Выдающиеся звери

Дата и время написания: 29.06.2021 - 16:36       Вот уже более часа Волков не находил себе покоя, разрываясь на части от волнения за друга. Хождением взад вперед по пустой комнате, он уже намотал сотни метров, но усталость в ногах его не беспокоила, куда важнее сейчас была безопасность Сережи, по сути ушедшего в город один, а ведь прямо сейчас где-то там, по темным закоулкам, бродит эта мерзкая тварь, кем бы он не был.       - Проклятье! Почему он не сказал мне, что уходит куда-то?! - волк облокотился о подоконник, вглядываясь в панораму вечернего города. Где-то в дали собирались грозовые тучи, а вестей от Разумовского до сих пор не было. Да и не могло быть, Олег попытался дозвониться до него раз пять, прежде чем понял, что лис оставил телефон в мастерской.       - Он туда уже практически переехал, словно с каждым днем ему все больше и больше хочется закрыться от всего мира, в своем мыльном пузыре, - с грустью прошептал волк. - А ведь когда-то у нас друг от друга не было никаких секретов.        Волков обернулся, печально обводя взглядам свое пристанище, многие в приюте мечтали о личной комнате, и порою завидовали черному волку, даже не подозревая, что он готов отдать все, что угодно, за возможность вернуть те времена, когда с простыней соседней кровати регулярно счищалась рыжая шерсть.       Впервые они познакомились в приюте, когда им было всего по восемь лет, восхитительный возраст, когда все проблемы и несовершенства этого мира еще впереди, и можно просто наслаждаться радостным периодом щенячества, но не для угрюмого черного волчонка, недавно потерявшего родителей в автомобильной катастрофе.       Воспитательница с характерным ласковым овечьим блееньем представляля Олега остальным ребятам его группы, среди них было мало других волков, но щенок заметил, что каждый из детей смотрит на него похлеще, чем умел его отец, видя в новоприбывшем лишь очередного соперника за еду и препятствие на пути к усыновлению, ведь теперь появился не один "красавчик", которого захотят пристроит за место них.       Скупо поздоровавшись, Волков решил первый день отсидеться в неприметном углу и дать этому месту привыкнуть к нему, но сделать это было прочти не возможно, особенно если ты каждую секунду, свободную от назойливых разговоров с кем-то, утомляющих переездов, и тошнотворных актов жалости со стороны взрослых, думаешь о том, как жутко смотрелись неестественные позы твоих мамы и папы, вывернутых на изнанку кусками железа, как ты первые секунды звал их на помощь, и как постепенно ты терялся в шторме боли и ужаса, осознавая, что с ними произошло.       Именно в этот момент его внимание привлек тихий шепот со спины, Олег подумал, что это какие-то хулиганы уже планируют, как будут издеваться над ним ночью, но то, что он увидел, обернувшись на тихое бормотание, удивило его сильнее, чем что либо еще до этого. На пустующем подоконнике, осеняемый светом майского солнца, но скрытый от посторонних глаз простеньким тюлем, сидел маленький пушистый лисенок, чиркавших что-то в тетрадке черным карандашом.       Волков, сам того не замечая, привстал и облокотился на подлокотник потрепанного кресла, не в силах отвести взгляд от этого зверька. Яркие солнечные лучи танцевали на ярком пуху, делая его огненно-рыжим, вокруг ног обвивался густой хвостик с единственным белым пятнышком на конце, который слабо подрагивал, сигнализируя о усердной работе, большие, возможно, слишком большие ушки прижались к затылку, а в момент, когда лисенок старательно растушевывал тени в рисунке, его молочные зубки прикусывали тонкие черные губки, на которых виднелись небольшие подсыхания от более старых ранок, а живые, чуть прищуренные глазки, бегающие по наброску в поисках мест, где стоит что-то исправить, были сочней и лучистей цвета даже самой прекрасной весенней листвы на всем белом свете... Это был он. Вернее, будучи наивным маленьким щенком, Олег ще не мог этого знать, но уже чувствовал своей душой, что никогда, ни до, ни после, ему не удастся найти зверя, которому бы более шел рыжий цвет шерсти. Странное наблюдение, но на тот момент его вполне хватало для оправдания непреодолимого желания познакомится со странным зверьком поближе.       Странного от того, что вместо того, чтобы сидеть и спокойно рисовать, щенок постоянно что-то бормотал, то понижая, то повышая голос, словно говорил за двоих, а иногда, даже показывая свое художество кому-то, хотя на подоконнике кроме него самого никого не было. Но на тот момент это было совершенно не важно.       - Я... Я новенький... Меня Олегом звать... А тебя как? - едва смог выдавить из себя волчонок, не понимая, от чего же так трясется голос.       Испугавшись неожиданного появления другого зверя с болу, лисенок сильно вздрогнул, плотно прижав тетрадку к своей груди, словно в страхе, что ее силой отнимут. В ответ волчонок лишь приветливо улыбнулся, продолжая смотреть рыжему комочку прямо в глаза, в близи они казались еже прекрасней. А маленький художник смотрел на нового воспитанника с нескрываемым удивлением, забыв о воображаемом собеседнике, похоже, столь доброжелательное отношение к нему было совершенно в новинку.       В конце концов, толи от желания хотя бы попробовать завести себе настоящего друга, толи просто из-за привитой вежливости, лисенок ответил: - Сережа...       И этого более чем хватило для того, чтобы Олег принял для себя решение о том, что больше они с Сереже не расстанутся никогда.

***

      Как верно раз обмолвилась старушка-воспитательница, отныне они стали, словно пара неразлучников, всегда вместе, всегда за одно, и за маленьким огненным комочком, ранее совершенно неприметным, верной тенью ходила клыкастая черная тучка. Правда, со стороны все казалось намного проще, чем было между ними на самом деле, открывался Разумовский крайне медленно, наученный горьким опытом того, что многие звери хотели с ним пообщаться лишь из-за его необычного вида, но, узнав о его странностях, вмиг проглатывали всю свою напускную доброту и заботливость, в очередной раз заклеймляя его психом. Хотя, судя по всему, этот волчонок сам был еще большим психом, иначе как еще объяснить то, что в день, когда Сережа имел неосторожность не скрыть своим тельцом тетрадку и Олегу удалось подсмотреть рисунки, черныш лишь ласково коснулся его спины и сказал, что они очень красивые. Уже успевший с силой зажмурить глазки, в твердом намерении в этот раз точно сдержать слезы, лисенок только и смог, что с удивлением выдавить: - П-Правда? - и, получив уверенный кивок в ответ, еще пару минут всматривался в теплые карие глаза, силясь понять, в чем же здесь может быть подвох.       Малыш чуть вздрогнул, когда картина мира вокруг него характерно подернулась, а на плечи с обманчивой заботой опустились две когтистые лапы, черный, словно измазанные в мазуте, а над ухом раздалось заговорчивое урчание, призывающее побыстрее отмазаться от этого щенка, ведь он наверняка специально старается залезть поглубже в душу, чтобы чуть позже ударить так сильно, как не смог еще никто. Сережа ведь сам хитрый лис, неужели он не видит, что вокруг только враги и предатели? Стоило уже давно понять, что единственный, кто может позаботиться о нем - это он сам и его внутренний голос, его инстинкты, звериное начало, лишь оно способно подсказать, как правильно жить и к чему стоит стремиться.       Но вдруг лисенок почувствовал, как чьи-то мягкие лапы легли на его щеки, аккуратно поднимая голову чуть выше, - Ты в порядке? Тебя немного трясет, - с искренней обеспокоенностью спросил Олег, торопливо прикладывая пару пальцев к носу Разумовского. - Вроде, холодный...       - Да, я в порядке. - на самом деле, отчасти это была ложь, ибо еще никогда до этого Сережа не знал, на сколько же могут быть приятны прикосновения других зверей, касания теплых живых лап приятно заземляли, даруя ощущения того, что ты сам вполне реально существуешь здесь и сейчас. Прямо сейчас кто-то дотронулся до его тела, но ему это нравится, он хочет еще, жаждет большего. Да и вообще, а какой этот волчонок на ощупь?       - А ты не против, если я нарисую тебя? - в слепую тянясь за карандашами, спросил Сережа, все еще сохраняя зрительный контакт с Олегом, при этом стараясь придвинуться ближе.       - Да, конечно, - немного смущенно выдавил Волков, наблюдая, как шустро заскользил грифель по бумаге в умелых лапках юного художника. - А мы с тобой, получается, теперь с тобой друзья?       - А я только своих друзей и рисую. - пояснил Разумовский, не отрываясь от важного дела. Ему хотелось порадовать друга. Своего. Настоящего. Друга. В первые в жизни он так старался ради кого-то не потому, что так надо, а с искренним удовольствием, зная, что Олег по-настоящему оценит его труд.       Стоит ли говорить о том, что никаких страшных монстров в тетрадки для рисования больше не появлялось?

