Трио

Сперва Марго и правда поверила, что Рубинштейн испугался. А зря. Вениамин Самуилович был не из тех, кого можно напугать, путь и обоснованно. Это был учёный, человек с известным именем в учёной среде – он воспринимал Марго не как соперника, а как вертихвостку, у которой больше понтов, чем знаний и опыта. Однако, в чём он не сомневался точно, так это в том, что при желании она могла пожаловаться куда надо. Он не боялся, но не хотел лишней нервотрёпки. Доктор снисходительно улыбнулся ей, сцепив пальцы и положив руки перед собой на стол. - Только не надо так волноваться, дорогая. Я понимаю ваши чувства, но – не знаю, разочарует ли это Вас – пользы от Ваших жалоб не будет никакого. Вы же понимаете, что в случае проверки наш с Вами подопечный, даже если ненадолго, просто попадёт к другому врачу. А кто даст гарантию, что этот врач будет лучше меня? Ведь у всех свой способ лечения, как я сказал, такому в институтах не всегда учат. И что? Так и будете жаловаться? Девушка, взволнованная и разозлённая до крайности, услышав такой откровенный блеф, получила будто поток холодной воды. К щекам прилила кровь, но она не растерялась. - Так или иначе никто не даст гарантии, что Ваша репутация не получит неприятный удар. - Маргарита Сергевна, я вижу, что дискуссия становится бессмысленной. Давайте договоримся миром: я оставляю Разумовского на Ваше попечение полностью, а Вы не лезьте тогда в мои дела, и мы расходимся, как в море корабли, если, конечно, у Вас получится довести дело до выписки. Согласны? Марго сухо усмехнулась, подметив про себя, как деликатно Рубинштейн умудрился решить неудобный вопрос: отвлечь её внимание на самый безобидный объект и обусловить собственную безопасность. Но, он был прав в том, что для неё, в отличие от Грома, был важен друг, а не соблюдение закона. Девушка уверенно протянула руку доктору, и они закрепили сделку рукопожатием. - Договорились. - Честь имею, - невозмутимо улыбнулся Рубинштейн, намекая на то, что разговор окончен. Марго не стала настаивать и, не прощаясь, вышла из кабинета, еле сдержавшись, чтобы хлопнуть дверью. Подходя к палате Разумовского, она бросила знакомой медсестре, чтобы она принесла успокоительное, и закрыла за собой решётку палаты Разумовского. Тихо, хотя её немилосердно трясло от злости и напряжения. Она чуть постояла, выравнивая дыхание. Сделала шаг вперёд и замерла, заметив, что с Сергеем что-то не то. Разумовский сидел неожиданно спокойно, облокотившись спиной о белоснежную стену. Яркие жёлтые глаза в свете солнца жутко блестели на бледном худом лице. Тонкие потрескавшиеся губы подрагивали – будто хотели улыбнуться. Но почему-то улыбка эта вселяла панику. Марго сжала дрожащие руки в кулаки. Птица, несколько дёргано поворачивая голову, перевела взгляд на пришедшую. Губы растянулись в широченной улыбке, обнажившей белые зубы. Жёлтые узкие глаза угрожающе сверкнули и приобрели несколько высокомерное выражение. Из горла вырвался кашляющий тихий смех. - А я-то обрадовался, что уже тебя сегодня не увижу. Впечатлил тебя Доктор? Марго упорно молчала, поджав губы и глядя Птице прямо в глаза. - Язык проглотила? Что смотришь, Ворона? Или крылья подрезали? Он дёрнул головой и повёл плечами, пристраиваясь удобнее. Обвёл Марго с ног до головы глазами, на пару мгновений высунув кончик языка на нижнюю губу. - Подрезали, - тихо прозвучал голос Птицы. – Доктор всё-таки удивительный человек. Он от своей гордыни не видит ничего дальше собственного носа, и с Тряпкой говорит, как… как с тряпкой, - убил бы, жаль руки связаны, - но мешая умудряется помогать. Соболезную твоему горю. Проиграть столь недостойному сопернику досадно. Была бы ты посмелее, Рубинштейн уже был бы мёртв. Ворона,.. Ворона, признайся – даже ты меня боишься! В этом нет ничего странного, меня боятся все. Даже Доктор. Видела бы ты его, когда он в своём тупом фанатичном восторге принимается записывать мои слова в свои конспекты. Ты такими глупостями не занимаешься: ты меня слушаешь. Правда, не отвечаешь никогда… Куда девается твоё красноречие? Единственный