Metal Chick

Даби убирает пальцы со струн, когда Ястреб открывает дверь спальни. Он часто запирается там, чтобы поиграть на гитаре, но никогда не позволяет Ястребу слушать, говоря, что он просто дурачится. Однако на этот раз он вновь начинает играть через пару секунд, не поднимая взгляда. Это намного более мелодично, чем ожидал Ястреб, если судить по тому, что тот обычно делал с Decay, почти успокаивающе. Он наблюдает, как пальцы Даби танцуют по струнам его гитары, и чувствует давно забытое желание прикоснуться к инструменту. Ястреб прислоняется к дверному косяку, не смея подойти ближе. Ему не нужно смотреть на него, чтобы помнить цвет его голубых глаз. Он смотрел на них достаточно часто. Та же ли это синева, что и у Тодороки Энджи? Невозможно сказать, но теперь он думает, что видит какое-то сходство. Он знал, что Даби, вероятно, красит волосы, но трудно представить их рыжими. — Лучше бы ты делал такую музыку, а не то, что было с Decay, — говорит он, когда молчание становится невыносимым. — Ты не думаешь, что это плохая идея? — несмотря на ожидания Ястреба, Даби не прекращает играть. — Почему? — Каждый раз, когда ты играешь перед людьми, это разрывает тебя на части. Ты играешь перед одним человеком, и этот человек разрывает тебя. Ты показываешь себя там, и тысячи людей разрывают тебя на части. Лучше давать им то, что для тебя ничего не значит. — Нельзя позволять критикам так на себя влиять. — О, нет, я совсем не про критиков, — он прерывает игру и записывает что-то в тетради. Это кажется странным, слишком личным – смотреть, как он сочиняет, пишет музыку. — Я всегда хотел играть на гитаре, просто она… мне не подходила. Фортепиано можно оправдать перед учителями, а гитару не всегда. — Иди сюда, Птичка. Пару мгновений он сомневается, но садится рядом с Даби на кровать, и тот передаёт ему гитару. Его пальцы машинально ложатся на место, хоть инструмент и кажется незнакомым и слишком большим. — Нет, не так, — Даби смеётся низко и грубо, и Ястребу не может это не нравится, — нельзя зажимать струну всеми пальцами, — он двигается ближе и тянется, чтобы переместить пальцы в правильную позицию, — если я научу тебя четырём аккордам, сможешь играть всю свою любимую попсу. — Мне не нравится… — Я видел плейлисты на твоём телефоне, — он приобнимает его талию и ставит пальцы на аккорд. Ястреб чувствует его горячее дыхание на своей шее, и ему… уютно. Нет, это нечто большее, — уже скучаешь по смычку, птиц? — Это не так легко, как ты думаешь, — он устремляется в объятие. Наверное, это можно так назвать. Он перебирает несколько струн, перемещая пальцы из положения, в которое их вставил Даби, чтобы понять, какие ноты он вообще играет, — чтобы чего-то добиться, нужно либо быть одним из лучших скрипачей в мире, либо выделяться. — И что из этого ты выбрал, птенчик? — И то, и то, — он пытается вернуться к первому аккорду, но Даби его поправляет. Когда он слегка поворачивает голову, лицо Даби оказывается ближе, чем он думал, и вместо того, чтобы отодвинуться, он прислоняется к нему. Даби тоже не отстраняется. Его губы касаются щеки, когда он хихикает, и его охватывает волна предательского тепла, — я бы не оказался там, где я сейчас, если бы не выделялся. Я мог бы стать где-нибудь первой скрипкой, но не настолько популярным. Это произошло только потому, что я начал флиртовать с поп-музыкой. — Почему ты захотел популярности? — А я и не хотел, — он позволяет Даби переместить пальцы на другой аккорд. Положение его запястья кажется неестественным, незнакомым, — я не хотел быть настолько популярным. Конечно, немного популярности не повредит, но только чтобы я мог играть свои маленькие концерты, чтобы люди слушали меня. Но славы я не хотел никогда. Я делал это, потому что классическая музыка слишком статична, закрыта для новых влияний или композиторов. Моцарт, считай, сам