***

      Детство пролетело незаметно, и все невзгоды и лишения жизни в детском доме казались фоновой неприятностью, когда рядом был кто-то столь родной, ближе которого нет и вряд ли уже будет; воспитательница с причитанием ахали и вздыхали, шепчась, что столь хорошие щенки прошли возрастной период, когда их мог взять к себе хоть кто-то, а теперь пара непоседливых подростков уже никому не нужна, но ребят это не волновало. Все это время жизнь в принципе казалось вещью довольно легкой и понятной, в ней все делилось на черное и белое, на любимое и противное, на друзей и врагов; и Сережа Олегу, вне всякого сомнения, был другом и так и остался им, если бы Волкову не с чем было сравнивать свои чувства к Разумовскому.       С малых лет его учили, что лучшие друзья всегда за одно, разделяют радости и горе, бьются друг за друга и никогда не расстаются. Но правильно ли то, что волчонку хотелось часами сидеть подле лисенка, вслушиваясь в его журчащий голос, повествующий о древних мифах, великих художниках и счастье свободы? Допустимо ли для дружбы желание лечь к нему на колени и прижаться ухом к животу, чтобы слушать трепет маленького сердечка? А как объяснить то, что он, в порыве неведомых, чувств сказал Сереже, что прекрасен, словно райская лисица с картины, не потому, что хотел подлизаться, а потому, что считал, что это действительно так? От чего всего лишь одной его улыбки хватало, чтобы развеять всю грусть, а во времена, когда Разумовский грусти, для Волкова жизнь лишалась всяких красок? Почему при виде каждого косого взгляда, брошенного в сторону Сережи, в груди рождалось пламя, подобное адскому огню, и праведный гнев толкал на безумные поступки, ради защиты его чести? Как признаться другу в том, что когда его попыталась забрать приемная семья, волчонок в ярости разорвал несколько подушек в их комнате, а затем горько рыдал в мягкий пух, противно щекочущий нося, ощущая, словно от сердца оторвали кровавый кусок, хранивший в себе все тепло, свет и надежду, оставив после лишь зияющую пустоту тоски? Разве он не эгоист после этого? Ведь радовался он не за друга, а за себя, когда узнал, что лисенок остается, а потом не отпускал его из объятий всю ночь, грозно рыча на каждого, кто посмел шутить про это утром. А может, все дело в том, что Сережа больше не был его другом? Но как это могло произойти? Когда? Почему? Что скажет сам рыжик, когда узнает о странностях волчонка? И правильно ли это вообще?       Возможно, ему стоило думать об этом поменьше, и тогда волку бы удалось спасти своего лисенка. На самом деле, рыжий в то время уже давно грезил идеей заняться программированием и, если повезет, создать свою собственную соцсеть, часто вечерами заливался разговорами о этом, активно жестикулируя и стремясь показать Волкову что-то, что мог видеть лишь, в такие моменты спасти его от падения с кровати могли только крепкие объятья друга, а сам Олег смотрел на все эти предыхания с теплой улыбкой, радуясь, что хоть у кого-то из них фантазия достаточно сильная для того, чтобы хоть изредка отрываться от злобной реальности их жизни, не подозревая, что намерения Разумовского, несмотря на всю их наивность, вполне серьезны, как и намерения тех, кто решил этой наивностью воспользоваться.       Это случилось в вечер пятницы, когда Олег впервые собирался на, в последствии так ему понравившийся, кружок по вольной борьбе, он видел, что с Сережей что-то не так: учащенное дыхание, искусанные губы, хвост не сидел на месте, а глаза то и дело цеплялись за часы - лис вел себя спокойнее даже перед контрольными или приемам у врачей, но на прямой вопрос о том, что с ним творится, лишь отвел глаза и сказал, что с ним все в порядке. Волков чувствовал, что было что-то обманчивое в выдерженом взгляде, пронзающем ночной парк за окном, и в плотно сжатых губах, прикусанных маленькими клычками, но решил промолчать и просто уйти. Тогда он оправдывал это доверием к своему лучшему другу, но сейчас он понимает, что в тот момент он просто проявил безразличие, не захотел разбираться в проблемах зверя, которым дышал уже почти четыре года, поскупился временем на то, чтобы просто посидеть рядом и поговорить, узнать что случилось и чем он мог бы помочь, столь крепкого для своих лет волчонка взяли бы в секцию при любых условиях, а вот ему бы самому удалось бы спасти свое огненное солнце.       Лишь к утру он узнал, откуда на кровати Сережи кровь, почему он отказывается от еды, и прячет слезы под душем, из которого не желает вылезать, оправдывая это тем, что он чувствует себя грязным. Это потом ему удалось выяснить, что какой-то ублюдок их старших предложил Разумовскому деньги за то, что тот проведет с ними ночь, хотя по-хорошему, они просто воспользовались им, в конце небрежно просив на пол несколько тысяч, словно это могло бы быть достойной платой за пережитые страдания. Спустя несколько дней до Олега дошли вести о том, что эти твари сгорели в старом сарае, видимо, заигрались с огнем, но важно было не это, а то, что им удалось успеть пустить слух о молодом услужливом лисе, готовы за плату на все, и Разумовский все реже ночевал в одной комнате с ним. Трудно было понять, какие случаи случались по его желанию, а к чему лисенка принуждали, но факт оставался в том, что со временем Сережа начал относить к этому как к некой данности, словно каждую ночь он уходил на работу, за которую получал деньги для развития дела своей мечты, ведь не зря же он говорил, что готов на все для ее исполнения.       Разумовский сломался, бесследно исчезла наивность в голосе, погасла чарующая лучистость глаз, и все это по его вине, по виде его глупости и безразличия. Но Олег не намерен повторять эту ошибку, и более он никогда не закроет глаза на проблемы лиса, а учитывая то, что он до сих пор не вернулся в приют - они у него есть и довольно большие. Волков обязан его спасти, если намерен хоть как-то искупить свою вину перед ним.       Именно с этой мыслью, черный волк перелазил через забор детского дома, отправляясь в путешествие по чарующему лабиринту ночного Петербурга.