интересный собеседник вечно молчит. А вот с Тряпкой охотно беседуешь. Комплексы тебе не идут, Ворона, я тебе не враг… пока. Ты больше ничего сделать не сможешь. Бороться со мной бесполезно. Прими совет, подруга: оставь Тряпку мне. Ты его не спасёшь, а вот о себе и об Олеге я бы тебе посоветовал подумать. Я не собираюсь тут задерживаться, и в твоих интересах больше меня не раздражать, если хочешь остаться… в живых. Учти это, заодно и Олега спасёшь. Марго чувствовала, как у неё сердце билось: тяжело, гулко. Дыхание стало глубоким и ровным – голову повело от внезапно сильного потока кислорода. Девушка пожирала глазами Птицу, испытывая дикое желание вцепиться в горло второй личности Разумовского; даже почти чувствовала, как задёргалась бы жертва, пытаясь вздохнуть… Она была почти уверена, что сил у неё хватит, чтобы задушить связанного человека. Впервые, искренне хотела этого. Но надо же всему так сложиться, что эта ненавистная личность сидела в одном теле на пару с лучшим другом. Высоцкая невольно вздрогнула, когда сзади её тронули за плечо. Она вспомнила, что совсем забыла запереть дверь на ключ и обернулась. Молоденькая медсестра протягивала ей металлический поднос с флаконом и наполненным шприцем. - Маргарита Сергевна, успокоительное. Высоцкая кивнула, будучи не в силах из себя выдавить ни слова, и взяла из рук медсестры поднос, а когда девушка ушла, заперла дверь на ключ, повернувшись после к ней спиной. Марго посмотрела на Птицу с почти нескрываемой угрозой во взгляде, имея в руках такое оружие. Личность прекрасно умела считывать эмоции по глазам, и потому уже через мгновение её лицо исказилось от злости. - Если ты это сделаешь, это будет последнее, что я тебе спущу! Высоцкая опустила поднос на пол, взяла шприц и недолго думая направилась к Птице. Личность запаниковала, в подробностях принявшись расписывать, что сотворит в отместку за подобное надругательство, но крики затихли, как только Марго ввела лекарство. Птица коротко закричала, выгибаясь и упираясь затылком в стену; потом её глаза закатились, с лица стёрлись прежние эмоции и бесчувственное тело повалилось на пол. Высоцкая тяжело села рядом, положив голову Разумовского себе на колени, осторожно провела кончиками пальцев по ровному лбу, отводя уже сильно отросшие, нечёсаные волосы, и расплакалась. Наверное, впервые за эти месяцы. У неё опустились руки. Хотя Рубинштейн согласился отступиться от Разумовского, Высоцкая боялась, что он это сделал, понимая, что уже сотворил всё возможное, чтобы исправить это было нельзя. И у Марго разрывалось сердце от осознания того, что Вениамин Самуилович умудрился за две недели её болезни довести Разумовского почти до состояния беспомощного животного. Ведь лечили не Птицу – а Сергея. И сильная личность Чумного Доктора не ломалась ввиду пренебрежительного и безответственного с ней обращения. А вот Разумовский… Уже прошло много времени. Несколько часов точно - Марго это чувствовала по тому, как затекло тело. На смену отчаянию скоро пришло покорное спокойствие, а потом мысли как-то сами собой выстроились в нужную схему, которая немного приободрила девушку. Она потёрла глаза, и стала сосредоточенно раздумывать над возникшей идеей, которая постепенно оформлялась в полноценный план лечения. Высоцкая почувствовала, как Разумовский дёрнулся у неё на коленях, и опустила взгляд. Он выглядел ещё более измождённым, чем был. Будто вовсе не спал уже трое суток, хотя дрожь стала меньше. Голубые глаза затравленно озирались по сторонам, но, вскоре, с облегчением закрылись на пару мгновений. Птицы рядом нет, догадалась Марго. Она улыбнулась, когда Разумовский посмотрел на неё, и помогла ему сесть. Они несколько минут молчали, сидя на полу. Марго смотрела на дверь. Серёжа смотрел в пол, не видя ничего перед собой. - Что произошло? – наконец, спросила Марго. – Что он делал? Разумовского заметно передёрнуло от вопроса. - Зачем тебе это? – хрипло спросил он. - Серый, я должна знать, как мне всё это исправить, - девушка посмотрела на друга. – Пожалуйста! Скажи, он с