущенных от Юли.       Всё это время он валялся в бреду? Голова и лицо всё так же горят даже после ледяных умываний, Игорь решает измерить температуру. Градусник — то немногое, что есть в домашней аптечке помимо угля и парацетамола, показывает тридцать пять ровно. Игорь удивлённо стряхивает и зажимает в другой подмышке, но результат вновь тот же. Сломался, что ли?       На часах одиннадцать утра, шеф отвечает мгновенно:       — Собирался как раз звонить. Где тебя черти носят?! Или случилось что?       — Я… — сипит Игорь, кашляет, но голос в итоге всё равно как чужой. — Приболел я, Фёдор Иванович. Завтра буду, а сегодня, наверное, отлежусь.       — И сегодня, и завтра, если нужно. Отдыхай, лечись, — шеф бормочет что-то ещё про переутомление, хронический недосып и отсутствие хорошей девушки рядом, но Игорь стремительно теряет способность улавливать смысл сказанного. У него кружится голова, и даже после того, как затылок касается вытертой диванной подушки, сильно легче не становится.       Почему ж так плохо? Проявлений психосоматики Игорь за собой не помнит, простудиться, конечно, мог по дороге. Большая кровопотеря, опять-таки. Но что это за простуда такая, от которой болит буквально всё? И глаза эти ещё…       С гуляющего потолка Игорь скашивает взгляд в сторону кухни, на стол. Тарелки с засохшими макаронами там нет. Может, он их выкинул, перед тем как уйти? Почему-то вспомнить не получается, зато всё, что случилось в загородном доме…       Что же там произошло?       Наверное, впервые в жизни Игорь запрещает себе думать. Хотя бы пока. Очевидно одно — Юля снова оказалась права.       Игорь набирает её номер по памяти, но на третьем гудке мобильник окончательно сдыхает. Вместо того, чтобы поставить его на зарядку, Игорь выбирает поспать. Возможно, завтра ему действительно станет легче. Юля звонит едва не по часам, значит, с ней всё в порядке, Роберто тоже в безопасности — отчего-то Игорь в этом уверен, хотя не помнит даже, как попал домой сам. Надо же, с ним решили повозиться. Не выкинули где-нибудь в лесу, не пустили ко дну канала, хотя, казалось бы, — трупом больше, трупом меньше.       Кстати, почему он всё ещё жив?       А Олег этот — действительно сильный мужик, на пятый этаж тащить игоревы метр девяносто. Ещё и одеялом накрыл. Как относиться к последнему — не очень понятно, поэтому Игорь принимается считать холодильники. Дело о пропаже сразу дюжины раскрыли ещё в прошлом году, но оно так и осталось в участке в качестве мема.       Раз холодильник, два холодильник…       На восьмом Игорь слышит странный звук, как будто в прихожей скребётся мышь. Прислушивается. У мыши стальные коготки, а ещё она довольно настойчива. До Игоря запоздало доходит, что ему вскрывают замок. Это кажется даже забавным, или дело в том, что он просто не чувствует в себе сил встать. Так или иначе, Игорь просто ждёт и даже почти не удивляется, когда слышит знакомое цоканье каблуков по старому паркету. Юля застывает тёмным силуэтом на фоне окна. Она смотрит на Игоря и молчит, смотрит долго, затем крадучись подходит ближе и осторожно присаживается на край дивана. Несмотря ни на что, Игорь рад её видеть. В ответ на серьёзный взгляд зелёных глаз он улыбается, насколько хватает сил, выдыхая сиплое:       — Привет.       Юля сжимает зубы и отворачивается.       — Сволочь.       Она не может знать, что там произошло. Или же…       Видео.       У Игоря ощущение, будто его окунули в прорубь. Этот выродок уже прислал ей видео. А может, и не только ей.       Очень хочется поднять с пола одеяло и спрятаться под него до самой макушки, но Игорь терпит, как настоящий мужик, и пытается сменить тему:       — Что с Роберто?       — Да какая разница, что с ним?! — внезапно кричит Юля. Она оборачивается, в сердцах испепеляя Игоря блестящим взглядом, глаза у неё красные, словно ночь не спала, а ещё она зла и расстроена одновременно. Игорь временно не может в дедукцию, а уж в женскую логику и подавно, поэтому решает немного помолчать.       — Нормально всё с ним. Только ничего хорошего в этом нет, потому что теперь мне придётся убить тебя.       Игорь начинает подозревать, что всё это какой-то странный сон, эдакий недокошмар, предсмертные переживания, агональный бред или что-то вроде. Юля горит праведным гневом и одновременно выглядит так, будто сейчас заплачет. Из-за эмоций слова тоже даются ей с трудом.       — О чём ты? — решает немного помочь Игорь.       — О чём я? — она шумно тянет воздух носом, отводит взгляд и говорит: — Ты себя в зеркало видел?       Игорь кивает, тут же поспешно добавляя:       — Бывало и лучше.       Юля снимает с плеча сумочку, открывает её и ставит себе на колени. Долго смотрит на что-то, что лежит внутри.       — Он тебя обратил.       Игорь прикрывает глаза, тихо хмыкает, давя нервный смех. Пожалуй, это самое абсурдное из всех её заявлений. Ирония в том, что на этот раз Игорь верит. Верит сразу и безоговорочно, потому что чувствует: это правда.       Юля достаёт из сумочки пистолет.       — Он сделал это из-за меня. Назло. Узнал про нас с тобой и решил передать привет.       Она щёлкает предохранителем и направляет дуло Игорю в лоб.       — Это я посоветовала Роберто снять Разумовского в качестве модели. Думала, если тот клюнет, будут тебе недостающие доказательства. А даже если нет, то ты хотя бы до конца поверишь.       — Теперь я верю, это точно.       Сил на злость нет. Игоря не пугает зрачок дула, его накрывает апатией. Всё это настолько хуёво, что дальше просто некуда. Игорь смотрит в потолок широко открытыми глазами и пытается проснуться, но у него ничего не получается.       Юля качает головой:       — Не нужно делать из меня монстра, ты сам вызвался съездить. И мне… Показалось это хорошей идеей. Ты же его тогда спас, значит, он тебя не убьёт.       — Он и не убил, — Игорь оставляет бесплодные попытки выпасть в другую реальность и устало смотрит на Юлю. — Стреляй уже, Ванга Хельсинг. Или боишься, что совесть замучает?       — Не волнуйся, выстрелю, — холодно отвечает та, но продолжает медлить. Оружие она держит профессионально, как надо, руки не дрожат, взгляд на объект. Не девушка, а картинка из голливудского боевика. Даже если это конец, такой расклад кажется Игорю не самым худшим. Только за подставу обидно. Но тут Юля вновь по-своему права: Игорь сам вызвался съездить.       — Но вдруг ты захочешь отомстить.       Игорь даже зависает на какое-то время: маньяк по-прежнему на свободе, а он тут прохлаждается в унынии. Да, случилось некоторое дерьмо, но руки-ноги на месте, голова вроде бы тоже, а значит, всё получится. Нужно просто хорошенько подумать.       — Не отомстить, а обезвредить, — Игорь кривит душой, но это для пользы дела. Личная заинтересованность чаще мешает, чем наоборот.       Юля щёлкает предохранителем и убирает пистолет.       — У тебя месяц.       — А что потом? — спрашивает Игорь, уже зная ответ.       — Потом жажда станет сильнее тебя, и у меня не останется выбора.       В её голосе сталь, но губы без малейшего следа помады сжаты в линию, а пальцы нервно вцепились в ремень от сумки. Юля хочет произвести впечатление, но правда в том, что категоричное решение даётся ей не так просто. До Игоря медленно доходит, что ему напророчили несколько недель до небытия.       — Звучит херово.       Силуэт на фоне окна начинает расплываться. Игорь пытается сфокусироваться на лице, но всё тщетно, его снова укачивает и кружит, а глаза слипаются сами собой. На таком фоне возможная кончина через три-пять недель не кажется такой уж близкой.       — Ты температуру мерил? — вдруг спрашивает Юля. Она пересаживается ближе, так что Игорю удаётся разглядеть маленькую складочку меж бровей. Ладонь на лбу кажется горячей, как прикосновение августовского солнца.       — Тридцать пять и ноль.       Юля качает головой:       — Для вампира очень много. Должно быть около тридцати.       — Я умру?       Шутка так себе, но Игорь улыбается и даже смешливо фыркает. Ему немного жаль, когда Юля убирает ладонь со лба. Оказывается, тридцать шесть и шесть — это очень приятно.       — Не умрёшь, а немного остынешь. Тебе полезно, — она тоже слегка улыбается. — Поспи ещё немного.       Как она уходит, Игорь не запоминает. В следующий раз он просыпается полвторого ночи. От голода.       Тело уже не болит, разве что немного ломит, голова не кружится, а предметы не расплываются даже в тусклом свете последней перегорающей лампочки. Игорь совершает спринт-бросок до холодильника, широким жестом распахивает дверцу и застывает поражённый, не веря глазам своим.       Холодильник забит едой.       В центре композиции — замотанная в плёнку тарелка с драниками. Далее по полкам сыр, сметана, хлеб, кастрюлька куриного бульона, огурцы с помидорами — в одном ящике, апельсины в другом, бутылка молока и упаковка сосисок. В морозильнике обнаруживаются пельмени. Игорь недоверчиво смотрит на этикетку: восемьсот деревянных за кило — непозволительная роскошь. Нужно будет отдать Юле с зарплаты.       Драники на вкус какие-то странные, сметана — тоже, но вместе всё равно вкусно. Игорь начинает что-то подозревать и осторожно отодвигает их в сторону. Хлеб самый обычный, бульон тоже, огурцы с помидорами — практически никакие. Жевать их быстро надоедает, зато в Игоре просыпается исследовательский интерес. Молоко оказывается сладким! Напоминает разбавленный мёд. Сыр совершенно не пахнет, зато приятен на вкус. Апельсины вроде бы всё те же апельсины, но почему-то приводят Игоря в неописуемый восторг. Мелькает дурацкая мысль пойти в круглосуточный у перекрёстка и купить на пробу чеснок.       Игорь снова смотрит на время — два ночи. Юля приходила днём, сам он свет не включал, но в квартире подозрительно светло. На всякий случай он щёлкает выключателем, вновь гасит свет и идёт в сортир. Там нет окон, но тоже всё вроде бы видно. Спать больше не хочется. Игорь возвращается в комнату и делает что-то типа зарядки, разминая затёкшие мышцы. В голове какая-то странная лёгкость, в ночной тишине слышно, как с крыши капают остатки недавнего дождя. Игорь пытается представить, как вместо упаковки сосисок вскрывает чьё-то горло. Красные разводы, живое тепло, биение пульса под пальцами. Картинка выходит странной и не вызывает ни страха, ни желания.       Когда на рабочую почту приходит письмо с прикреплённым файлом от bloodsucker@gmail.com, Игорь не читая удаляет его сначала из входящих, а потом из корзины. Намёк более чем понятен: любая попытка поговорить с начальством об одной медийной персоне и её необычных склонностях приведёт к моментальному распространению высокорейтингового контента.       «Я же обещала тебе свидание»       Юля перехватывает его у самого участка, затаскивает в свою красную ауди и везёт куда-то на Ваську. Игорь не против. Правда, на следующий день будет судачить всё отделение, ну да и чёрт с ними. Игоря никогда это не волновало, а теперь уж и подавно. Помирать так с музыкой.       Машина встаёт на ленивом светофоре, и Юля говорит:       — Знаешь, я тогда так на тебя разозлилась, там, на теплоходе. Это же мой единственный шанс был — несколько месяцев готовилась, а ты пришёл и всё испортил. Так хотелось тебе врезать, ты не представляешь. А потом вдруг как-то само собой сложилось. Ну, как в том фильме: «Кто нам мешает, тот нам поможет». Тогда показалось отличной идеей. Если б вовремя голову включила, конечно, не стала бы тебя впутывать. А так, всё прям одно за одним…       — Извинения приняты, — Игорь достаёт из бардачка тёмные очки, надевает их и смотрится со всех сторон в зеркало заднего вида. Темнее не становится. Юля проглатывает остаток своей сумбурной речи, коротко кивает и давит на газ. Игорь чуть приспускает очки и, смотря на неё поверх широкой оправы, добавляет: — Всё одно к одному — бывает, плавали. Непонятно только одно: ты-то, Юленька, кто такая будешь?       — Всё тебе расскажи, — она как-то нервно оглядывается на своего пассажира. Уголок малиновых губ непроизвольно дёргается.       — Да уж пора бы, как думаешь? — несмотря на то, что он в полной жопе, Игорь не чувствует раздражения, всё происходящее кажется забавным приключением.       Может, ещё просто не дошло?       — Хорошо тебя шарашит, да? — Юля смотрит снисходительно и так понимающе, что становится неуютно. — После обращения как после свежей дозы — всегда так. Ничего, скоро отпустит.       Вот спасибо, порадовала. Игорь убирает обратно очки и старается привести лицо в привычное состояние угрюмого кирпича.       — Ты с темы-то не съезжай.       Юля тихо вздыхает.       — С Ван Хельсингом не угадал, у нас серьёзная организация. Мне выдали задание на Разумовского — я им занимаюсь. А больше тебе знать не следует.       По тону ясно: больше она действительно не скажет, хоть в допросную тащи. Игорь понимает. Они теперь по разные стороны баррикад, даром что в одной лодке. Юля достаёт помаду.       — Что, в серьёзной организации мужики перевелись? Таких тварей ловить…       — Так какая от вас польза? Вот ты пошёл, и что? — она красит губы, одновременно проходя крутой поворот. Многозадачность в действии. — Хотя, может, в случае Разумовского это имело бы смысл.       Желудок медленно сжимается, рот заполняет солоноватый привкус чужой кожи. Игорь пытается вдохнуть глубже, раз, другой. На него вдруг наваливается ощущение абсолютной беспомощности. «Вот ты пошёл, и что?» Эх, Юля, Юля, какой там «опасный» Олег? Просто щенок волкодава. Настоящий монстр себя и пальцем без разрешения тронуть не дал, залез под кожу, в голову, поигрался и выбросил. А теперь, чтобы прикончить его, у Игоря месяц.       — Останови.       Юля удивлённо поднимает взгляд от очередного чата на экране айфона.       — Да мы уже приехали.       Как только машина останавливается, становится немного легче, но Игорь всё равно зависает у входа в кафе ещё на пару минут: любуется проезжающими трамваями, дышит свежим воздухом с привкусом бензина и старается не думать о том, что для него конец в любом случае будет один.       — Если увидишь, что этот пидор опять меня загипнотизировал, пристрели.       Юля выпускает флегматичное облачко дыма с привкусом черники, щурит один глаз, задумчиво рассматривая вторым Игоря. Ей явно хочется спросить, но вместо этого она говорит:       — Не пристрелю. На кровососов гипноз не действует.       Игорю кажется, что из-за рваных низких туч рыжим краем блеснуло закатное солнце. Тошнота проходит, отступая, как морская пена, и в голове наконец начинают щёлкать толковые мысли.       — Просиял сразу, — фыркает Юля, но тоже слегка улыбается. — Это мы сейчас, считай, мизинец левой ноги из задницы высунули. Но бонус приятный, не спорю.       Её слова странным образом успокаивают, Игорь даже чувствует желание продолжить гастрономические эксперименты.       — Спасибо за драники, кстати, — он засовывает руки в карманы, отчего-то немного смущённо добавляет: — Было вкусно.       Юля тушит сигарету и непонимающе смотрит в ответ.       — Какие драники?       По возвращении домой Игорь идёт на кухню, где какое-то время сверлит взглядом закрытый холодильник, задаваясь вполне логичным вопросом.       Почему Олег делает то, что делает?       Речь, конечно, не о кулинарных излишествах на чужой кухне, хотя инициатива выглядит довольно странно. Есть профессиональные киллеры, для бывшего военного занятие в самый раз. Тем более что Разумовский в состоянии хорошо платить, а ещё он — его друг детства, то есть росли вместе в детдоме. Стоп. Тогда Олег тоже за ним трупы по оврагам растаскивал? Игорь мысленно делает пометку узнать об этом больше.       Вообще-то интерес сугубо утилитарный: можно ли вместо физического устранения вывести Олега из игры как-то иначе. Каких-то суперсил в новом качестве майор Гром, увы, не обрёл, а значит, придётся решать проблемы по старинке: кулаками, шантажом или…       Что, если он тоже немного не в себе?       