Что остается в тени?

Начало осени стало большим испытанием для деревни. Жаркий август скрупулезно копил тяжелые серые тучи. Фермеры радовались, что успели до ливней собрать урожай, а ремесленники и лавочники, напротив, горевали о покупателях, предпочитающих домашний очаг прогулке под проливным дождем. Улицы Конохи неприветливо встречали случайных путников зеркалами луж и закрытыми ставнями. Однако воздух был приятно свеж и наполнен несмолкаемой озорной мелодией водосточных труб. Жена Наруто, ловко преодолевая пороги полноводных ручейков, спешила на осмотр к подруге под ярко оранжевым зонтом-тросточкой. Темари беспокоилась о том, что мальчик почти не двигается, такое бывало и раньше, но последние три дня он и вовсе не выходил на связь. Его обычное спокойствие объяснялось тем, что она носит копию отца. Как сказала Хината, если бы не знала, чью чакру пытается уловить, то однозначно указала бы на Шикамару. Мальчик тревожил мать, только в редких случаях, если она позволяла себе съесть то, что ему не по вкусу, или же сердилась без особого повода. Хината оставила промокшие кеды и открытый зонт сушиться на пороге: — Это я! Привет! — она пошла на скрипучий звук открывающихся створок шкафа. — Привет. Держи. Сначала в ванную! Не прощу себе, если простудишься! — Хината словила банное полотенце и халат, — Иди, а я пока чай налью. Они понимали друг друга. Суетой и лишними переживаниями делу не поможешь. Поэтому исполняли роли приветливой гостьи и заботливой хозяйки, умело скрывая волнение перед неизбежным. Наскоро ополоснувшись под горячим душем, Хината завернулась в теплый халат и прошла в гостиную, где из панорамных окон открывался вид на двор, пострадавший от удара стихии: поникшие ветви персиков и шиповника, размытая тропинка в сад, прибитые к земле распустившиеся пионы и астры. Крупные капли то и дело разбивалась о стекло, гулко дрожащее под порывами ветра. — А Шикамару не будет? — Хината привыкла, что во время осмотров глава семьи постоянно ошивается где-то рядом и упорно делает вид, что ему не интересно. — Он еще до рассвета ушел. Лишние руки сейчас не помешают. Дома у подножия на востоке могло подтопить, — беременная поудобнее устроилась на диване, задрав ноги на любимый валик. — Да, Наруто еще вчера отправили дежурить на электростанцию, — жена будущего Хокаге присела рядом, кивнула, дождалась ответного кивка. Темари задержала дыхание так, что стало неприятно саднить горло, будто стояла на краю обрыва. Сердце же заходилось, а глаза под закрытыми веками бегали от невидимой угрозы. — Скажи, ты сейчас чем-то обеспокоена, ну, помимо малыша? — перламутровые глаза сосредоточено сфокусировались на животе подруги, вены на висках размерено пульсировали. — Конечно! Ни минуты не проходит, чтобы не волновалась. Уже три дня эти ливни. Шикамару приходит измученный. Не успел вернуться из одной деревни, отправляют в другую. А вдруг простудится? Вдруг обвал? — уроженка засушливой страны с силой сжала кулаки. — Темари, это же его работа. Работа шиноби. Ты что забыла? И потом, они справлялись и с куда более сложными заданиями, — Узумаки отпила глоток чая с ароматом мелиссы, — Можешь вставать. — Все хорошо? — Ага, чакра бежит без преград. Только он серьезный очень. Не как обычно. Понимаешь, не знаю, как объяснить. На ежика похож, — наследница клана Хьюга умильно улыбнулась. За эти месяцы она успела так прикипеть к ребенку, что ждала его появления не меньше родителей, мечтая, что их дети будут лучшими друзьями. Темари задумчиво разгрызла крекер. — Он притих, когда я начала надумывать себе всякое. Ты права, это их работа. Но не могу я себе запретить! Так и лезут в голову страшные картинки. И сама переживаю и малыша пугаю... — она вздохнула и резко выдохнула, прогоняя ненужные, беспокойные мысли, мягко обвела ладонью свой живот, — Не бойся, с нашим папой все хорошо, его ничем не сломить. Он скоро вернется, а мы ему что-нибудь вкусное приготовим. — Помогу! — не дожидаясь просьбы и тем более возражений Хината первая поднялась с дивана, но замешкалась и с несвойственной решимостью заявила, — Знаешь, хоть я и не доктор, прописываю чай с ромашкой! — Пошли, посмотрим, что есть в холодильнике, «не доктор»! — засмеялась будущая мать.

