Слабость

Все те же окрестности префектуры Сидзуока.       — Шото, как слышно?       Айзава недовольно нахмурился, услышав из еле заметного наушника, только неопознанные хрипы и отголоски небольших взрывов. Он потёр лоб запачканной в грязи рукой, даже не обращая внимания на оставшиеся на лбу разводы. Время ждать никого не будет, а вот Шота мог только смиренно размышлять о том, кого он мог бы ещё окликнуть по рации. Однако, делать этого всё-таки не пришлось и наконец-то ученик подал голос:       — Немного… Нечётко, — ответил Тодороки, явно только пришедший в сознание после небольшого оглушения.       — Как вы? — учитель постарался скрыть в голосе дрожащие нотки, которые явно выдавали его беспокойство.       Даже не беспокойство. Айзава, в который раз, был на грани отчаяния, о чём говорила странная привычка не моргать при острой сосредоточенности. Он вынужден был подождать ещё немного, пока юный Тодороки придёт в себя окончательно и сможет оценить обстановку. Благо, ответственный студент долго не мешкал, и уже через минуту таки отозвался:       — Нормально. По крайней мере, у меня все…       Плачевное и очень сухое «живы» на другом конце заставило сердце дрогнуть, а до боли нахмуренные брови наконец-то расслабиться. Затем последовал и вздох облегчения.       — Я рад, — непривычно для себя, очень мягко, по-отцовски, ответил Айзава. — Вам нужна помощь? Где вы находитесь?       — Кажется, мы к северу от их базы. Примерно, метров шестьсот. Не уверен, что говорю точно, возможно ошибся несколько в направлении.       — Хорошо, сейчас с тобой свяжется отряд поддержки. Не пропадай. Держись там, — дал указания учитель и выключил линию связи.       Быстро дав указания профессиональным медикам, и приставив к ним ещё несколько героев, которые прибыли на подмогу, учитель устало облокотился на кузов старого железного фургончика и устало опустил голову. Долго отдыхать ему не пришлось, ведь он услышал как из наушника доносится очередной характерный звук, обозначающий другую линию. Этих ребят он не мог окликнуть уже второй час и поэтому тут же выпрямился и быстро прислушался.       — Учитель.       Хриплое и явно еле живое кряхтение было воспринято очень обеспокоено, более того, по голосу сложно было определить кто именно зовёт его.       — Да, я здесь, я здесь, — обеспокоено тут же ответил Айзава. — Что случилось?       — Нам… Нужна помощь. Мы… Кажется, я… Мы прямо возле их убежища. Пришлите… Кого-нибудь.       — Будьте там! Слышишь, ждите, отряд уже направляется к вам! — только и успел практически прокричать на выдохе учитель, однако ответа так и не последовало.       Айзава померк на глазах, замирая, краем уха слыша, как раненный Ястреб, услышав их разговор, уже направляет помощь в том направлении. У Айзавы будто тело не хотело слушаться впредь и больше никогда. Он бы мог поклясться, что не будь на нём столько ответственности, он бы дал своему сердцу просто остановиться, лишь бы не слышать тонкий, женский, еле живой голосок. Едва сгрёб оставшиеся силы в руки и не сумел перебороть порыв ярости на самого себя, с чувством вписался и без того счёсанным кулаком по металлическому корпусу машины. От неожиданного грохота, стоявший в двух метрах от него Ястреб, дрогнул, но только грустно помотал головой, устало выдыхая.       Только он собирался подойти к Айзаве и попытаться поддержать его, чего как он знал делать вроде бы не стоило, но очень хотелось, послышался грохот в метрах ста от них. Неожиданно приземлившийся кто-то, лишь несколько секунд провёл в замешательстве, а дальше взрывной вспышкой взлетел с места, удаляясь лишь искоркой на уже алеющем небосводе. Это не мог быть никто иной, как Бакуго Кацуки. Он был уже достаточно далеко, разгоняясь на приличной, практически неуловимой для человеческого взора скорости.       