Юля говорит:       — Олег этот, Волков, чтоб ты знал, оборотень. Уж на пятый этаж тебя дотащить ему как на пробежку выйти.       — Час от часу не легче, — Игорь показательно закатывает глаза. Почему-то он совсем не удивлён. — И что, когда у нас там полнолуние?       Юля открывает календарь.       — Через три дня. Можно дрон запустить — посмотрим, как Серый серого на поводке по своему лесочку выгуливает.       Воображение рисует странное: нечто среднее между картиной Васнецова и фото с закрытых тематических вечеринок. Игорь ненадолго подвисает, потому что в любом исполнении эти двое выглядят вполне органично. Юля прикладывает длань к лицу.       — Только не говори, что представил, как у него ноги в другую сторону ломаются и шерсть из ушей лезет. Игорь, мы не в сказке.       — Да вижу я. Долго и счастливо тут даже не пахнет, — тот хмурится, но скорее для проформы. — Раз он не оборачивается, какой же из него тогда оборотень?       — Самый обыкновенный.       Юля прикрывает округлый зевок салфеткой. Спит она всё-таки гораздо меньше положенного. Оно, в общем, и неудивительно — наверняка начальство давит. Шутка ли: был один кровосос, стало двое.       — На самом деле это просто традиция — так их называть, а по факту они берсерки: сильнее, быстрее, выносливее, чем обычные люди. Ну и проблемы с контролем гнева, конечно. Таким либо на войну, либо в глухомань — иначе зона или психушка.       Юля излишне категорична: Игорь вот до сих пор не в смирительной рубашке и не на нарах, хотя в школе большинство одноклассников тоже обходили его стороной. Потом ещё удивлялись, что мент вырос. Ну или не удивлялись, Игорю, в общем, до лампочки. А вот парочка Разумовский-Волков действительно занятная — не каждый день таких встретишь.       До детского дома, отремонтированного и вылизанного на спонсорские деньги, полчаса езды. Игорь беспонтово трясётся в электричке, после суёт воспиталке Разумовского, а ныне директрисе, коробку конфет за триста рублей, но та не в обиде. Татьяна Михайловна женщина простая и приятная, очаровательно поправляет очки, разглядывая удостоверение, тепло улыбается, кутаясь в классический пуховый платок, и предлагает пройтись. Гуляют здесь же, по территории, под шелест последних опадающих листьев и далёкие голоса воспитанников из корпуса. Повсюду следы советского прошлого: девочка с веслом, пионер с горном, маленький фонтан с дельфином — всё аутентичное, но заботливо восстановленное и подкрашенное.       Татьяна говорит тихо, мягко, слушать её одно удовольствие. Правда, рассказывает она в основном про настоящее: как Серёжа им помогает, какой он молодец, что в люди выбился и всё в таком духе. На просьбу рассказать что-нибудь о его детстве Татьяна ненадолго замолкает и смотрит поверх очков с цепочкой куда-то вверх и вправо.       — Да что тут рассказывать? Серёжу все любили, умный, солнечный ребёнок. Очень артистичный — постоянно в самодеятельности участвовал, в студию заниматься ходил. Потом, конечно, бросил, как математикой своей увлёкся…       — А про друга его, Олега Волкова, можете что-нибудь вспомнить? — прерывает Игорь. — Я собственно… Из-за него здесь.       Про Разумовского здесь либо хорошо, либо никак, а вот на Олега такая неприкосновенность распространяется вряд ли. Хотя было бы логичнее: официально Олег уже два года как мёртв. Погиб на спецоперации в далёкой стране. Игорь пока что не может понять зачем.       Татьяна вздыхает, как умеют только добрые женщины постбальзаковского возраста.       — Олег, Олег, — она с укором смотрит на трубящего пионера и сворачивает на тропинку вглубь парка. — Я о нём не слышала с тех пор, как он в армию ушёл. Натворил что-то?       — Да не то чтобы, — Игорь застёгивает куртку. Воздух вокруг с густым ароматом земли и прелых листьев — хоть ложкой режь, влажный, затекает под кожанку, оседает паром при дыхании. Становится зябко. — Наоборот. Думаю, он невиновен. Есть у меня пара мыслишек, вот к вам заехал проверить.       Татьяна кивает и больше ничего не спрашивает. Заправляет полуседую прядь за ухо и говорит:       — Вы не подумайте — Олег, он лучше, чем кажется. Он к нам уже взросленьким попал, лет тринадцать ему было. Вроде смышлёный, но дикий как будто. Родители на машине разбились, поэтому его к нам и привезли. А уж как они там жили — Бог его знает.       Игорь кивает, но сам думает о другом. Юлю Олег как будто бы не интересует, как она сказала: пока людей не убивает — пусть живёт. Но что, если есть другие?       — Дрался часто?       — Мальчишки все дерутся, — пожимает плечами Татьяна. — Но сам Олег первым никогда не лез, только за Серёжу постоянно заступался, а так…       На языке вяжуще расползается привкус лжи.       — И от кого же он Серёжу защищал, если того все любили?       Татьяна смотрит своими огромными серыми глазами снизу вверх, грустно и загнанно, наверное, оттого, что такие, как она, врать не умеют. И точно:       — Ну, всякое бывало. Серёжа ещё рисовал неплохо. Любил это дело. А мальчишки, сами знаете… Отбирали иногда альбом, рвали, может. Да мало ли. Я уж и не припомню. Но Серёжа всегда очень переживал, если его вещи трогали. Расстраивался жутко. Олегу это, понятное дело, не нравилось. Они с Серёжей были очень близки… Не разлей вода.       