***

      Окутанный ночным одеялом город из дали или же с высоты птичьего полета мог показаться удивительно красивым, но только до тех пор, пока кто-либо наивный не решался погрузиться в его закоулки. Обшарпанные стены, встречающие неподготовленный глаз сразу же за вылизанным фасадом, толпы нищих или же вовсе бездомных зверей, жмущиеся к горящим бочкам с мусором и с нескрываемым пренебрежением смотрящие на куда более холеного волка, говорящая лучше сотен слов фраза "Жизнь - тлен", вымазанная на стене двора-колодца подтекшей краской - все это с распростертыми объятьями встречало каждого, кто решался капнуть чуть глубже красивой картинки с туристических брошюрок. И уж точно это не было тем местом, где мог в безопасности переждать холодную ночь забитый, боящийся каждого шороха лисенок, на свою беду неприлично красивый для этих трущоб.       Олег прекрасно понимал эту мерзкую вещь, но старался гнать дурные мысли подальше, в конце концов, со столь яркой внешностью Сережу трудно было проморгать, а это значит, что хоть кто-то, но наверняка его видел, вот только здешние были очевидно несговорчивыми, где-то открыто посылали, где-то просто не обращали внимания, но что удивительно, по мере продвижения в глубь, от Волкова начинали натурально шарахаться, особенно травоядные, которых здесь и так жило заметно меньше, чем ожидалось.       "Проклятье! Какого черта происходит?! И я отказываюсь верить в то, что из моей пасти может настолько сильно вонять, - с явным раздражением подумал волк, натягивая на голову капюшон толстовки, собирался сильный дождь. Вдруг, около арки, ведущей в неожиданно хорошо освещенный переулок, на глаза попался дряхлый дет, одетый в рванье и пусто смотрящий на мир белесыми глазами. - Наверное, уличный попрошайка."      - Извините, вы не могли бы мне помочь? - спросил Олег, присаживаясь на корточки около старца.       - А? Ох, да, конечно, - голос иссохшего козла, борода которого подметала пол, звучал спокойно и тихо, но действия его подвергали в шок. Убогий вытащил из-под подола тряпок свои лапы, а вернее, огрызки, которые от них остались. Три центральных пальца на правой руке и безымянный на левой были откусаны, на культях красовались уродливые шрамы от клыков хищников, а кое-где торчали кости. На всех оставшихся висели ценники от семи с половиной, до двенадцати тысяч рублей. Слепой дед поднял дрожащие лапы чуть выше, к глазам Волкова, предлагая свой товар. - Остались одни объедки, но и они очень даже ничего. Выбирай любой, какой по вкусу придется.       Будто парализованный, Олег застыл с открытой пастью, вновь ощущая это странные, почти забытое чувство, чарующая душу и ввергающее разум в дрож. Зрение мутнело, а вот обоняние обострилось в разы, вокруг лап старика возникла странная аура, лишь чуть позже парень осознал, что это пахучий след, оставленный всеми теми, кто не поскупился заплатить, - "Запах пота и слюны хищников" - с ужасом пронеслось у него в голове.       Бездомный был заметно удивлен замешательством черного волка, но отказываться от возможности заработать денег, определенно, не желал. Воспользовавшись моментом, он схватил Волкова за голову и просунул пальцы ему в рот, словно предлагая их на вкус.       - Не переживайте, я мою свои руку, - продолжал нахваливать свой товар дряхлый козел, поглаживая Олега по челюсти. - Ого, какие большие и крепкие клыки. У вас, наверняка, очень хороший прикус. Это даже лучше, только прошу, отъедайте за один укус.       Не выдержав более, парень отринул от нищего, в ужасе обхватывая свою морду, все еще ощущая чужие пальцы на своих клыках. В голове кипел котел из отвращения, шока и страха, а случившаяся сцена казалась самым невероятным событием в его жизни. Ровно до того момента, пока он не обернулся лицом к рынку...       Широкий переулок, окруженный высокими сценами стальных зданий, представлял собой оживленный базар в размерах настолько огромный, что он словно уходил в бесконечность, освещением ему служили множество бумажных фонарей, пестрые палатки привлекали внимание, а продавцы отчаянно перекрикивали друг друга. Вот только все покупатели были исключительно хищниками, а на прилавках лежал уникальный товар.       Горы отрубов и свежих вырезок красовались на прилавке торгаша строганиной; с крюков на соседних палатках свисали копченные колбасы и фарш, упакованный в сачащиеся жиром кишки, тепло от которых в прохладную ночь исходило в виде легкой дымки; в огромных чугунных котлах прямо посреди улицы готовили потроха, около этих варилок скопилась небольшая очередь плотоядных зверей, ожидающих свою порцию сытного супа; совсем неподалеку от разделывающей свежие звериные трупы лавки расположилась плеяда маленьких столиков, за которыми большими компаниями хищники дружно уплетали отварные грудки, жаренные окорока и мясные пирожки; позади основных прилавков, дабы не отвлекать посетителей рынка, рабочий катил тележку с горой шерсти, кожи, рогов, копыт и постных костей - словом, всего того, что не пошло в готовку остовных блюд, но что может пригодится для приготовления панировки или попросту будет вывалено около помойки на съедение птицам.       От всего этого кровавого безумия, ставшего для этих мест обыденностью, исходил запах столь колоссальной силы, что тело Волкова само принялось двигаться вглубь, против его воли, хотя сейчас назвать хозяином тела волка было бы правильнее его инстинкты. Шаг. Еще один. Вот уже и навострились когти. Но в последний момент парню удалось спуститься в неистовый бег через весь рынок. Он бежит, не замечая преград в виде прилавков и людей, потому что понимает, если остановится хоть на мгновенье - окончательно сойдет с ума.       В замутненных прилегающей к голове кровью глазах стоит клубящаяся пелена манящих запахов, а в ушах стучит бешенный ритм сердца, кажется, что еще чуть-чуть и волк потеряет сознание. И вдруг перед его взором, словно неосязаемый дух, появляется образ огненно-рыжего лиса с невинно поджатыми ушками и нежно-голубыми глазами, в лучах которых жило само солнце, он проникновенно смотрит Волкову прямо в душу и задает вопрос, от которого ком встает в горле. - А кто я для тебя, Олеж?       "Ты не моя добыча! Ты не еда! - кричал про себя парень, отгоняя образы свежей плоти, сочащийся кровью, - Ты самое дорогое, что есть в моей жизни! Я поклялся защищать тебя! И я никогда не позволю своему низменному хищному началу взять верх над собой! - преодолев весь рынок менее, чем за пару минут, Олег устало облокотился о стену в углу, до которого свет от базара уже не доходил. Казалось, что из него выкачали все жизненные силы: он тяжело дышал, с трудом загоняя воздух в легкие, а ноги предательски дрожали, едва выдерживая весь тела, - Но сильнее всего я боюсь, что все это просто слова, ведь все это время я скрывал от себя самого страшную правду, - с ужасом волк ощущал как в сознании два образа: таинственного кровожадного монстра и его собственный - сливались в едино. Это не кто-то приказывал ему разорвать в клочья лучшего друга, все это его лап дело. Этого. Хотел. Он сам, - Я боюсь, что однажды к тебе подойдет не я, а чудовище, которое таится во мне. Ведь почему тогда каждый раз, когда я думаю о тебе, моя пасть истекает слюнями? - постепенно сознание покидало парня, и вскоре он слег на холодный бетон, едва способный хвататься за реальность. - И сколько бы нотация я себе не читал - все бестолку. Самого себя мне не пересилить, и тот, кто обещал оберегать - подвел тебя дважды. Я так виноват перед тобой. Прости меня, Сережа..."       Сквозь плотное одеяло морока, до слуха Олега донеслись чьи-то глухие шаги, а вскоре над ним нависла высокая тень. С трудом собрав остаток сил в кулак, Волков обернулся через плече, но разглядеть зверя во тьме было невозможно. Впрочем, это и не требовалось.       - Ну здравствуй, дружок. А при нашей первой встрече, ты мне даже понравился... Жаль, что все так обернулось. - с прорезающимся сквозь строгость сочувствием прозвучал знакомый мужской голос. И это было последним, что смог услышать молодой волк на грани сознания и небытия.