***

Он бежал со всех ног, подгоняемый крупными каплями холодного дождя. Даже если бы с неба повалились булыжники, а на пути выросли непроходимые горы и топи, он бы не остановился. Ему непременно нужно быть там, рядом с ней. Уже неделю его жена лежала в больнице. Так настояла главный медик деревни. Неделя, что месяц! Капризная женщина каждый его визит жаловалась то на пресный рацион, то на унылый вид из окна, то на тусклый цвет простыней или стен в палате. Шикамару оставалось только с переменным успехом угадывать ее реакцию на свои слова успокоения и уговоры не сбегать домой. Советник Шестого старался всеми силами облегчить ее «страдания» — тайком проносил сладости, скупал изрядно возросшие в цене цветы из лавки сокомандницы, даже поменял занавески в палате на те, что висели в их комнате. Но все ее жалобы и возмущения, стоило ему на несколько секунд задержать на ней строгий, но понимающий взгляд, сменялись на детскую покладистость и игривость. Он специально позволял ей сначала высказать, что накипело за время его отсутствия. Сегодня он ушел в фамильный лес проверить оберегаемых парнокопытных. Успел осмотреть все известные тропы, не оставил ли кто капканы или приманки. Набрел на вожака, обменялся с ним уважительными поклонами. А когда собрался устроить короткий привал, услышал в своей голове знакомый с детства встревоженный, но ровный голос: «Шикамару! Темари. Началось. Не паникуй. Все хорошо. Мы рядом. Соединяю с ней». «Где ты, твою медь? Почему тут другие за тебя спотыкаются…?!» — он понимал, что стесняться в выражениях его жена не намерена, поэтому поспешил прервать ее разгневанный крик. «Милая, я скоро, потерпи», — в следующую секунду он пожалел, что подруга не может сделать передачу тише, прикрутить обороты, как на радиоприемнике. «Потерпи?! Потерпи?! Из меня не занозу вытаскивают! А твоего сына! В лес он пошел, бездел…», — на полуслове роженицу прервал голос Ино: «Ну, суть ты уловил. Поспеши». С крыши на крышу, со столба на дерево, через окна чужих домов, между бельевыми веревками, слушая вослед ругательства и удивленные вскрики, он держал самый быстрый путь к госпиталю. Чуть не сбив пожилую пару, он завернул в ворота, поскользнулся на пороге, взбежал на третий этаж, ринулся к операционной, над дверью которой горела красная лампочка, заметался у закрытого жалюзи, пытаясь разглядеть в просветы родное лицо. — Кх-кх, — услышал за спиной, — Там Удону аппендицит удаляют. Не везет парню, — вечно голодный друг сочувственно вздохнул. Только теперь он заметил лица товарищей. Чоджи с неизменной невозмутимостью протянул ему открытую пачку чипсов, Сай оторвал глаза от рисунка в блокноте, приподнял уголки губ и продолжил рисовать, Ино накинула другу на плечи больничный халат. — Вы простите. Темари могла наговорить… Не принимайте близко к сердцу. — Успокойся, — Ино вытащила из его хвоста паутину, — Так, сходи помой руки, умойся, попей воды и возвращайся. Сможешь посмотреть краем глаза. Только входить нельзя. У Сакуры рука тяжелая. Он посмотрел в другой конец коридора, откуда теперь четко слышал прерывающиеся звенящей тишиной болезненные крики любимой. В туалете Шикамару долго держал и так мокрую от дождя голову под сильным напором холодной воды. Мысли неслись, мелькали цветными обрывками. Вот, хитрая ухмылка смелой