Юля говорит:       — В загородном доме нам его не достать, нужно выманить. Он редко берёт Волкова на публичные мероприятия. Даже если возьмёт, на нейтральной территории будет проще.       Цифровая крепость оберегает крепость настоящую. Появляться в своём высотном офисе Разумовскому вовсе не обязательно, а всевозможные благотворительные и статусные мероприятия можно отложить до лучших времён.       Выманить нечем, но можно попытаться выкурить.       На обратном пути возле парадного входа казенного учреждения Игорь замечает дворника. Тот лениво метёт дорожку новой метлой и в его сторону не смотрит. На вид — лет шестьдесят, типичный синяк, но ведёт себя тихо, глаза вниз, и так успешно сливается с местностью.       — А это кто? — Игорь кивает на неблагополучного персонажа. Очередному вопросу от любопытного гостя Татьяна заведомо не рада, но, обернувшись, некоторое время не может сообразить, о ком речь.       — Кто? Виктор, что ли? Да дворником у нас работает. А что?       Она как будто действительно не понимает. Игорь незаметно улыбается краешком рта.       — Давно работает?       — Да уж лет тридцать. Раньше, правда, завхозом был. Но лет десять тому назад у него жена умерла, так он совсем… Но выгнать жалко — в девяностые, если б не его знакомства, даже не знаю, что бы мы делали.       На этом Игорь вежливо прощается, а час спустя возвращается с бутылкой водки.       Виктор подношению, конечно, рад, немного напрягается при виде ксивы, но, в общем, дружелюбный настрой не теряет. Они заседают в какой-то подсобке в окружении старых матрасов, столов для пинг-понга и вёдер с кровавыми надписями «вода», «хлор». Игорь не пьёт — ему делается дурно от одного запаха. Тот шибает в нос как-то непривычно резко, аж до самых мозгов. Виктор понятливо кивает.       — Закодировался?       Игорь делает скорбное лицо и ставит гранёный стакан обратно на трёхногую табуретку. Оно и к лучшему — свидетель разговорчивее будет.       Долго ходить вокруг да около не приходится. Сообразив, что мусора интересует Разумовский, Виктор становится необычайно словоохотлив. Оно и неудивительно, ведь первым делом он говорит:       — Да уж, развелось в России пидорья. Как телек не включишь — всё оно, изо всех щелей лезет.       Игорь снимает кепку, навостряет уши. Ни в официальных, ни в желтушных СМИ каминг-аутом даже не пахнет. На сторонних форумах пишут всякое, но а про кого не пишут? Тем более Виктор вряд ли следит за онлайн холиварами. Игорь делает лицо попроще, проще некуда.       — А Разумовский разве из этих?       Внутри неприятно ворочается воспоминание, но Игорь не даёт себе провалиться в него глубже. Он на задании, пусть от какой-то таинственной организации, но всё же. Нужно быть внимательнее.       — А то как же! — бывший завхоз с грохотом ставит стакан и начинает сипло хохотать. — Ты на него посмотри только — дураку всё понятно!       — Ну, так на многих сейчас подумать можно, — Игорь заботливо подливает ещё. — Мода такая.       Виктор глухо хрюкает, выдыхает, чтобы опрокинуть в себя новую порцию, закусывает докторской, а затем отвечает:       — Так я и не думаю! Я точно знаю.       Он говорит:       — Кроме воспиталок его никто не любил, из детей в смысле. Вроде с трёх лет тут, а так и не прижился. Странный какой-то. Ну, странный и странный, а потом лет в десять… Хотя нет, позже, наверно. Короче, признался одному пацану постарше в большой и светлой, так сказать.       Пьяный смех клокочет в щетинистом горле, Виктор утирает выступившие в уголках глаз слёзы. Игорь зачем-то всё-таки хлопает свои пятьдесят грамм.       — Ну, тот, конечно, сразу всё растрепал, и тут такое началось, о… В общем, с тех пор его только ленивый не пинал. Мало ему, видать, было, что рыжий. Хотя знаешь, как говорят: против природы не попрёшь. Всегда в нём что-то такое было… — подбирая слово, Виктор принимается жевать нижнюю губу, улыбается как-то нехорошо — неприятно. Сально. — И в толчок головой макали, и волосы жгли, и рожу квасили, а всё равно — похож на девку, как ни малюй.       На вопрос про Волкова он долго молчит, уже порядком поддатую физиономию вдруг посещает выражение глубокой задумчивости.       — Не знаю, зачем он с Разумовским возился. Хороший парень, спокойный, не лез, куда не надо, и в обиду себя не давал. Но взгляд у него такой был, тяжёлый. На самом деле, дети его боялись, даже те, кто старше был, даже сотрудники некоторые.       Мутный взгляд бывшего завхоза направлен в прошлое. Игорь послушно молчит, ожидая продолжения.       — Он уже взрослым, считай, сюда попал, так что первое время к нему пытались докапываться. Был там такой, Вадик, со своей компанией. Шпана шпаной. В общем, Олег пару раз их послал, а потом они его как-то вчетвером зажали, и тут уж… Так вышло, что я как раз видел.       Он медленно качает головой, потирает ладонью щёку, даже забывает о недопитых двух пальцах на дне.       — Дрался он страшно: до крови, до выбитых зубов, как взрослый прямо. А главное — ни звука. Я такого больше никогда в жизни не видел. Так обалдел, что даже не сразу разгонять их полез. Потом в травме еле отбрехались: какая тут лестница, с пятого этажа упасть — и то целее будешь. Но самое странное было потом.       