***

      Тьма... первое, что ощутил Сережа, обретя долгожданный покой, такой желанный, пусть и столь неожиданный, но это было совершенно не важно, ведь стихла боль в голове, раскалывающая череп, восставшие из кошмаров чудовища более не оплетали его тело и он не тонул в реках чужой крови, а что самое главное, умолкли голоса и больше не слышен назойливый шепот осуждающей толпы, не вопят мертвые по его вине звери, куда-то исчез даже он, тот, чье существование Разумовский долго отрицал, но тот, кто всегда оставался рядом. Тот, в кого он так боялся превратиться.       Радость тишины была столь всепоглощающей, что лис даже не сразу заметил, что находится не в подворотне, а, скорее всего, принесен в чье-то жилище. Спиной ясно чувствовалась немного неровная гора из старого матраса, поношенных ватников и побитых жизнью одеял, а под голову была услужливо подложена пуховая подушка, в которой можно было утонуть, доступное в приюте постельное белье не отличалось особой мягкостью, так что ощущение было новым и, признаться честно, чертовски приятным. Чуткий нос уловил резковатый запах дыма от пары восковых свечей, что стояли на низкой тумбочке около его ложа, с легким усилием повернув голову, Сергей бездумно смотрел на то, как раз за разом все новые капли горячего воска стекают со ствола свечи и срываются в низ, чтобы в туже секунду с едва слышимым шлепком упасть на пожеванный листок газеты, смотреть по сторонам все равно не имело смысла, силы такого освещения явно не хватало даже для столь маленькой норки. Да, от чего-то лису хотелось называть это место норой, свое маленькой уютной норой, где он сокрыт ото всех невзгод мира, и где он может расслабиться, погружаясь в беспечное царство неги, скорее всего, такое чувство всего лишь наивный отголосок его не удовлетворенных детских желаний, а, быть может, звериные инстинкты вновь дают о себе знать.       В любом случаи, это уже не имело значения, ведь напускающая дремоту тишина была в миг разрушена неожиданным гостем, появившимся из неприметной покосившейся двери в дальнем углу комнаты. Сережа хотел было вскочить с кровати и схватить хоть что-то для самозащиты, но сил его хватило лишь на то, чтобы чуть приподняться и глухо застонать от тут же накатившей тяжести в голове, стараясь не потеряться в пространстве, смаргивая темноту в глазах. Разглядеть гостя удалось только когда он уже присел на край лежанки и аккуратно положил одну лапу на плечо Разумовского, помогая ему прийти в себя, вернее, это была она. Небольшая полосатая гиена наклонилась над лисом, проверяя его самочувствие, он отметил, что у нее были очень красивые большие серые глаза - это было первое, что он в ней увидел, затем уже взгляд ухватился за характерный для этих зверей лохматый ирокез на загривке и интересную мозаику полос на теле, частично спрятанную под легкой потрепанной одеждой, состоящей из одной гавайки и джинсовых шорт.       - Тише, пушистик, лучше лежи, - раздался над ухом тихий голос с легкой хрипцой, пока девушка проверяла реакцию своего подопечного на свет от свечей. - Бред, вроде, прошел, да и цвета ты вновь, как положено, рыжего, но пока что, рекомендую побольше отдыха.       - Ты, кто вообще такая? - голос Сережи звучал ломано и неуверенно, но все же он решился его подать. - "Вряд ли, зверь спас меня от смерти лишь для того, чтобы убить. Надеюсь..."       - Меня Настей звать. А тебя я пока к своим шла нашла, думала, сильно побили, ты вроде не из здешних, а вроде и нет у тебя никаких синяков, - кратко и емка сказало гиена, закончив осмотр и вновь отпрянув назад, поправив опавшую челку. - Что с тобой случилось то?       - Я не знаю... Вернее не так, я знаю, но лучше бы я этого не знал. - Разумовскому искренне хотелось верить в то, что он несет такой несвязный бред только потому, что до сих пор плохо себя чувствует.       - Мне всегда казалось, что это как раз таки важно - осознать свою проблему. - удивленно смотря на лиса, неуверенно возразила она.       - Да, но только если ты знаешь, как ее решать, - Сережа раздраженно фыркнул, поражаясь наивности этой девчонки, но все же решил продолжить разговор, во многом потому что ему просто хотелось наконец-то выговориться, наплевать кому. А глупышка-гиена, которую он больше никогда не увидит подходила на роль слушателя как нельзя лучше, - Мне кажется, что вся моя жизнь летит к чертям из-за ошибки совершенной много лет назад, я делал много таких ошибок, не замечая их и думая, что иного пути у меня нет. Я всю свою жизнь бежал от правды о себе, а теперь, когда она настигла меня, мне не известно, что делать дальше. Я понимаю, что со мной и так все покончено, но... просто... - лис не сдержал нервный всхлип, и раньше бы он проклинал себя за это, но теперь было уже все равно. - Очень больно осознавать, что не осталось ни единой надежды...       - Ну, согласна, не из приятных у тебя история, в чем бы не была ее суть, - Настя заметно погрустнела, прижав маленькие ушки и понурив голову, но сил печали на многое не хватило, и вскоре гиена, вновь воспряв духом, приблизилась к Разумовскому, ласково приобняв парня за плечи. - Но заешь, утро вечера мудренее. Вдруг я чем-то помочь тебе смогу, а что если все не так уж и ужасно, как ты говоришь? Как мой отец говорит, трудности боятся храбрых... Ох, так ты же еще и семьи моей не знаешь! Оставайся, хотя бы до рассвета - познакомишься с ними! - казалось, что от улыбки ее глаз исходил свет ярче тысячи свечей. - Здесь ты в безопасности, мы не бросим тебя одного...       - Сережа. Меня зовут Сережа. - Сам не зная от чего сказал ей лис. Возможно, ему хватило ума не хамить той, от которой зависит его нахождение в сухом месте... А может, ему просто хотелось узнать, что такое семья.