Ястреб успел только моргнуть и опустить взгляд на резко зашевелившегося Айзаву. Тот обречённо посмотрел на товарища без капли сожалений, что только секунду назад проглядывались на его лице, сжал кулаки.       — Я кое-что придумал, — сейчас он был как никогда уверен в своих словах.       — Я думаю, в твоём плане явно не хватает такой замечательной персоны, как я, — буквально из ниоткуда появилась слегка потрёпанная Леди Пантера, держа в руках непонятный чёрный ящик.       — Это что у тебя? — неожиданно поинтересовался Ястреб, глупо моргая.       — Устройство, с помощью которого они устанавливают барьер. Ещё бы немного и наши ребята застряли бы в западне. Однако, я не только из-за внешнего вида – Пантера. Удалось стащить и остаться незамеченной. Хотя, немного потрепало.       — Ну и сумасшедшая, — только и смог выдать Ястреб, зная, что в схватке досталось без исключений всем. — Впрочем, не преуменьшая твои заслуги, ты правда молодец.       — Так что за план?       Элия спокойно резко выпустила чертовину из своих рук и она с грохотом свалилась вниз. Двое мужчин покачали головами, мол, вообще-то инструмент ещё можно было исследовать, но женщина не обратила и капли внимания на их намёки, усаживаясь прямо на землю в позу лотоса и намекая своим видом, что готова слушать. Айзава слегла прокашлялся, тут же вспоминая про свою главную миссию и хрипло начал:       — Хорошо, что ты появилась сама и нам не пришлось искать тебя, — он устало выдохнул. — Ты практически главная часть этого плана.       — Я так и знала! — забавно ткнула она пальцем в его сторону и исподлобья улыбнулась.       — Всегда удивлялся твоей непосредственности, — Ястреб снисходительно покачал головой. — Даже я не умею быть таким жизнерадостным в серьёзные моменты.       — Как тебе удаётся оставаться такой… Такой? — Айзава не нашёл слов, чтобы описать её состояние.       — Я просто твёрдо верю в них. В них всех, — совсем не раздумывая, ответила женщина, как-то очень непосредственно и по-детски.       Айзава мысленно пнул себя за такой вопрос, ведь время поджимало, но наконец-то смог зацепиться и найти немного душевного равновесия, получив ответ на него. Далее он уже собрав себя наконец-то в кучу, рассказал в чём заключается суть его плана.

***

      Во всей округе рассмотреть что-то было бы подвигом для человека без способностей к супер-зрению или чутью, поэтому уловить суть происходящего с их друзьями у Киришимы и Урараки получалось из рук вон плохо. Хотя они и не оставляли попыток и двигали головами в разные стороны, стараясь уловить хоть что-то, отчего итак уже уставшие мышцы начинали неприятно ныть. Вспышки оранжевого и зелёного света, казалось, были больше погодным явлением, чем действительно боем, хотя и отличались громкими взрывами и периодическими воплями Кацуки.       — Деку, да услышь ты меня наконец, твою ж мать! — буквально выплюнул с кровью раздражённый и до скрежета зубов злой Бакуго.       Однако, было в его злости и ещё что-то. Давно сидевшее далеко внутри, и сейчас эта злость напоминала больше скверное отчаяние и очень давнее желание помочь другу хоть раз так же, как Изуку помогал ему всегда.       — Или мы что-то придумаем, или просто вылезем туда и отвлечём внимание, — обречённо сказала Урарака, обращаясь к очень поглощенному наблюдениями Киришиме.       — Как бы я не хотел им помочь, но их силы далеко за гранью наших, и только не говори, что это не повод сидеть в сторонке, — он непривычно для себя строго посмотрел на подругу. — Мы можем только помешать Бакуго, очень плохая идея — вот так вот делать из себя просто очередную мишень.       — Но мы же не можем ничего не делать!       Очако прокричала это с таким отчаянием, что даже сама не поняла, отчего именно ей стало так противно. То ли от собственной слабости, то ли от страха за то, что кто-то из таких дорогих ей ребят может просто не пережить эту битву. Она прекрасно осознавала, что Эйджиро во всём тысячу раз прав и ей стоило просто прикусить язык после той фразы и просто понадеяться. Однако, шрам на лице Бакуго, его перебинтованное лицо, его такой поникший и усталый взгляд, он не хотел покидать её мыслей. Она просто не могла сидеть и ждать, она была не из тех девушек, кто мог вот так запросто доверить всё в мужские руки, не предприняв ничего.       Раньше ей казалось, что она стала намного сильнее.       А сейчас она ощущала себя лишь маленьким порывом ветра, на фоне сильнейшего, бушующего шторма.       — Не можем, — коротко отрезал Эйджиро, но всё ещё ничего не предпринимал.       Он слегка потрепал Урараку по голове, отчего та вздрогнула и наконец выпорхнула из объятий своих тревожных мыслей. Киришима не обернулся, медленно убрал руку и сосредоточился на раздумьях, пытаясь мужественно что-то предпринять в их ситуации.       Очередной взрыв не застал их врасплох, но явно заставил обратить своё внимание на очередной порыв пыльного ветра и резко прикрыть глаза. По ощущениям, некто грохнулся совсем рядом с ними, отчего хотелось встать и резко рвануть именно в самый эпицентр событий. Однако, они всё-таки не шелохнулись, продолжая прислушиваться и разбираться в происходящем.       — Засранец Деку, — очень хрипящий, действительно устрашающий голос Кацуки, послышался буквально в двадцати метрах от них. — Харэ уже! Не ты ли вечно кричишь о справедливости и бежишь всех спасать! Так какого хера сейчас я должен делать это вместо тебя?!       В ответ только немая тишина и ни капли эмоций. Сквозь слегка рассеявшиеся облака пыли Урараке удалось ухватить краем глаза происходящее и она обомлела. Бакуго лежал в груде обломков, что под силой удара образовала под ним небольшую ямку. Выглядел он неописуемо страшно, как будто это и не Кацуки вовсе: даже цвет его светлых волос практически не проглядывался сквозь залившую почти всю голову кровь. Очако показалось что её сердце остановилось, однако увидев, с каким лицом над ним возвышается Деку… Теперь она была в этом уверена полностью.       — Изуку выглядит хуже злодея, — почти всхлипывая, произнесла Урарака, закрывая рот рукой.       — Но ведь мы всё ещё можем ему помочь, — как будто и сам не веря своим словам, Эйджиро поджал губы в немом сожалении.       Кацуки приподнялся и собрал в очередной раз все свои силы, для того чтобы отскочить от удара товарища, и оказался ещё немного ближе к друзьям. Такими темпами они в следующий раз грохнутся прямо на двоих наблюдателей, прятавшихся за грудой обломков неподалёку. Бакуго всё ещё пытался взывать к сознанию друга, однако тот совершенно не слышал, просто стоял и невидящими глазами пялился на него, словно смотрел сквозь.       Сил совершенно не осталось и, если бы Кацуки мог быть хоть иногда честен с собой, он бы сказал, что не выдержит ещё и пары ударов. Рёбра были сломаны, нога вывихнута, а руки превратились в мясо, учитывая, что геройские наручи уже давно были разбиты и покоились где-то далеко отсюда. Плана никакого с самого начала у него не было, потому что времени в кровавом месиве рассуждать логически не было от слова совсем. Он привык решать всё силой и с удивлением понимал, что сил может и не хватить. В конце концов, у любого человека есть предел.       