Остатки водки отправляются по месту назначения. Колбаса из столовки кончилась, поэтому Виктор занюхивает рукавом.       — Я ж их разогнал, ну мне и поручили воспитательную беседу провести. А я не знал, что сказать, Олег-то прав был. Вадика, опять же, давно нужно было на место поставить, а то уж совсем берегов не видел. В общем, начал я какую-то пургу гнать про примерное поведение да про уголовку за побои, а Олег мне и говорит, простите, мол, перегнул, постараюсь, чтобы больше такого не повторилось. Извинился то бишь.       Виктор замолкает и выжидающе смотрит, в его глазах непонимание, но Игорь едва ли может ему помочь. Он вспоминает тот самый тяжёлый взгляд и реакцию Олега, когда Разумовский сказал оставить их наедине. Он вспоминает чёртовы драники.       — В общем, тоже по-своему странный был, — резюмирует Виктор. Он грустно косится на опустевшую бутылку, явно раздумывая, не отослать ли товарища майора за второй. — Мог бы всех под себя подмять, но нет. Разумовский поэтому к нему и прибился, ходил хвостом, а Волков его и не трогал.       Забавно, но теперь ущербный дуэт выглядит в точности до наоборот.       — Встретились два одиночества, — хмыкает Игорь.       — Точно.       Виктор вытряхивает из бутылки последние капли, улыбается, когда Игорь пододвигает ему свой ополовиненный стакан. Вся эта история где-то слишком далеко, звучит слегка наивно, по-дурацки и даже немного забавно. Но лишь до тех пор, пока не накладывается на картинку из загородного дома. Игорь говорит:       — Может, он тоже… Они там с Разумовским любовь крутили, наверное?       — А шут его знает, — отмахивается Виктор. С последней этанольной дозой его настроение неуловимо меняется, наступает следующая стадия опьянения. — Мне уж потом не до них было. Как раз через год примерно, как Волкова привезли, Люба моя заболела, — по сизой от щетины щеке стекает крупная слеза, — эх, Люба…       Ещё полчаса Игорь выслушивает про безвременно почившую жену завхоза и даже даёт поплакать у себя на плече. Вообще-то ему тоже хреново, к тому же весь разговор оставил после себя какой-то гадостный осадок. Не то чтобы Игорь вдруг проникся к кому-то сочувствием, нет, он думает о другом — о себе. О том, что ему повезло нарваться на лютый триггер, о том, что Разумовский, возможно, и не планировал обращать его. Так, может, запудрил бы мозги да отправил восвояси.       На следующий день Игорь предлагает две темы на выбор. Юля чуть хмурит лоб, стучит ногтями по столу и в итоге говорит:       — Нет, сейчас настоящего скандала из ориентации не сделаешь. Несерьёзно. А вот с соцсетью идея хорошая. Я даже уже знаю, к кому можно с этим обратиться. Слив баз данных левым организациям, тесное сотрудничество с МВД, парочка трагических историй на тему… Завернуть в правильный фантик — должно хорошо бахнуть.       На втором часу допроса чудом изловленного помощника Дагбаева кулаки чешутся уже просто нестерпимо. Пустить их в ход недолго, тем более что благостный приход от перерождения уже неделю как сошёл на нет. Однако Игоря вдруг посещает одна занятная идея. Петь он никогда не умел, поэтому достаёт из кармана ксиву и начинает отстукивать ей по ладони ритм. Что ещё нужно делать — непонятно, поэтому Игорь просто смотрит глаза в глаза и в какой-то момент видит, как выражение лица напротив меняется, становится доверчивее и мягче, как кусок подтаявшего маргарина.       — А теперь рассказывай.       И тот рассказывает как на духу, со всеми подробностями закладывает буквально всех — от шефа до шестёрок. К вечеру на диктофоне заканчивается память. Начальство в светлом ахуе, спецы в шоке. По дороге домой Игорь шуршит кленовыми листьями, тихо посмеиваясь кружащему в голове:       «Мент-вампир — работник месяца!»       Юля говорит:       — Я соврала тебе, у Макаровой была не вторая отрицательная.       Её ауди загремела в ремонт, поэтому Юля сидит в квартире Игоря и греет руки о кружку со сколотым краем. В Питере резко похолодало, но Игорь честно пытается в гостеприимство: купил чай и достал с антресоли обогреватель.       — А её-то тогда за что?       Юля зябко передёргивает плечами.       — За то же, за что и тебя. Это её сначала за Разумовским послали. Полгода за ним следила, ждала удобного случая, но… Не получилось.       Голубые глаза, наверное, хорошо смотрятся на красном фоне. Игорь хочет столкнуть тварь с крыши, чтобы проверить. Или будет лучше, если об асфальт расплющит смазливое лицо? В одно кровавое месиво, до полной неузнаваемости, так, чтобы осколки костей вошли в мозг. Игорь пока что не может выбрать.       — Подруга твоя?       — Не то чтобы. Так, общались немного, — Юля делает глоток почерневшего от заварки чая, морщится, но кружку из рук не выпускает. — Но всё равно жаль — хорошая девчонка была.       Вообще-то людей убивать нельзя — Игорь это твёрдо знает, потому и бегает до сих пор по Питеру за всяким сбродом, а не по горам за боевиками. Но Разумовский — не человек, даже если и был когда-то. Поэтому Игорь продолжает размышлять: что, если они встретятся вдали от крыш и высотных зданий? Можно, конечно, и просто руками, но лучше найти что-нибудь тяжёлое. Сначала он сломает ноги…       — Только попробуй!       