***

      Обволакивающая разум тьма была подобно бездонному болоту, укрывающему сознание от любых раздражителей реального мира. В ней не было понятий времени и пространства, она давала возможность мыслям течь вязко и медленно, даруя долгожданный покой всем блаженным, что погрузились в нее; страх, сомнение, угрызение совести и уныние не могли пробраться сквозь пелену небытия до все тех, кто поставил крест на своей жизни. Не видя смысла в окружающей их реальности, люди всеми возможными способами старались достичь спасительной тьмы, что, пусть и лишь на время, но избавить страждущих от необходимости ощущать всю свою боль. Звери с превеликим удовольствием топят свои проблемы на дне бутылки или же хоронят их под порошком, в неистовом желании отдать свою жизнь во власть кого и чего угодно, лишь бы получить долгожданную возможность отдохнуть. Но за успокаивающим погружением следовало и мучительное возвращение в жестокий мир реальности, что постепенно превращало спасение в очередную бесконечную, подводящую к мыслям о неминуемости скорого конца. К счастью, не все еще потеряно, и в жизни большинства все еще остается то, за что стоит цепляться, но и это не значит, что небытие, где нет тревог, забот и чувств не способно соблазнить их на желание отдаться при первом же погружении.       Вот и Олег сейчас очень не хотел покидать уютную темную раковину подсознания, глушащую любые отголоски действительности; наступил момент сладкого покоя и он просто хотел отдохнуть. Однако, жизнь не была бы настолько суровой и сложной штукой, если бы ото всех трудностей и невзгод в ней можно было бы просто сбежать.       Сначала, связь с реальностью устанавливалась через обоняние, как через самый развитый и важный для него орган чувств, а вот уловить что-то слухом не удавалось - в месте, где он находился, было тихо, но это не значит, что его не льзя изучать по-иному. Вокруг стояла легкая тяжесть затхлости, скорее всего, Волков находился в подвале, в увлажненном воздухе солоноватый запах металла чувствовался особенно ярко, его привкус даже проявлялся на языке; от столь неприятного ощущения захотелось сглотнуть натекшие слюни, но сделать это было не так просто, открыть рот для большего удобства мешал плотно сидящий намордник, который и являлся источником изначально сильно удивившего запаха кожзаменителя. Естественной реакцией была попытка от него избавится, но здесь преградой выступили утяжеленные наручники для крупных и сильных зверей, обхватывающие запястья волка позади бетонной сваи, к которой он был прислонен; к ней же, но чуть выше, тянулась крепкая цепь, оплетающая шею Олега, как далеко не самый удобный ошейник. Ноги его были свободны, но встать он все равно не мог, затекшее за долгие часы сна в цепях тело отказывалось слушаться, в некотором смысле Волков все еще осознавал, что оно у него есть лишь потому, что оно болело.       - Ну наконец-то ты очнулся. Я уж думал придется всю ночь смотреть, как ты под себя слюни пускаешь. - строгий и холодный голос донесся из затемненного угла комнаты. Силы одиноко висящей над головой волка лампочки, очевидно, не хватало, чтобы осветить все помещение, так что разглядеть мужчину, сидящего на кресле ближе к противоположной стене, было почти невозможно, зато сам парень был у него как на ладони.       - Вы тот полицейский. Константин Гром? - с одной стороны, Олег был безмерно рад тому, что его схватили не местные вышибалы, а человек не обделенный понятием чести, но все же, в его глазах он, наверняка, преступник, и бог ведает, в каких грехах он его обвиняет.       - Приятно видеть, что гормоны и инстинкты не до конца отбили твой разум. Может, у на даже получится конструктивный разговор? - с легкой издевкой сказал майор полиции, вставая с глубокого кожаного кресла и размеренно подходя ближе к пленнику.       - Какого черта здесь происходит?! Где я ?! Отпустите ме... А-а-а! - поток возмущения был прерван довольно жестоким образом, в один момент Волков острую, раздирающую боль в шее, силы которой не хватало, чтобы его оглушить, но было вполне достаточно, чтобы у парня по телу пошли судороги, а зрение снова поплыло. Стараясь восстановить дыхание, что было довольно сложно бе способности открыть пасть, волк вновь осел и наклонился вперед, в последний момент успев заметить электрическое шило в руке Грома.       - И все же тебе не хватает мозгов, чтобы понять одну простую вещь, - грозно отчеканил Константин, возвышаясь над кряхтящим парнем, - Тебе строго запрещается биться в цепях, повышать голос и, тем более, скалить на меня свои клыки, - нависая над лампой, он создавал вокруг своей головы лучистый ореол, при этом затемняя морду, что придавало его образу больше визуальной власти. - Тебе все ясно, Волков?       - Да, более чем ясно, простите. - тяжело сглотнув, выдавил из себя Олег, прекрасно понимая, что в его ситуации лучше никого лишний раз не злить.       - Очень хорошо. Что ж, в таком случаи, - уже куда более дружелюбно протянул полицейский, ослабив ремень на затылке волка и снимая с него намордник. Подцепив одной лапой тяжелый предмет из плотной ткани, он вновь подошел к своему креслу, откинув оброть к штативу, стоящему чуть левее. Мебель была стара и потрепана, но это нисколько не принижало статуса бурого волка, словно все это, наоборот, подчеркивало то, сколько времени он потратил, работая за ним. А сам он в нем расположился довольно строго, впившись когтям в подлокотник и задумчиво поднеся к губам пальцы, но все это была как-то... слишком. Словно за этим грозным фасадом скрывалось что-то еще, - Продолжим наше общение. Знаю, ты сейчас в шоке, тебе трудно, да и вообще "о таком не говорят", поэтому позволь помочь тебе наводящим вопросом. Когда и как ты в первые убил и съел другого зверя?       - Что? - Волков был ошеломлен таким "наводящим" вопросом, жестко бьющим в лоб. - Но я никого и никогда не...       - Даже не пытайся водить меня за нос! Ты тут у меня не первый такой, - резко окрикнул его Гром. - За все эти годы я четко понял, что если зверь теряет сознание на Черном рынке, то это верный признак того, что в прошлом он убил или пытался убить другого зверя. А стало быть, будь добр, вспомни, что ты мужчина, и признайся во всем.       - Я... Эх, - волк ссутулил плечи и склонил голову под тяжким грузом жестокой правды, - Прошлой ночью я пытался убить одного парня, - в тот же миг парня ослепила вспышка фотоаппарата, закрепленного на том самом штативе. - Ай! Это еще зачем?!       - Для отчетности, - сухо отрезал Константин, поднимая с пола упавшую туда фотокарточку, а затем, встав с кресла, подошел к стене, занавешенной плотным чехлом. - Молодой парень, значит? Да уж, не легко ему пришлось.       - Но... Но однажды, я во всем ему признаюсь! - громко заявил Олег, вновь приподнявшись, насколько хватило его сил.       - Что?! Ты едва не сожрал какого-то мальчишку, бедняга ни о чем не догадывается, а ты еще пытаешься с ним что-то там мутить? - с явным удивлением и возмущением воскликнул майор, смотря на волка через плечо. - Уж лучше, во благо него и себя самого, побыстрее осознать, что тебе с ним не место.       - Простите мне мою непозволительную наглость, но Константин Игоревич, а вам самим здесь место? - обеспокоенно спросил Олег, наклонившись вперед. - Вы хоть представляете, какая бойня творится в том переулке? Там в котлах зверей, словно рыбу варят, а вы спокойно в кресле сидите. Вы что... крышуете все это?       - О да, волчонок, если я веду себя столь спокойно, - в тот момент Волкова чуть передернуло от вида играющих на спине полицейского мышц. - То так оно и есть. - прорычал тот сквозь зубы.       - Место это, по всей видимости, было построено еще много веков назад, - сказал Гром, сделав глубокий вдох и немного успокоившись, - Когда этот город только отстроили, сюда хлынуло неимоверное количество самого разного зверья, сотни тысяч травоядных... и не меньше хищников. В основном именно они и стоили Петербург, а после закладки последнего камня, желали получить свой приз в виде рая на земле, где они смогут, как они говорили, "быть самими собой", а по сути, творить беззаконие. Тогда и произошло событие, которое сейчас принято называть "Месяцем кровавой луны", период времени, в котором хищники, поддавшись своему кровожадному началу, убивали ради мяса и удовольствия по несколько десятков в день. Тогда-то здешняя мафия и увидела, насколько это колоссальная сила - охотничьи инстинкты обезумивших зверей, и решила навести порядок в этом городе, а заодно и подмять под себя выгодную нишу, создав Черный рынок. - Константин присел на подлокотник, продолжив свой рассказ. - Ты можешь придумывать себе все, что угодно, но все звериное мясо, что здесь есть, добывают из больниц, моргов, а так же приютов для сирот и нищих.       - Но ведь все это насквозь незаконно, - Волков едва выговаривал слова, отказываясь верить в это страшное откровение. - Как же полиция могла допустить такое?       - А ты думаешь, мы не пытаемся бороться с этим?! - глаза полицейского грозно сверкнули во тьме. - Ты думаешь, я всем своим сердцем не желаю искоренить это чертово место?! - вовремя вспомнив, что пустая ярость бессмысленна, он глубоко вздохнул и добавил. - Было бы это еще возможно...        Черный волк продолжал смирно сидеть, боясь издать лишний шум или пошевелиться, словно рассказ Грома был дикой птицей, спугнуть которую мог любой шорох.       - Несколько лет назад, когда я был лейтенантом, - продолжил тем временем он, - Я узнал об этом рынке, легенда о котором ходит из уст в уста среди хищников. Тогда я был наивен, глуп и смотрел на мир через черно-белую призму, считал, что достаточно просто выйти с мечом на дракона, а победа над ним приложится сама собой, но эта варилка кровавых денег сдаваться так просто не собиралась. Пробравшись на базар ночью на базар, я принялся собирать улики, но был не осторожен и меня схватила местная охрана. Сначала, меня хотели просто зарезать на мясо, но Цмок, хозяин это проклятого места, разглядел во мне, как он считал, нечто большее, чем зазнавшегося мальчишку на цепи у режима, и он решил разъяснить мне, что к чему в этом мире, почему я должен остаться под его крылом и в чем необходимость Черного рынка, - Константин обернулся к Олегу и пристально на него посмотрел, заставляя сильнее сконцентрироваться на своей речи, - Самая страшная вещь для любого хищника - это когда он сам или же мир, его окружающий, подавляет природную силу в нем. От этого бремени есть два спасения: стальная сила воли, не позволяющая озвереть, хотя, как мы выяснили на твоем примере, даже она не всесильна; либо же иметь возможность питаться звериным мясом, и именно эту возможность и дарит Кровавый базар всем своим посетителям, утихомирить чудовище внутри себя, сбросить кандалы, навешанный обществом, - бурый волк опустил голову и плотно сжал губы, стараясь отвлечься на электрическое шило, которое прокручивал в руке. Монолог, судя по всему, давался ему болезненно, - По крайней мере, в этом меня пытались убедить. Мне хватило ума согласиться на их условия и внедриться в этот клубок ядовитых змей, дабы изучить его лучше, но еще до всей той грязи, которую смог увидеть, я понимал, что все это мерзкий бред, созданный оправдывать этот парад смерти. С чудовищем внутри себя договориться не возможно, и если кто-то наивно считает, что он сможет его усмирить дав кусок мяса, то стоит помнить, что со временем оно потребует еще. И забудутся лица родных, и польются реки крови, и мафия будет грести золотые горы, а хищники, думающие, что нашли способ решения всех своих проблем, продолжат сходить с ума, не понимая, что "лекарство" лишь приблежает страшный конец, - взгляд майора неожиданно потеплел, словно ему было жаль Олега, - Ты прости, что я с тобой так, просто нужно было, чтобы ты побыстрее раскололся. А то, что ты не убийца, я понял почти сразу... Я достаточно нагляделся на это, чтобы при одном взгляде понимать, что твориться с зверем, - вдруг, Гром резко поднялся и в пару шагов добрался до занавешенной стены, - Я полицейский, я обязан поддерживать порядок и спокойствие, но я ничего не могу сделать с этой дрянью, что вросла в мой любимый город, словно чумной бубон. Все, что мне остается - это вылавливать таких молодых ребят, как ты, которых еще можно спасти и вытащить из этого болота, пока оно окончательно не поглотило их. Не многие такие сговорчивый как ты, волчонок, кто не верит, кто противится, но поверь, даже самое страшное проклятье этого мира лучше, чем это. - Константин резко снял чехол и включил освещение, открывая взору доску с фотографиями, от вида которых Волкова бросило в дрожь.       Фотокарточки висели довольно хаотично, где-то перекрывая друг друга, а где-то оставляя место для новых, но каждая из них была ужасна: с каких-то на парня смотрели обезумевшие налитые кровью глаза, на некоторых у запечатленных хищников бока и грудь были исполосованы страшными шрамами, у кого-то не хватало лап или ног. Олег с содроганием смотрел, как полицейский кнопкой прибивает к пробковой доске его фото, боясь увидеть там нечто похожее. - Господи помилуй, что это?       - Это, пожалуй, самое страшное, чот есть в нашем мире, - сказал Гром, смотря на стену с отвращением и злостью. - Изображения хищников, которые, наевшись звериного мяса, не совладали со своими инстинктами и убили другого зверя ради еды. Я борюсь с этой напастью уже много лет. Каждую ночь все мои старания на то, чтобы фотографий на этой стене становилось все меньше, но, к сожалению, в последнее время этот недуг поражает все зверей, словно чума. И теперь, ты тоже один из зараженных. Судьба их различна, но одна незавидней другой: кто-то, окончательно потеряв над собой контроль, превращается в дикое чудовище, которого ожидает, разве что, пуля в лоб; кто-то от пережитого стресса тяжело заболевает и сгорает буквально за неделю; некоторые начинают испытывать такое колоссальное отвращение к себе, что решают "наказать" себя за содеянное, отгрызая себе конечности; а кто-то, как, например, ты, изначально живет инстинктами настолько сильно, что даже не способен отличить страсть от чувства голода, и фраза "я бы тебя так и съел" приобретает буквальный смысл.       - Что? - в удивлении воскликнул волк, толи думая, что Гром не верно распознал природу его чувств к Сереже, толи не желая думать о том, что ему это удалось. - Нет, ты не так все понял. На самом деле, все не так, как ты думаешь...       - Да, да, да, конечно, - перебил его Константин, даже не оборачиваясь к Волкову, словно его фото говорило намного больше, - Очередное, ты ничего не понимаешь, это другое, у меня с ним все иначе и быть такого не может...", - полицейский тяжело вздохнул и продолжил изучать изображение волчонка, - Мне мало кого в этой жизни жаль, но тебя, Олег, мне по-настоящему жаль. И я знаю, что это очень тяжело, но и ты пойми, у каждого из нас в жизни есть "Черный рынок", у каждого из нас есть вещь, которая словно мерзкое мазутное пятно на нашей душе. От такого никому не под силу очиститься, но это не значит, что с ним не стоит бороться, не давать ему разрастаться и не позволять себе утонуть в нем. Я уже много лет копаю под главу это проклятого база, и рано или поздно смогу наказать его по закону. Что будешь делать ты, я не знаю, это выбор только за тобой, я тебе лишь помочь могу...       - Не понимаю... К чему ты клонишь? - с одной стороны, Олег был рад, что хоть кто-то сможет пролить ему свет на секрет борьбы с внутренним зверем, а с другой, на сегодня его психики более чем хватило страшной правды.       - Возможно, ты еще не до конца понял, - сказал майор, подходя ближе к черному волку. - Но я не просто ночной страж Черного рынка, я еще и, если так можно выразиться, его мозгоправ, а ты, соответственно, отныне мой пациент, которому я обязан помочь.       - Что это, ччерт возьми, значит? -насторожился парень, чувствуя, как полицейский принялся ослаблять цепи.       - А это значит - иди за мной наверх, в мою служебную каморку, - уже более мягко сказал Константин, жестом приглашая Волкова подняться на ноги. - Основной сеанс терапии следует проводить в более располагающей к этому обстановке.