Предел. До этого самого момента, в рамках слова «предел» он рассуждал только о чьей-то силе, но только не о своей. Слово «предел» всегда подходило ко всем вокруг, всегда описывало пик и даже у Деку. У него-то всегда находился этот самый предел, после которого ломались все кости в теле, и он падал кожаным мешком на землю. По правде говоря, всегда падал победителем, но всё-таки – на пределе. Однако, Кацуки не знал предела и всегда уверенно поднимался, даже в самом конце. Никогда не позволял себе такой слабости, как заставить кого-то волноваться о нём. По сей день любое ранение, почти любое сражение, всё шло, даже несмотря на тяжелейшие травмы, из рук вон плохо, но в итоге успешно. Однако, сейчас он в первый раз позволил себе сомневаться в этом и сжимать челюсть от очередного желания сплюнуть скопившуюся во рту кровь. Успешно сейчас он мог только с грохотом рухнуть на побитый асфальт и стечь последней свежей жилкой где-то между его плиток, лишь бы его никто никогда не увидел таким беспомощным.       Если бы не ощущение долга перед одной надоедливой девчонкой.       Чёрт бы её побрал, он её не слышит, но буквально чувствует ноющими костями вибрации её всхлипываний где-то недалеко. Он знает, он чувствует и точно помнит. Помнит, что как придурок попрощался с ней и теперь знал, что не мог себе позволить подтвердить свои слова и с треском провалиться, так и не успев сказать ей более важные и правильные вещи. Это было подло и эгоистично, оставлять её с этими эмоциями, оставлять её вариться в своём аду, выбивать ей почву из-под ног вот так. Так было нужно только ему, чтобы не оправдать эти слова, чтобы она потом за них ему дала хлёсткую пощёчину, а он как дурак улыбался ей в лицо, потому что она за него волновалась. Потому что она его ждала и это согревало изнутри.       Как зарождаётся сила Бакуго не знал, но знал, что сейчас это воспоминание и ощущение грядущего счастья в её глазах, давало ему больше энергии, чем что-либо до этого. Чем любое стремление и желание за всю его не очень длинную, но такую искалеченную жизнь, полную потерь и разочарований.       Он стал в более уверенную позу и, неожиданно, широко оскалился, что аж походил на монстра, нежели на героя, который должен был всех спасать. Таков уж Кацуки. Он с новым азартом двинулся на своего безэмоционального противника, где они снова сошлись в смертельной, как оказалось, битве. Ещё пара ударов, усиленных причудой «Один за Всех», миновали его израненный торс. Далее последовала череда взрывов, что наконец-то смогла сбить с ног Изуку. Бакуго нанес ещё несколько довольно сильно калечащих ударов, однако последний был парирован, а юноша снова был отброшен нечеловеческой силой. Кацуки едва замешкал с тем, чтобы удачно подняться, как на его месте уже красовалась огромная вмятина от очередного удара. Он отпрыгнул на приличное расстояние назад, ожидая чего угодно.       Мидория вдруг остановился и вокруг него с новой силой заплясали безумные зелёные искры, показывая сколько силы он собирается вложить в следующий удар. До Кацуки наконец-то доходит простая истина и он неожиданно опускает руки, расслабляясь.       «Будет, что будет. После этого ты не имеешь права не прийти в себя, грёбанный ты… Изуку», — слова в голове уже расплываются в тёмной дымке, но Бакуго держится для того, чтобы не отступить назад. И только противник срывается на него, чтобы нанести решающий удар, Кацуки только легко, непринуждённо улыбается и закрывает глаза.       «СТОЙ!»       Громкий женский крик, полный такого отчаяния, какого никогда в жизни из её уст Бакуго не слышал, оказывается совсем близко. Настолько, что стойкое мужское сердце пропускает удар, а глаза резко раскрываются, запечатлев только секунду: макушку, ставшую такой родной за последнее время, и огромный, разрушающий, явно смертельный поток зелёных молний. Если бы он мог, он бы умер. Он бы умер ещё за долго до этого. Лишь бы никогда.       