галлюцинациями экспериментировал? Сергей помолчал. Уставший взгляд плавно направился к окну, потом к двери, а после снова устремился в пол. - Не только, - наконец, ответил он, когда Высоцкая уже начала думать, что он будет молчать и дальше. – Эксперимент требовал инъекции. А после,.. через сутки он приходил, садился за стол, сажал меня напротив. «Пять минут мучений, в обмен на целый день спокойствия», - так он говорил в прошлый раз… Он знает, как мне хорошо становится, когда Птицы нет... У него есть таблетка. Он мне её даёт в обмен на беседу с... – он содрогнулся при воспоминаниях и закрыл глаза, наполнившиеся ужасом, снова сделав долгую паузу. - Знаешь, - снова заговорил он, с усталой усмешкой, - а ведь Рубинштейн боится Птицу. Я плохо помню, что происходит во время их беседы, но его страх ощущаю также ясно, как собственный... Ведь я только от него избавился… - сухие губы дрогнули, и Высоцкая увидела, как его глаза заблестели от слёз, которые покатились по впалым щекам. Сергей устремил умоляющий взгляд на подругу. – Марго, прошу, скажи, что ты знаешь, что с этим делать... Я больше не могу! Я хочу умереть... Последние слова вызвали слёзы и у Высоцкой. Коротко и лаконично Разумовский описал то, что не озвучил бы даже когда только попал в этот ад. Ведь человек не железный. Если его ломать, то давая надежду и поднимая с колен, то отнимая её и сбрасывая с небесных высот с переломанными крыльями – он перестанет ценить жизнь. Нельзя было допустить, чтобы Разумовский окончательно разуверился в том, что всё ещё может наладиться, иначе в лечении не будет никакого проку. И девушка, подавив присущую ей сострадательность, заговорила спокойно и уверенно, глядя другу прямо в глаза: - Я знаю, что делать, - сказала без предисловий и тут же добавила, - но это будет очень непросто. Боюсь, тебе придётся и мне давать поговорить с Птицей, чтобы я смогла тебя вылечить. В глазах Разумовского блеснуло нечто, похожее на облегчение, смешанное со страданием. - Но, ведь это будет иметь конец, - сдавленно ответил он. – Я всё сделаю, Марго. Только не оставляй меня с ними навечно… Марго крепко его обняла, почти физически ощущая, какое облегчение испытал Разумовский при этом, доверчиво прижимаясь к ней. - Всё будет хорошо, - сказал она, - Я тебе обещаю.

***

Прошла неделя… Горячий пар, шедший от чашки с чаем, непривычно согревал выбритый, но уже начавший обрастать подбородок. Олег глубоко вдыхал запах чабреца и с меланхолическим видом – таким, какой может дать только сильная усталость – смотрел на гаснущие окна соседей из кухни. Он приехал около часа назад. Марго не было ещё дома, и он решил её дождаться, а заодно немного посидеть в покое и тишине. Последнее время ремонт и прочие занятия, о которых «полиции знать необязательно», занимали почти всё свободное время. Приступ не повторялся с прошлого раза, но Волков возвращался каждый раз домой, как после многочасового кросса; отрубался, не успевая донести голову до подушки, а утром вскакивал в семь и бежал со всех ног к своим ребятам. Даже не помнил, когда в последний раз с Марго говорил. Уходил – она пока спала, приходил – уже спала. Нельзя сказать, что он страдал от этого: ему хватало общения со своими ребятами. Но длилось это уже долго, и Волков начинал попросту скучать по подруге. Сегодня ему впервые представился случай с ней поговорить с тех пор, как она уехала после выздоровления к Серому. Кстати, насколько всё плохо было со здоровьем Разумовского после двухнедельной болезни Высоцкой он из-за занятости так и не узнал. - Ты что не спишь? – раздалось за спиной. Олег обернулся к подруге, которая смотрела на него осоловевшими от яркого света глазами. Девушка умудрилась войти настолько незаметно, что даже Волков не услышал. Несколько помятая одежда, взлохмаченные ветром волосы дополняли в конец вымотанный вид. Да, похоже весёлый у неё был день. - Тебя ждал, - Волков отодвинул для неё стул и встал. – Садись. Чай будешь? - Нет, - скривилась девушка. – Кефир попью. Волков достал бутылку из холодильника и, налив, протянул Высоцкой. Та