***

      Комната Грома располагалась на верхнем этаже девятиэтажного здания, ограничивающего Кровавый базар слева. Изначально Олег думал, что эти дома заброшены, но внешность всегда обманчива, и внутри это строение больше походило на оживленный муравейник с большими широкими коридорами и просторными лестничными пролетами, - "Скорее всего, это бывшая комуналка, которую сейчас отдали под служебное жилье для всех, кто так или иначе замешан в делах рынка. Повязанных одним грехом лучше держать близко." - размышлял парень, подходя к тяжелой дубовой двери, за которой и скрывалась обитель полицейского.       Когда Константин говорил о комнате, Волков представлял себе классическую конуру, в которой столь крупные звери, как они, едва помещаются, но и подумать не мог, что все эти слова будут настолько буквальны. Он понимал, что живет Гром где-то в другом месте, тем более, он что-то говорил о сыне, а это так, убежище, где можно поработать, не отходя от места преступления. И все же немного грустно думать, что для многих зверей это - лучшее, что они могут себе позволить. Олег сам вскоре станет одним из таких, когда выпуститься из приюта.       Потертый, местами вздувшийся линолеум был сильно замусорен крошками грязи, принесенной на обуви с улиц, молился об уборке, но, учитывая замутненное окно, потрескавшийся потолок грязно-желтого цвета, и покрытый паутиной торшер, масштабы ее просто пугали, да и к чему убирать нору, нужную лишь для того, чтобы отоспаться перед ночным дозором или поразмыслить над скопившимися за года записями. Они все хранились в серванте на против тряпичного кресла, десятки толстенный папок или же просто скрепленные степлером лески, все это, наверняка, бесконечные отчеты о том, чье мясо и когда сюда привезли и сколько хозяин этого проклятого места с этого заработал. Интересно, кстати, а кто он?       - Ты уж извини, из напитков у меня, разве что, кипяток, но не думаю, что ты такое будешь. Садись за стол, будем докапываться до истины. - полицейский кинул кепку на журнальный столик, а сам грузно сел в глубокое кресло, широко расставив ноги и уперевшись локтями в колени.       - А как ты проводишь свою терапию с теми, кто менее сговорчив, чем я? - с легким сарказмом спросил волчонок, мимолетно взглянув на моргающую лампочку. - Неужто тоже приглашаешь их на "чаепитие"?       - В зависимости от степени поглощенности сознания инстинктами, применяется разный подход, - монотонно прочеканил Гром, словно зачитывал отрывок из научной статьи. Видимо, Волков не первый, кто спрашивал его об этом. - В твоем конкретном случаи, требуется как следует покопаться в воспоминания и чувствах, чтобы понять, откуда растет природа твоих зверских желаний. Работа не из приятный, так что учти, не смотря на то, что ты не пытаешься отъесть от меняя кусок, церемониться я с тобой не буду.       В ответ на это Олег лишь тяжело вздохнул и, чуть ссутулившись, поднял на Константина усталый взгляд, тем самым показывая ему, что готов пройти через что угодно, лишь бы этот кошмар побыстрее закончился.       - Хорошо. Слушай сюда, парень, то, что ты сейчас услышишь, тебе очень не понравится. Ты можешь посчитать себя оскорбленным, меня - грубияном, а все это - горячечным бредом, но я очень прошу, отнесись к моим словам серьезно, - чуть опустив тембр голоса начал полицейский. - Опиши, что ты чувствуешь рядом с этим парнем.       - ...Когда я рядом с ним, рождается чувство, связанное только с ним, - вдумчиво произнес Волков, бесцельно водя пустым взглядом по комнате, - Поначалу, оно неуловимо, но с каждой минутой, проведенной рядом, с каждым шагом, сближающим нас, я ощущаю его все сильнее, в в конце концов, меня словно накрывает лавиной, - ловя отголоски этой непреодолимой силы, Олег глубоко вздохнул и перевел взгляд на вид ночного города в окне, - Я хочу быть рядом лишь с ним каждой клеточкой своего тела; гоню прочь мысли о том, что с ним может быть кто-то еще; кажется, что на нем замкнулся весь мой мир, что нет и не может быть ничего важнее, чем тепло его тела взгляд его голубых глаз... они такие лучистые, словно, в них живет солнце, - от переизбытка чувств черный волк сжал кулаки, ощущая отрезвляющую боль от когтей, впившихся в ладони. - А его запах... Я способен различить его из тысяч других, ему нигде от меня не укрыться. И, признаться честно, меня это сильно пугает.       - Правильно, что пугает, значит, достучаться до твоих мозгов будет не так сложно, - поразмыслил Гром, продолжив пристально смотреть на Волкова. - Пойми сейчас одну вещь - вся та любовь, что ты к нему испытываешь - это чудесно, но в твоем случаи она может перерости в откровенное желание съесть его.       - Что?! Вы хоть понимаете, что за чушь несете?! - запротестовал парень, но был резко осажен.       - Да! Я прекрасно знаю, о чем говорю! Я варюсь в этом дерьме уже более четырех лет, и мне известно, на сколько это опасно! - устало проведя лапой по лицу, Константин продолжил чуть тише, но все так же непрекословно. - Твое подсознание, как и у любого хищника, ведомо охотничьими инстинктами, а чувства к этому парню - мощнейший катализатор, похлеще любого любого испуга или самого сильного голода. Я уже видел подобное, в основном у молодых крепких ребят, подобных тебе, эмоции переполняют их через край, а взбудораженная психика не желает еще больших перегрузок, в конце концов, в те моменты, когда сдерживаться по каким-либо причина просто невозможно, часть этой энергии перетекает в примитивные хищнические желания: преследовать, настичь, сжать в когтях, пронзить клыками - бывает, эти два желания просто невозможно различить, они словно сливаются во едино. К счастью, большинству хватает сил найти другие пути разрядки и брать себя под контроль, но некоторые... - полицейский грустно усмехнулся. - Некоторые в полной мере понимают, почему говорят, что самая сильная любовь - между охотником и добычей.       Гром не подал виду, но волчонок заметил, что его глаза чуть намокли, словно эта история была для него чем-то личным.       Самого Олега это, правда, мало интересовало, все его мысли были направлены на осознание страшной истины - пока он не научится себя контролировать, он может быть смертельно опасен для Сережи. Его, который всегда доверял лишь ему, для которого он роднее всего на свете, который и не подумал на Волкова, продолжая ластится к нему, хотя еще вчера мог погибнуть от его же когтей. Что теперь делать? Попросить тренера увеличить нагрузки? Плюнуть на учебу и уйти в армию, где найдут применение его необузданной силе? А заодно и распрощаться с тем, кого он так... любит... Действительно, очень любит. Но когда-то давно Олег поклялся защищать своего лисенка и если это его убережет, то он готов на любые жертвы. А, может, есть и другой исход?       - Что же мне теперь делать... - вопрос риторический и задан словно в никуда, но как же хотелось получить на него хоть какой-то ответ.       - Мой тебе совет - рви все связи с этим парнем, и постарайся сделать так, чтобы вы больше никогда не встречались, - без заминки ответил полицейский, зачем-то отходя к дивану. - Но погоди, может, не все потеряно.       Последний слов черный волк не расслышал, он был занят просчетом, сколько времени осталось до следующего призыва. Когда окрик Константина с просьбой что-то взять достиг слуха Волкова, он даже вздрогнул от неожиданности, но еще сильнее ужаснулся увидев, что ему пытаются всучить.       - Твою мать, Гром, это что еще за дрянь?! - полицейский же совершенно спокойно протягивал ему толстый порнографический журнал с изображенным на обложке молодым зайчонком, томно смотрящим на читателя и чрезмерно сильно оттянувшим свои трусики. Он фильтров немного резало глаза, особенно с учетом общего вырвиглазно розового фона, а в низу, в окружении далеко не мыльных пузырей, красовалась гордая фраза: "Размер не имеет значения!"       - Это не издевка. Ну, почти, - хитро состроил глаза полицейский, в миг снова став серьезным. - Проверься, если реакция будет такая же, то значит, что ты просто самый обычный парень с не самой обычной тягой к зверькам поменьше. Но если ты поймешь, что тебе реально нужен только он, то дело дрянь.       - Ясно... - дрожащими руками и только потому что отказывать было не прилично, Олег взял журнал и, сложив его в двое, положил его в нательный корман толстовки.       Мухой вылетев коридор, он едва ли не летел по лестнице, желая как можно быстрее уйти из этого проклятого места. - "Черт бы тебя побрал, Гром. Тебя и этот проклятый мир, где сама природа против меня!"       В последние годы своей жизни Сережа почти и не задумывался о семье, скорее всего, просто потерял надежду на то, что сможет когда-нибудь ее обрести, но вот в детстве все мысли только и крутились вокруг ее образа, стремясь смоделировать то, чего Разумовский никогда не имел. В представлении маленького лисенка, семья должна быть светлой, теплой, внимательной, заботливой, и как выяснилось, оно часто оказывается еще и очень шумной, по крайней мере, семья Насти спокойно сидеть за общим столом не могла.