создавал популярную музыку. Мы не должны игнорировать всё, что было создано кем-то, кто ещё жив. Поп-музыка может помочь нам заново изобрести произведения, которые мы играем уже двести лет, вот в чем дело. Даби убирает руки и перемещается, так что он больше не позади Ястреба, а рядом. Он двигается плавно, по-кошачьи, а затем берет лицо Ястреба в руки, чтобы притянуть его ближе. Поцелуй на удивление мягкий, это не те поспешные и страстные поцелуи, которые они обычно разделяют в пылу момента. Кажется, что они оба слишком ленивы, чтобы много двигаться, но дело не в этом, и, может быть, это самое страшное. Может быть, именно поэтому его сердце сейчас так бьётся. — Четыре аккорда, запомни, — произносит Даби, когда они разрывают поцелуй, — теперь можешь впечатлять людей на вечеринках. — Говоришь так, будто это легко. — Любой идиот может взять гитару и сыграть Wonderwall, но это не значит, что он сможет написать песню, — он ухмыляется и встаёт. Он не объясняет, куда он идёт и вернётся ли он. Ястребу интересно, будет ли он когда-нибудь что-нибудь объяснять. Он позволяет себе упасть на кровать с гитарой всё ещё в его руках. Он знает, что Мируко, вероятно, права, но ему также кажется, что впервые с момента благотворительного гала-вечера что-то происходит в его жизни, и он не просто убивает время между подъёмом и возвращением в постель. Он не хочет отказываться от этого. Даже если он Тодороки (а Ястреб до сих пор не может это осмыслить), его ли это дело, спорить с ним? При чём тут он вообще?

* * *

Даби всегда нравились звуки грома. Шторм быстро разворачивался над городом, и тяжёлые капли били по стеклу. Ещё Даби нравился запах свежести, от дождя, падающего на землю, но в городе пахнет только грязью и асфальтом, так что окно он держит закрытым. — Летний шторм, — говорит Ястреб. — Сейчас почти декабрь. — Ненавижу зиму, а вот осень мне по душе. Даби пожимает плечами и пьёт кофе дальше. Они вместе лежат на кровати. Ястреб просил его больше не курить в квартире, и он соблюдает это правило во славу мира, гармонии и секса без обязательств. Однако кофе не помогает со стремлением к никотину. — Тебе не холодно? Он поднимает взгляд. Ястреб закутался в одеяло, оставив немного места для него. — Нет, — отвечает Даби, — я не мерзляк. Мать говорила, что нашим телам не нужно согреваться. — Какая жалость, потому что я ужасно горячий. Он почти проливает кофе, закашлявшись, хоть шутка и глупая. — Тогда мне нужно быть осторожнее, чтобы не обжечься, — он не может оставаться серьёзным. — Может, ты уже. — Это твой фирменный голос для интервью? Потому что тогда у меня ещё больше вопросов к твоей популярности. — Я просто харизматичный, — Ястреб пихает его в бок локтем, — к тому же, я сонный. — И на ком это работает? — На тебе же сработало. Он снова смеётся. Рядом с Ястребом у него чуть кружится голова, чего он никогда раньше не чувствовал. Он решает не думать об этом, хотя знает, что это плохая идея и что он увяз в чём-то, от чего ему нелегко будет сбежать. Простыни пахнут Ястребом, канифолью и корицей. Среди всех секретов, которые он скрывает, возможно, самый большой заключается в том, что он его больше не раздражает. Он действительно может его вытерпеть. Он всегда оставлял после себя беспорядок, куда бы он ни пошёл, и это погубит и Ястреба, и его самого. Было глупо думать, что все пойдёт так гладко, как он планировал. Было глупо думать, что это не повлияет на Ястреба тем или иным образом, и что Даби наплевать, потому что это уже не так. Но это ничего не меняет. — Иду на это выступление на следующей неделе, — говорит Даби, — благотворительность, вся херня. Университет проводит. — Это приглашение? — Нет, — он делает глоток кофе. Его руки трясутся от избытка то ли никотина, то ли кофеина, — но, если хочешь прийти, то вперёд. — Ты такой романтик.