Никогда.       Никогда этого не видеть.       А дальше была только тьма.       — Урарака! — истошный, почти писк, непривычный мужскому тембру, пронесся на резко погрязшим в тишине полем битвы.       Киришима невидящими глазами, рыдая и спотыкаясь, невпопад неосторожно и неуклюже, бежал к месту взрыва, проклиная себя. Вот только, вместо того, чтобы добраться до места, он был пойман чьей-то очень здоровой рукой, от чего сразу не понял, почему равновесие покинуло его.       — Что за мелочь? — надменно проговорил кто-то явно очень масштабный и собирался отбросить того на запредельное расстояние.       Высокий, мускулистый мужчина, облачённый в странный костюм, вероятно, был по описанию Бакуго, самым главным злодеем. Они называли его Властелин. Именно он был причастен ко всем их нынешним страданиям и бедам, вот только, у Киришимы совершенно не было сил злиться. Он даже не мог разглядеть точно внешность своего противника, совершенно погружённый в отчаяние и съедающий изнутри страх. Это было даже больше, сродни истерики, между полной потерей рассудка и смертью разума.       Эйджиро мешала сломанная нога, ещё ужасная боль где-то внутри, явно во внутренних органах или рёбрах и истошное желание заорать от того, что он буквально сломался на глазах. Он уже было приготовился упасть на твёрдую землю и остаться лежать там бездыханным телом, как тут, буквально из ниоткуда, услышал знакомый голос.       — Киришима, воспользуйся причудой! Дай ему хорошенько по морде!       Учитель Айзава, казалось, говорил с небес, но всего-то оказалось был поднят еле удерживающим равновесие с раненным крылом Ястребом. Ученик не долго соображал, а просто сделал что велено и тут же услышал, как Стиратель кричал что-то кому-то ещё. Вот только силы резко покинули мальчика, и когда некто видимо растерял силу своей причуды, Киришиму просто уронили на холодную землю, как он и предполагал. Сознание быстро покинуло его, ещё в момент падения, даже боли от столкновения он не ощутил.       Тут же пыль немного развеялась от его падения, тем самым открыв обзор на застывшего в недоумении совершенно не видящего ничего перед собой Деку. Пантера, словно кошка, почти в мгновение оказалась рядом и наконец-то смогла использовать свою Причуду на главном виновнике торжества. Айзава стёр причуду, как оказалось, самого Властелина, и в этот момент подмога в виде Ииды, в полуразваленном костюме, приземлилась практически в грудину огромному застывшему злодею, отчего тот, итак прибывая в забвении, с ужасным грохотом свалился на землю. За ним появилось ещё несколько героев, прибывших видимо с подмогой.       Ястреб держался изо всех сил, но в какой-то момент его крыло всё-таки упустило один взмах, и они с Айзавой так же грохнулись на землю. Учитель выругался, сплевывая пыль и попавшую в рот землю. Он моргнул, его причуда уже не действовала, и он со скрежетом сжал зубы, глухо ударяя по земле. Он думал, что всё пропало.       И в этот момент, находящийся буквально на грани, Изуку наконец-то пришёл в себя. Очнулся и неожиданно грохнулся на колени, заливая всё поле битвы своим истошным криком. Он все помнил.       — Давай мальчик, кричи, — Властелин уже поднялся с колен и надменно смотрел на окруживших его героев. — Тебе же больно, так кричи что есть мочи. Это и есть расплата, можешь передать это своему любимому Всемогущему.       Зелёную вспышку видели все, все, кто находился даже очень далеко. И она ознаменовала конец.       Вот только совсем не счастливый.