Юля почти в панике, напряглась, словно сжатая пружина, и смотрит так, как будто сейчас то ли убежит, то ли кинется. Игорь непонимающе моргает, снизу раздаётся глухое «дзинь» — чайная ложечка ударяется о край кружки.       — Хватит стучать! — шипит Юля.       Вообще-то ничего такого он не планировал, но Игорь послушно относит ложку в буфет, возвращается обратно. Он, конечно, теперь тоже тварь, и Юля молодец, что не теряет бдительности.       Но всё равно обидно.       — В следующий раз предупреждать не стану — пристрелю сразу.       Игорь качает головой:       — Да не буду я. Не по-людски это как-то.       Третья неделя начинается с неприятного сюрприза. Сердобольный Фёдор Иваныч просит зайти к нему в кабинет, выглядит довольным, разливает по кружкам чай, достаёт пакетик с батончиками Ротфронт. Повод для радости так себе: помощник Игорю не нужен, но шеф уже всё решил. Боится, что лучший работник месяца окончательно надорвётся.       Стажёр Дима напоминает добродушного щенка ретривера: крутится под ногами, стараясь заглянуть в глаза, слушает, смотря в рот, помахивая воображаемым хвостом от нетерпения. Несмотря на наивность, на ботанские очки и дурацкую привычку всё конспектировать, Дима Игорю нравится. Вот так просто и сразу. Игорь, конечно, вида не показывает — половину вопросов игнорирует, на другую половину отвечает скупо и неохотно, а после заваливает беднягу горой бумажной отчётности. Дима не жалуется, Дима старается, и это подкупает. Игорю даже немного жаль, что им осталось работать вместе так мало. Глядишь, и правда настоящим напарником обзавёлся бы — чем чёрт не шутит.       Но не срослось.       А ещё у Димы обнаруживается талант. В конце рабочего дня, проходя мимо, Игорь замечает, как тот что-то рисует в своём любимом блокноте. Он осторожно подходит ближе и заглядывает через плечо: на кремовом листе лицо подозреваемого. Вроде бы те же самые черты, что у фоторобота, но лицо выглядит куда живее и натуральнее. Игорь склоняется ещё чуть ближе. От Димы хорошо пахнет. Странный запах для одеколона: то ли сладкий, то ли нет. Густой, словно принесённый с собой с кухни кулинарии за углом. Дима пахнет чем-то средним между беляшом и пирожком с повидлом.       Дима пахнет вкусно.       Он оборачивается, потому что с такого расстояния чужое дыхание уже невозможно не почувствовать, смущённо поправляет очки. Игорь заставляет себя сделать шаг назад. Ночью он плохо спит, утром покупает злосчастный пирожок с повидлом, который уже ожидаемо оказывается каким-то не таким. Игорю хочется разбить лоб об столешницу, когда в личном деле Димы он видит первую положительную.       С этого дня запах преследует его постоянно: когда Дима рядом, когда он куда-то вышел, но оставил толстовку рядом на стуле. Игорю кажется, что этот запах впитался даже в его собственную кепку и так отравил всю квартиру. Другие люди тоже пахнут: кто-то лучше, кто-то хуже. Кто-то как Дима. В один прекрасный день Игорь понимает, что готов идти пешком через весь центр, только бы не заходить в метро в час пик.       Недоброжелателей у Разумовского много, но и Юля работает как проклятая: в сети одно за другим начинают всплывать «неопровержимые доказательства» того, что анонимность Вместе — фикция, рекламный трюк. Официального ответа нет долго — почти неделю. Игорь уже начинает подозревать, что дело не выгорело, что Серёжа научился держать себя в руках и больше не плачет из-за обидных слов и разорванных рисунков.       А после, одним бледным утром, Игорь натыкается на анонс пресс-конференции. Очной, открытой, публичной. Игорь долго вспоминает, какое сегодня число, но в результате выходит, что осталось потерпеть ещё три дня. Потом он придёт на конференцию с табельным и застрелит Разумовского.       О том, что будет дальше, он старается не думать.       В последнее время думать у него вообще получается так себе. Стоит хоть немного отвлечься от дел, хоть немного ослабить контроль, как подсознание тут же начинает подкидывать чёрт пойми что. Про такое состояние обычно говорят «витает в облаках». Где витает он — Игорь предпочёл бы не знать. Раскуроченная шея Димы, связанная Юля с перерезанным запястьем… Сами картинки не ужасают, Игорь всё ещё в своём уме и понимает, что не сделает этого.       Но он постоянно думает о том, как это сделать.       Это чувство напоминает скорее жажду, чем голод, настолько, что Игорь практически не расстаётся с бутылкой Святого Источника. Маленькие глотки — как почёсывание комариного укуса: лучше не делают, но на краткий миг обманывают зацикленное сознание. Настроение не поднимается выше отметки «отвратительно», внутри что-то постоянно противно и просяще тянет, здоровый сон теперь только в мечтах, яркий свет болезненно режет глаза.       Игорь покупает себе томатный сок, который никогда не любил. Конечно, из-за нервного напряжения, как на борту самолёта. Игорь находится в зоне повышенной турбулентности. Он никогда не курил и не употреблял, так что вся эта нездоровая тяга к различным жидкостям здорово выбивает его из колеи. Это похоже на туннельное зрение: в фокус попадают лишь даты на календаре и люди с первой положительной. Юля больше не зовёт на свидания, но звонит и пишет каждый день. Осторожно спрашивает про самочувствие.       