***

      Ломящийся от простой, но обильной еды стол едва выдерживал напора старого деда, внешне больше походящего на шакала, чем на гиену, за счет того, что к старости значительно растерял весь свой благородный, пусть и местами колючий мех. Истории бурной молодости, которыми от неистово жаждил поделиться с гостем их дома, были часто путаны и не понятны, Сережа даже имя его толком не смог расслышать, тот часто глотал слова, путался в датах и именах, затем покрывал благим матом свою память и начинал рассказывать уже точно правдивую историю о том, кок он уничтожил целый танк гранатной связкой, как не странно, получалось еще более невнятно. Но все остальные смотрели на него с искренный улыбкой, не забывая подливать чай в кружку, чтобы тот успевал промачивать горло, или же подсказывали ему, когда вспомнить самому у дедушки сил уже не хватало. Как ни странно, но и сам лис со временем привык к его гомоту, воспринимая его как приятный фоновый шум, и даже начал ему улыбаться и поддакивать, лишь дед не лез со своими поучениями по поводу соблазнения прекрасных дам.       Во главе стола сидел отец семейства, зверь раза в три крупнее, чем сам Разумовский, поначалу, лису было чуть не уютно даже смотреть на него, он привык, что крупный животный часто его обижают, но быстро расслабился, заметив, как нежно и в чем-то покорно он общается со своей женой, причитающей о том, что ей нечего предложить ко столу в честь такого события, но лишь один его спокойный взгляд и фраза о том, что лучше, чем она сама, ничего быть не может, помогли ей успокоится.       "Интересно, - подумал лис. - А мои родители ладили друг с другом так же хорошо?"       Он был так сильно увлечен, что даже не заметил,что рядом с самой Настей сидел ее старший брат, аккуратно приобнимая за плечи и о чем-то тихо болтая со своей сестрой, а скорее всего, ему сознательно не хотелось смотреть на примет любви и заботы, который был им же утерян. Своих родителей он, по крайней мере, не знал вовсе, а потому не так больно было смотреть на отношения родителей полосатой гиены, но при виде ее нежных объятий с братом, в Сереже словно что-то ломалось, ведь тут же вскрывалась гноящаяся рана воспоминаний о том, как он потерял, и теперь уже окончательно, единственного на всем белом свете, кто мог бы быть к нему столь же добрым. Его связь с Олегом была столь долгой, что Разумовский даже не задумывался о том, что она была не всегда, нахождение Волкова всегда дарило тепло и уют, а к хорошему быстро привыкаешь, еще быстрее перестаешь его ценить, а понимаешь, что ты натворил, только тогда, когда все уже сказано и обратно ничего не вернуть. Сережа понимал, что поступил благородно, защитив своего волчонка от себя и своей поганой участи, но легче от этого не становилось. Хотелось самому выть волком и кричать, от чего же он не заслуживает счастья?! А хотя, чего тут спрашивать, ответ ясен и прост, он виноват в этом сам. Это он посмел монстрам проникнуть в свою жизнь, а теперь и он сам скоро станет монстром. А у монстров не бывает хороших концов.       Ничего не говоря, но понимая, что физически более не может находиться здесь, Сережа быстрее птицы вылетел из дома на улицу под дождь, оставляя семейство гиен за столом в сильнейшем шоке.       Находит его Настя не сразу, под стеной дождя мало что можно увидеть, но все же глазам ночного зверя удается ухватиться за рыжий комочек, прижавшегося к водосточной трубе, под карнизом соседнего дома. Она незамедлительно подбегает к нему, но Сережа ее не замечает, он словно закрылся от всего мира, прижав колени к груди и уткнув в них голову, лапами он обхватил свои уши, не желая слышать от гиены ничего.       - Сереж, у каждого из нас есть плохие тайны, но когда из-за них происходит что-то такое - это совсем не хорошо, - девушка даже не старалась коснуться него, знала, что тут же прогонит. - Я никому ничего не скажу, а ты не обязательно говори это мне, можешь сказать это хоть просто самому себя, поверь, тебе станет легче.       - Я не достоин быть среди вас... Я... я омерзителен... и опасен, - с трудом начал лис, но с каждым новым словом последующее звучало все громче и тверже, словно вся та боль, что сидела внутри, наконец-то нашла себе выход, - Я предал идеи, в которые верил, сломавшись и решив, что цель оправдывает средства... Я не смог остановить себя, когда мои инстинкты раз за разом брали надо мной верх, и я творил страшные вещи... Я... я ранил того, кто заботился обо мне всю мою жизнь, сказав ему, что он мне не нужен, - со всхлипом зверь поднял глаза на гиену, все продолжающею его слушать. - Я же просто хотел защитить его от себя, от того во что превращается моя жизнь, от того, во что я сам себя превращаю. Я думал, что так ему будет лучше, а мне легче, но тогда почему... Откуда тогда вся эта боль?!             Как ни странно, обычно говорливая гиена сейчас не обронила ни слова, она лишь неожиданно серьезно посмотрела на лиса, после чего схватила его за лапу и потащила за собой, бросив краткое: "Иди за мной."       - Можешь мне не верить, но я понимаю, о чем речь, - Настя быстрым шагом поднималась по пожарной лестнице, подзывая за собой едва поспевающего зверя. - Ты ведь тоже боишься, что одичаешь, верно?       - Откуда ты знаешь об этом? - Сережу поразило то, насколько обыденно были сказаны слова об этом.       - Ты не можешь спокойно спать и есть, в тенях мерещатся всякие сущности, провалы в памяти, начинаешь слышать голоса, - выждав легкую паузу, девушка добавила с ощутимым грузом не лучших воспоминаний. - А началось все после того, как что-то разрушило твою жизнь, и оставаться в здравом уме потеряло смысл.       - Как... как ты справилась с этим? - Разумовского не смущало то, что нет никакой гарантии доверия к этой гиене, сейчас она была последней, пусть и призрачной, надеждой, за которую он ухватился, сам не знал, от чего.       - Эти переулки намного опаснее, чем хотелось бы мне, и многим другим зверям здесь, - набрав в легкие побольше воздуха, она выдала все быстро, чтобы точно суметь рассказать все, не поддаваясь страху, - На меня напали, когда я была сильно младше, чем сейчас. Говорил, что ему нужны только деньги, но откуда они у маленького щенка? Но он не растерялся и сказал, что расплатиться за прогулку по его территории можно и по-другому, - Настя чуть вздрогнула, ощутив, как лапы лиса легли на ее плечи, но была рада, что смогла что-то задеть в его душе, и продолжила. - С тех про все и началось, казалось, что я теперь не одна, со мной рядом есть кто-то еще. Это сейчас я понимаю, что оно - физическое воплощение моей обиды, злости и желания мстить, но тогда казалось, словно я в своем теле не одна. С каждым днем, эта сущность получала все больше и больше власти надо мной, а я, не веря, что моя жизнь в принципе достойна продолжения, не могла бороться с этим демоном.       - Тогда, почему ты здесь, а не в клетке для умолешенных? - Сереже казалось, что разгадка совсем близко, еще чуть-чуть и он найдет ключ к спасению.       - Меня... меня спасла любовь, как бы глупо это не звучало, - сквозь росу слезь ухмыльнулась гиена, посмотрев лису прямо в глаза. - Вернее, любовь другого зверя ко мне и моя готовность в нее поверить и довериться ему. Если бы не мой брат, если бы не его поддержка, ничто бы еще в этом мире не смогло бы вернуть мне веру в саму себя, и в то, что мне есть смысл жить дальше.       Но ведь никто не обещал, что он будет легким? Разумовский опустил голову под тяжестью разочарования, оказывается, чтобы вылезти из болота, нужен тот, кто будет тебя тащить, а у него...       - У меня нет семьи... Нет никого, кто мог бы помочь мне... Я совсем один... Всегда был и буду...       - Ты уверен? Я в это не верю, - твердо произнесла девушка, - У каждого из нас есть кто-то, кто поддерживает нас, когда нам тяжко, и помогает идти вперед, несмотря ни на что. Вместе, - видя, что на парня ее пламенная речь возымела мало эффекта, она решила перейти к действию. - Идем за мной. Я тебе все покажу.       На покатой, чуть шуршащей под ногами крыше было немного скользко после дождя, но сам он уже кончился, грозовые тучи уходили за город, а в дали, над Исаакиевским собором раскинулось пестрое ночное небо. И Сережа солгал бы, если бы не признался, что ничего красивее в жизни своей не видел. Он часто поднимал глаза в небо, но в приюте, из вверенной ему коморки, вид открывался премерзкий, да и разглядеть что либо сквозь густой туман в неоновом свете сотен уличных вывесок было совершенно невозможно, но здесь, на высоте, в отрыве от грязи улиц, среди свежих ветров, казалось, что весь город у тебя как на ладони, здесь чувствовалась легкость и свобода, а все отягощающие душу чувства уносились в даль. Здесь можно было быть счастливым.       - Закрой глаза. - неожиданно раздалось из-за спины.       - Что?! - Сережа уже успел сделать пару шагов к краю крыши и вздрогнул от неожиданности вырвавшего его из полета мыслей голоса.       - Сядь, закрой глаза и отпусти свои инстинкты. - все так же непринужденно сказа парню Настя.       - Ты с ума сошла? - Разумовскому казалось, что он просто ослышался. - Мы же здесь, чтобы от этого избавиться, не так?       - Нет, в этом твоя главная ошибка. Нельзя бороться с тем, что является неотъемлемой частью тебя, так недолго и себя самого побороть, - продолжила она, положа лапу на грудь лиса, чувствуя, как под грудиной трепещет юное сердце. - Чем больше ты стремишься загнать себя в тесные рамки, тем яростнее сопротивляется природная сила внутри тебя. Звери хоть и разумны, но не перестали жить инстинктами, они порождаю самые сильные эмоции в нас, а без эмоций жить невозможно.       - Но все эти эмоции, жажда убивать и рвать на части... - хотел возразить Сергей, но его тут же прервали.       - Травмирующий опыт часто направляет наши силы не тута и искажает восприятие мира, но ты уверен, что среди всех твоих чувств нет ничего светлого? - гиена усмехнулась, вспомнив слова своего брата, и добавила. - Порою, и пылкая страсть не отличима от желания съесть.       - Это было почти смешно. - ответил Сережа, складывая под собой ноги в позе лотоса, и, в последний раз взглянув на ночной небо, закрыл глаза.       Отпустить свои чувства? Но куда они его приведут. Дать волю инстинктам? Но чего он по их воле пожелает? Все эти предостережения роились в голове лиса назойливой толпой, пока один единственный луч не разогнал их всех воим сиянием. При взгляде на него посреди глубокой темноты подсознания на ум приходили ассоциации с теплом, покоем, заботой, уверенностью, поддержкой... семьей. Возможно, это был и не луч вовсе, а скопище невесть откуда взявшихся хороших воспоминаний, возможно, было немного странно, что парень едва сдерживается, чтобы не прижаться к нему всем своим телом в приступе тактильного голода, возможно, он был не одинок в этом желании, ведь наверняка, у каждого зверя есть подобный луч, но вот чего у Сережи не отнять, так это его уникальности, ведь в этом, на первый взгляд хаотичном потоке света, узнается вполне знакомый лик, и бороться с желанием прикоснуться к нему было просто невозможно.       В том же миг, потоки энергии окутали его и воспоминания нахлынули единой волной. Вот Олег неуклюже, но старательно помогает ему подшивать плюшевую сову, лучшего друга Сережи, после Волкова, разумеется. Вот волчонок обрабатывает ему ранки на лапках после очередного урока тому, как надо правильно давать сдачи этим "недобитым тараканам", и, в отличии от взрослых, не приказывает ему не плакать, говоря, что со слезами уходит боль. А вот Олег смущенно и молчаливо протягивает все, что удалось заработать на нелегальных халтурах за этот месяц, чтобы лис смог оплатить уроки программирования и исполнить свою мечту - начать разработку соцсети. Таких воспоминаний были еще многие сотни, но всех их объединяло одно чувство - любовь, именно она помогала Сереже держаться все это время, именно ее силы хватало, чтоб не позволить им обоим сойти с ума, и она была взаимна, ведь как тогда объяснить, что Волков не... А в прочем, не зря он никогда не сомневался в Олеге, ведь он всегда спасал его, и даже сейчас, когда он так далеко, его волчонок все еще вместе с ним и продолжает оберегать свое сокровище.       Настя же, все это время потратила на то, чтобы просто любоваться звездами, которые от чего-то было особенно хорошо видно в эту ночь, однако, переведя взгляд на лиса, гиена с удивлением отметила, что его убылка сияла ярче всего млечного пути. И что-то в этом было.