* * *

Нацуо всегда спрашивал её, как ей удаётся всё помнить, но дело в том, что она, наоборот, постоянно всё забывает, и ей приходится записывать. Проверить контрольные. Купить маме шлёпанцы. Напомнить Шото забрать свежие полотенца в общежитие. Позвонить папе. Полить цветы. Сходить к Даби. Она снимает очки, прежде чем выйти из дома. На улице идёт снег, и она садится в автобус, не желая рисковать поездкой на машине. Когда она звонит в дверь Ястреба, она уже уверена, что это плохая идея. Слишком напористо. Слишком требовательно. Хотя она не может вспомнить, когда в последний раз делала что-то, не думая, что это плохая идея. Ястреб открывает двери. На голове у него беспорядок, и она честно пытается не смотреть на засос на его шее. — Даби здесь? — спрашивает она. — Да, кажется, он в душе, — он отходит. Он одет в спортивные штаны, и непонятно, только ли он проснулся или всегда так ходит, — заходи, я скажу ему, что ты здесь. Хочешь кофе? — Я сделаю себе, спасибо, — по крайней мере, так ей будет, чем занять руки. На кухне прибраннее, чем в прошлый раз. Она проверяет, что молоко не скисло, моет три кружки, несмотря на то что чистых достаточно, просто чтобы убить время, пока ждёт Тойю. Первым на кухню к ней входит Ястреб. — Ого, как ты сделала это с молоком? — он берёт одну из чашек, — у меня нечем его взбивать. — Куриные мозги, — бормочет Даби, следующий за ним. Странно видеть его таким. Он выглядит слишком иначе, чтобы быть по-настоящему знакомым. Его волосы всё ещё мокрые, и он старается не смотреть на неё, — у тебя в кофемашине есть эта функция. — Ты знал это? — Ястреб проводит рукой по волосам. Кажется, что он всегда на грани между нервозностью и беспечностью, но сейчас он просто кажется усталым. Странно наблюдать, как он становится таким домашним рядом с Тойей, будто это то, чему она не имеет права быть свидетелем, будто это принадлежит той жизни, частью которой она не является, — тогда почему никогда её не использовал? — Потому что делай себе кофе сам, — Тойя закатывает глаза. Он берёт третью кружку и указывает ей в направлении Фуюми, чуть не расплёскивая всё содержимое, — а тебе какого чёрта здесь нужно? — Я хотела с тобой поговорить. — Я оставлю вас наедине, — Ястреб разворачивается, чтобы выйти из комнаты, — но не буду жаловаться, если вы приготовите завтрак. — Могу накидать тебе семечек на пол, — Даби также выходит. Фуюми колеблется, но идёт с ним. Она садится на диван, а он ложится рядом с ней, закидывая ноги ей на колени, как будто её здесь и нет. Это снова кажется странно знакомым, и, возможно, эта двойственность крайностей – то, что беспокоит её больше всего. Чувство, что это тот же брат, который бросил её много лет назад, и чувство, что она его совсем не знает. Она щекочет его ступни, и он дёргается так резко, что она чуть не проливает кофе. — Шото говорил про тебя, — произносит она. — И что он такого сказал, что ты пришла читать мне лекции? — Нет, дело не в этом, — она откидывается на спинку дивана, давая ему вытянуть ноги, — он без понятия, кто ты. — Вот и хорошо, — Тойя пожимает плечами. — Почему? — У него сложатся какие-нибудь ожидания, он привяжется, — он не смотрит на Фуюми. — Хочешь сказать, что скоро снова исчезнешь? — Хватит постоянно меня в чём-то обвинять. Я же с тобой сейчас разговариваю? Просто у меня свои планы, — он садится и теребит рукав свитера, — и почему ты до сих пор одета, как бабуля? — Я учительница. — Не оправдание. — По крайней мере, я не выгляжу как вампир-панк. — Ну вот, началось, — он чуть стукает её кулаком в плечо и улыбается. На