немного отпила и поморщилась, возвращая стакан. - Холодный! - Давай согрею, - пожал плечами мужчина. Налив в кастрюльку горячей воды, поставил в ней стакан и задал долгожданный вопрос: - Как Серый? - Лечится, - недовольно огрызнулась девушка. – Только дело на лад пошло, стоило мне заболеть – доктор припёрся. Полиции нам мало было. - Не по тебе собеседник? – Олег снова сел, возвращаясь к чаепитию. - Дело не в этом, - вдруг взорвалась Марго. – Бессовестный подлец! Ты не представляешь, до чего додумался! Я-то голову ломала, почему с момента заточения в больнице до моего приезда Разумовский так поменялся? А причина ходила всё это время почти под боком, жаль только не близко! - Объясни толком, в чём дело? – твёрдо спросил Волков. - Лечащий врач Разумовского эксперименты над больными ставит. И над Лисом нашим тоже. Несчастный на грани срыва, уже похож на забитую уличную собаку, а врачи будто в блаженном неведении, хотя он слова не скажет без заикания, дрожит, как лихорадочный, сидит, шатается и дёргается. Я с таким трудом добилась успеха! А тут… явился. Я еле выправила результаты после своего выздоровления! Побагровевший от гнева Волков, сжал руки в кулаки, предусмотрительно медленно убрав их подальше от чашки. Голубые глаза, казалось, были способны уничтожить всё живое, что попадётся в их поле зрения, и Марго даже в серьёз испугалась, что он сейчас же поедет и грохнет Рубинштейна. Ведь мог. - Сволочь! – процедил сквозь зубы Волков. - Олег, спокойно! - Чего это?! – леденящим голосом спросил Олег, от чего девушка невольно побледнела, а по спине у неё побежали мурашки. – Возьму и убью! И никто мне и слова не скажет, если я его мозгами украшу ближайшую стену. - Не надо! – испуганно воскликнула девушка, не сдержавшись и хлопнув по столу. – Мне хватило за последние полгода убийств! Всё! Хватит! – он закрыла глаза, выдыхая и продолжила уже спокойнее. – К тому же, я с врачом этим поговорила. До конца курса лечения он нам мешать не будет. - Мне нравится твоя уверенность! – колко ответил Волков. - Не язви, - насупилась девушка. – За подобное по статье УК РФ минимум принудительные работы до года, а максимум лишение свободы до года и лишение права заниматься врачебной деятельностью до трёх лет. А если по другой статье, которую вполне можно приписать к этому делу, то тогда будет либо штраф под пол лимона, либо принудительные работы до пяти лет, либо лишение свободы до пяти лет. Волков несколько обалдел, да так, что даже успокоился. - Ты что, подрабатываешь у Фёдора Иваныча на полставки? - Ну тебя. А кто вас натаскивал перед экзаменом по обществу? - ответила Марго. – Не перебивай. Так вот, я ему это и сказала, пригрозив, что донесу обо всём в полицию. Он сделал вид, что его это не испугало, но деликатно подвёл к пакту о ненападении: все сидим и не лезем в чужие дела, а Серого он отдаёт мне. - Ну, если так, то и правда он до конца курса не вмешается, - заметил Олег, уже совсем спокойно. – А не боишься, что он начнёт убирать свидетелей? - Нет, как мне кажется, он не настолько испугался, скорее перестраховался. Да даже если и начнёт, то только после выписки – там хоть трава не расти. А как там ремонт? - Почти закончили, - Олег зевнул, поёжившись. – Осталась пара штрихов, и сразу после выписки Серёжа может въезжать. - Так быстро? – Марго удивлённо вскинула брови. – Слушай, Олег, я удивлена, что под таким руководством они Колизей заново не выстроили. Что ты с ними делал? - Просто эффективно руководил, - невозмутимо ответил Волков, сложив руки на груди и прикрыв глаза. - Ага, а главное скромно, - засмеялась Марго. - Не переводи, Ворона! Когда выписка? - Думаю, через месяц, если продолжу в том же духе. А что? - Да так, - он вздохнул. – Чувствую, у меня с Игроком намечается новая работа: разобраться в деятельности Рубинштейна. Тфу, надо было начинать с него! - Олег, только прошу, сделайте это, не привлекая его внимания. Волков красноречиво посмотрел на подругу, выгнув густую бровь. - Ворона, кого ты учишь? Ты за кого меня держишь? - За профессионала, - улыбнулась девушка.