***

      Бакуго видел странные сны. Светящиеся розовым бабочки, всякая девчачья дрянная чепуха, где девушка, с цветом волос молодого каштана, красиво смеётся, бегая по украшенному тюльпанами лугу. Она, что непривычно, одета в нелепое, коротенькое белое платье, и такая счастливая, что этому можно любоваться вечно.       Странные ещё потому, что вся эта розовая вакханалия превращалась в кровавое месиво и девушка расплывалась в нём, как будто распадалась по кусочкам и в конце текла кровавыми ручьями вместе со всем полем – куда, он точно не знал. Они казались осознанными и вызывали бойкое желание остановить того, кто запустил адскую шарманку в голове. Вот только, все попытки найти виновника, в безмерно густой и страшной пустоте, оставались тщетными. Он был здесь один и только он терзал себя этими неясными кошмарами.       Его личный ад длился вечно, прокручиваясь в голове, не давая ему передыху. Он точно понимал — он мертв. Он был уверен в этом и тщетные попытки увильнуть от непрерывной пытки он оставил.       «Кацуки»       Ему казалось прошла вечность, а может и две, он не помнил. Он даже и не знал. Вот только голос матери он услышал впервые и с детской, искренней надеждой пошёл за ним. Всё тело отозвалось нечеловеческой болью, с уст сорвался практически нечеловеческий рык. В нос резко ударил запах медикаментов, очень явственный, от чего все внутренности хотели вылезти наружу, но этот порыв он мужественно сдержал, заходясь в хриплом долгом кашле. Вокруг послышались голоса, какая-то суета, он наконец-то почувствовал кислородную маску на своём лице, благо, не трубку в горле, и отчаянно попытался её стянуть с себя. Не дали чьи-то сильные руки, прижимающие его к постели, а после неожиданно его расслабило. Да так, что сил хватило только на открыть глаза и вглядываться в плывущие цветные силуэты. Реальность была не легче агонии во сне, что в общем-то не радовало.       Он оказался жив.       Что отчего-то тоже уже не радовало.       Наконец-то пятна приняли очертания и, очередной раз моргая, он рассмотрел кто был вокруг. Где-то далеко от его койки стояла бледная мать, которую придерживал отец и пытался не дать ей сорваться прямо к сыну. Вокруг шевелились медсёстры и настраивали аппараты, диктуя показатели доктору. Мужчина в очках очень уверенно их записывал и облегчённо вздыхал, видя, что пациент остается в сознании и седативное на него подействовало.       Нигде поблизости никого знакомого он больше не увидел и болезненное волнение в груди с новой силой пробрало дрожью всё тело. Никого не было. Облегчение пришло только от того, что вроде как он находился в реанимации корпуса Юэй. Он здесь уже был не раз и точно мог отличить этот потолок от любого другого.       Дальше было много дней. Много дней, где он толком и спросить ничего не мог, утопая в картинках событий, где из знакомых были только родители и Исцеляющая девочка. Любопытство брало верх и спустя несколько дней ему всё-таки дали снять кислородную маску. Это было событием, потому что ему казалось, что он съест себя изнутри своим волнением и вопросами.       Первые свободные вдохи оказались очень несвободными и болезненными, кажется, ему уже говорили, что ребро проткнуло ему легкое и им пришлось делать операцию. Исцеляющая девочка конечно быстро его латала, но всё же дышать оказалось тяжело. И ожидаемый поток эмоций и вопросов слипся в гудящий и хриплый вздох, после чего он только и смог выдавить для Мицуки:       — Я в порядке.       Она понимала, что это было совсем не так. И он понимал.       — Я рада, — ответила она вместо упреков и наставлений, просто уверенно укладывая свою руку поверх его. — Кацуки… Всё, всё обязательно, наладится.       — Если бы, — только и смог выдавить из себя парень и отчего-то спустя столько времени глаза тронули накопленные за всё это время настоящие слезы.       Едва, совсем чуть-чуть, защипало, а позволил он упасть на кровать всего одной. И та растворилась маленьким пятном в простынях, напоминая ему о его кошмарах.       — Что… — ему тяжело давались разговоры сейчас, — с ними?       Под ними его конечно больше всего волновала Урарака, но тягостный порыв узнать именно о ней он заглушил, чтобы не выглядеть совсем жалко. В этом весь Кацуки.       Мицуки начала медленно рассказывать, что ей пересказали те, кто уже выкарабкался после сражения. Говорила она долго, медленно и каждый раз проверяла реакцию сына. Однако, неожиданно, в какой-то момент обернувшись к его лицу, поняла, что тот уже не слышит её и начинает сопеть. Она улыбнулась уголками губ и поправила ему одеяло.       — Скорейшего тебе выздоровления, Кацу.