девчонки на арене, вот, снова она одним взмахом веера косит вековые деревья, а теперь морщит лоб, пытаясь понять придуманные им правила для экзамена на чунина, замахивается на него, упрекая в скрытности, краснеет, как помидор, соглашаясь пойти на свидание. Она и только она: совсем девочка — ожесточенная и несгибаемая; девушка — настойчивая, пылкая, бескомпромиссная; женщина — чуткая, мудрая, сильная, но такая беззащитная сейчас по его вине. «Соберись!» — смотрит в свои глаза в отражении, взявшись за борта раковины, но видит совсем другого мужчину, гораздо старше, с двумя поперечными шрамами на щеке и на лбу. «Отец. Теперь и у меня будет главная фигура сёги. Обещаю, не проиграть», — улыбается отражению сквозь мутную пелену слез. Уже наверху он припадает к узкому проему, меняет точку обзора, чтобы увидеть ее. Щемит сердце, он больше не может слышать этот крик, но и уйти тоже не в силах. Он еще и еще раз обводит ее взглядом полным невыразимой боли: поджатая трясущаяся коленка, мокрая сорочка в бледно-розовую полоску, пальцы с силой сминающие выцветшую простынь, побелевшие от натуги ногти, громкое дыхание по команде Сакуры, синие губы, слипшиеся от пота волосы на лбу и висках, зажмуренные до звездочек глаза. И крик. Снова крик о ее боли, о ее муках. Он сам не понимает когда и как, руки сами собой сложили печать, тень протянулась до ее ладони, обхватила тонкое запястье. «Я тут. С тобой, — пересеклись взглядами, — Прости меня». Припоминает. Эти же слова он говорил ей, когда случилось неотвратимое между ними, когда она дрожала и также смотрела в его глаза — доверяя, меняясь в одночасье, принимая поддержку, на которую только способен. Только тогда была жаркая ночь середины лета, а теперь дождливый сентябрьский вечер. Тогда она металась, поддаваясь его ласкам, тянулась за поцелуем, упираясь ладошками в подреберье, убирала губами капельки пота с адамова яблока. Тогда его сила и уверенность были рядом. В сплетениях мышц, по которым невесомо порхали пальчики, в упорных скользких движениях сносящих стену ее робости, в широкой ладони, бережно очерчивающей грушевые изгибы ее тела. Теперь только его тень на запястье старалась успокоить непокорную чужестранку, отвлечь от нестерпимой боли. — Еще немного! — громкие решительные слова Сакуры далеким отголоском эха пробивались в беззвучное пространство между карими и темно-зелеными. «Давай! Ты же у меня смелая девчонка!» — шепчет про себя, крепче обвивая тенью вокруг предплечья. Потом теневой мастер мог вспомнить только один звук, заполнивший вместе с операционной весь его мир — обиженный детский плач, словно сын с порога жаловался ему на врачей, которые его потревожили, разлучив с мамой.

***

— Шикамару! Ему спать пора! — тон, которому только отчаянный смельчак может противиться. На крыше теперь нашлось местечко и для маленького свертка в колыбели из надежной руки отца. — Иди к нам. Тут важное дело, — отвечает жене глава клана. Не склонная к подобному ребячеству, она все же поддается любопытству и легко запрыгивает к своим мужчинам. Мальчик держит в пухленьких ручонках деревянного олененка, подаренного дядей Канкуро, и водит им над собой, выписывая дуги. — Пасем оленя по облакам, — объясняет муж, обнимая второй рукой пристроившуюся с другого бока любимую. — И, правда. Важное дело.