Накануне пресс-конференции жажда постепенно выходит наружу, превращаясь в фантомный зуд. Умом Игорь понимает, что с кожей у него всё нормально, но не может остановиться — расчёсывает грудь и шею почти до крови, мечется туда-сюда по квартире. На улице идёт мелкий дождь, наверное, выйди Игорь туда, ему стало бы легче. Но наружу нельзя, там слишком много людей.       Около десяти вечера Игорь вдруг вспоминает, что планирует умереть завтра. Сон ему, видимо, не светит, как дожить до утра — не очень понятно, так что скорый конец даже немного вдохновляет. Если есть цель, всегда живётся как-то проще. И умирается, видимо, тоже. Игорь прикидывает, не написать ли записку. Решает, что нет. Его поступок, скорее всего, поймут неправильно, но записку поймут неправильно наверняка. Незавершённые дела остались только на службе. Игорь вдруг понимает, что его смерть по-настоящему огорчит разве что шефа. Ещё, наверное, Диму. И это даже хорошо, но на душе вдруг становится как-то по-особому невыносимо тоскливо.       Всё из-за этой твари.       Игорь представляет, как нажмёт завтра на курок и мозги Разумовского расползутся бесформенным розово-серым пятном по жизнерадостной эмблеме Вместе. Становится чуточку легче.       Мобильник на столе пищит новым сообщением. Номер неизвестен, но Игорь и так знает, кто это.       «Я собираюсь совершить ужасное преступление. Хочу, чтобы ты увидел». И адрес.       Юля на звонок не отвечает, гудки тянутся целую вечность. Потом ещё и ещё одну.       Игорь, конечно, едет, мчится на всех парах, лишь на полпути вспоминая написать шефу. Тот наверняка уже спит, но подмоги Игорь не ждёт и не желает — ему не нужны лишние жертвы, а самому терять уже нечего.       Только бы Юля была жива.       Разумовский не будет приглашать посмотреть на труп, о нет — с его извращённой фантазией можно ожидать чего угодно. Но Игорь старается не накручивать, повторяя в такси как мантру, что Юля жива и всё будет в порядке.       Это снова загородный дом, скорее мини-дворец, чем дача. От этого начинает дёргаться глаз. Свет горит лишь на втором этаже. Игорь чувствует подступающую тошноту и металл во рту уже на лестнице, с трудом сглатывает, но упрямо идёт вперёд.       В комнате полумрак, тихо играет музыка. Мужчины и женщины, все хорошо одетые, все в масках, спят в креслах, на полу, на стульях у круглого стола. У некоторых на шее багровеет небольшой свежий надрез.       В комнате пахнет кровью.       Умопомрачительно, тяжело, невыносимо.       Масонской ложе сегодня не повезло, но Игорь упорно всматривается в бледные лица, пытаясь понять, можно ли ещё помочь. Ему дурно, жидкая слюна булькает в горле, внутренности болезненно сводит в предвкушении. Пятикратные перегрузки в комнате: Игорь чувствует, как его тянет опуститься на колени, поближе к спящей на стуле женщине, чей запах, перебивая все прочие, горячей волной бьёт в голову, затекает сладким ядом под язык.       Игорь заставляет себя взглянуть на Разумовского.       Тот танцует на столе в такт плавно шагающему ритму. Глаза прикрыты, в руке бутылка шампанского. В его движениях, по сути самых обычных и даже скупых, сквозит гипнотическая притягательность, как у видения в трансе, — нереальная. И, уж конечно, нечеловеческая.       На кровососов гипноз не действует, но Игорь в этом уже не уверен, потому что отчего-то до сих пор сжимает пистолет в опущенной руке. Разумовский танцует босиком, под расстёгнутым воротом рубашки иронично блестит перекладиной крест.       У Игоря кружится голова, он смаргивает набежавшую муть и пытается сфокусировать взгляд. Пальцы как ватные, непослушно ложатся на курок, когда перед прицелом вдруг стеной вырастает Волков. Дуло упирается ему в грудь, но в чёрных глазах ни тени страха.       Музыка на мгновение останавливается. Разумовский открывает глаза и расплывается в довольной улыбке, цепко ловя взгляд Игоря холодными глазами. Он опускается на стол, ложится спиной и, запрокинув голову, говорит:       — Выпьешь со мной?       Белоснежная шея изогнута слишком соблазнительно. Переломить бы. Но стоит Игорю дёрнуться, и ему самому переломят хребет — с Олегом ему не тягаться, не в нынешнем состоянии уж точно. Тот делает единственное точное движение, заламывает запястье, отбирая пистолет, и отходит к стене. По пути ему приходится перешагнуть два бесчувственных тела.       — Они мертвы?       Игорю хочется вцепиться себе в руку, зубами до крови. Только это не поможет.       — Нет, что ты, — тянет Разумовский, словно обидевшись. — Разве что один-двое.       Он свешивает голову с края, смотрит пьяно, расслабленно от уверенности в собственной победе. В полумраке его волосы отсвечивают красным, зубы в улыбке оттенка надгробного мрамора.       — Ты же не думаешь, что я бы позвал тебя, будь тут одна падаль?       — Я убью тебя.       Игорю кажется, что он сейчас задохнётся или сойдёт с ума. От мелодичного смеха Разумовского у него дрожат кончики пальцев, трещат виски и волосы встают дыбом.       — Смешно, — успокоившись, тот вытирает уголки глаз и мягко, как ребёнку говорит: — С нашей последней встречи прошёл почти месяц. Так не пойдёт, Игорь. Ты ещё так молод — тебе нужно хорошо питаться.