***

      Путь назад Волков почти не запомнил, его разум был слишком занят защитой психики после того, что он увидел этой ночь. Перед глазами все еще стояли сцены кровавых рек и закусок из свежего мяса, но самым тяжким грузом на душе лежала правда о его чувствах к Сереже и в принципе о природе его самого.       "Неужели я действительно могу быть смертельно опасным для кого-то? - спросил себя Олег, взглянув на свои лапы и в очередной раз отметив размер своих когтей. Помнится, когда-то он даже подстригал их, но они отрастали вновь буквально за пару дней, и он быстро бросил это дело. - И что же мне теперь с собой делать? Как с этим совладать?"       Но продолжать самобичевание времени не было, вот уже показались ворота приюта, а через пару часов начнет светать, стоит урвать пару часов сна перед подъемом, или хотя бы оказаться в комнате раньше, чем хватятся о его пропаже. Вот только, Сережу он так и не нашел...       Волк, готовясь махнуть через забор, уже ухватился лапами за прутья, и вдруг его носа коснулся знакомый сладковатый запах, который он отныне не спутает ни с чем.       "Сережа?! Он вернулся назад?!" - в мгновенном порыве радости, Волков принялся обнюхивать это место, но что-то было не так.       Пахучая дорожка лиса не веле дальше к детскому дому,вместо этого она резко сворачивала в глубь закоулков города, а в месте с ней туда двигались и прочие запахи, незнакомые Олегу, но сразу же показавшиеся враждебными. Вдруг, среди этой какофонии ярко выделился запах смутно похожий на тот, который волк чуял до этого много раз, запах Андрея, который, судя по всему, стоял чуть поотдаль, наблюдая, как эта банда похищает Разумовского.       "Андрей?! Но как это..." - жуткая догадка прошибла Волкова молнией. Ксюша ведь говорила, что у него был неизвестный дядя из криминальной верхушки этого города. А что если он решил отомстить Сереже, думая, что это он тот самый обезумивший зверь?       В тот же миг Олег почувствовал как волна неистового, животного гнева растекается по его нутру, словно кипящая лава, как кровожадное чудовище, что спит в глубине подсознания, прорывается наружу, с каждой секундой дурманя разум Волкова пеленой ярости. Волк злобно навострил клыки и провел языком по бритве оскала, он уже давно привык считать этого лисенка своим, и он ненавидит, когда кто-то трогает его игрушки...