секунду в его улыбке она узнает старого Тойю, — как дела у Нацуо? — Выкладывается в спорте. Но уже не чтобы выбесить отца, а потому что ему это действительно нравится. Учится в медицинском и, ты, наверное, не поверишь, но очень старается. — Он умный, просто упрямый. Иногда упрямее меня. Отказывался заполнять свои тесты, потому что урод не переставал его мучить. — Я не знала об этом, — она запрокидывает голову, не в силах сохранять зрительный контакт. — Ты с ним ещё разговариваешь? — Нацуо старается держаться от него подальше, возможно, так будет лучше. Когда они встречаются, он всегда пытается завязать драку. Шото более спокойный, но тоже держит дистанцию. — Я про тебя спрашивал. — Он мой отец, — она виновато пожимает плечами, — просто… кому-то нужно с ним разговаривать, а все мои братья отказываются. Мы не можем переставать общаться. — Почему нет? — Пожалуйста. Не начинай. — Я просто задал вопрос. Почему ты всегда думаешь, что я пытаюсь поссориться? — Может, потому что ты вот-вот начнёшь на меня кричать? — она делает глубокий вдох, — потому что однажды он состарится. И когда он умрёт, кто-то из вас пожалеет, что не попытался наладить с ним отношения. Потому что когда кто-то уходит из жизни, ты думаешь, что мог бы сделать так много всего, чтобы всё исправить. Так что, по крайней мере, мы все сможем сказать, что мы были там, мы заботились о нем и, может быть, вы найдёте в этом утешение. Я знаю, я найду. — Да похуй, — бурчит Тойя. — Пожалуйста, хватит. Я бы лучше перестала общаться с ним, чем с тобой. — Иногда просто не могу терпеть твою тупость. — Да ты можешь хоть на секунду… Я всегда не буду тебя устраивать, что бы я ни делала? — Да в этом и есть ебаная проблема, — он перекатывается и ловит себя перед падением. Когда он поднимается, её глаза блуждают по татуировкам на его спине, — прекрати думать, что на тебе лежит вся ответственность. — Но ведь так и есть. На нас на всех ответственность, и, похоже, что я единственная это осознаю. — Думаешь, на тебе ответственность за всё, что этот урод с нами делал, за наши чувства, думаешь, что нужно что-то менять, когда на самом деле там уже ничего не сделать. Прекращай, Фуюми. Это твоя манера заботы о других никого не осчастливит, и, в первую очередь, не осчастливит тебя, — он садится за фортепиано и начинает играть. Произведение знакомое, но названия она не помнит. Если бы она могла, она бы сломала сейчас инструмент. — Ты хочешь, чтобы я смотрела, как всё разваливается? — Нет, сожги всё сама. Она качает головой. Она всю юность слушала, как он играет на пианино, и отмечает отсутствие практики. Раньше он был лучше. Но раньше он страдал больше. Может быть, это потому, что они близнецы, но там, где она всегда реагировала на ситуацию в их семье отчаянной необходимостью что-то исправить, он нёс разрушение, ломая то, что ещё было цело. Баланс, который заставляет страдать их обоих. И помимо всего этого, она не может поверить, что он действительно заботится, и она так боится потерять его снова. — Как мама? — спрашивает он и прекращает играть, будто бы чтобы лучше расслышать ответ. Его пальцы остаются на клавишах. — Было хуже, но сейчас ей полегче. Отец платит за то, чтобы она жила в лечебном учреждении, но я думаю, что для неё было бы лучше снова научиться жить самостоятельно. Она не покидала то место слишком долго. Но мы её навещаем. — Даже Шото? Она кивает, сопротивляясь сильному желанию теребить прядь волос, просто чтобы что-то сделать с руками. — А почему ты сам её не навещаешь? Я уверена, она с радостью бы с тобой увиделась. Она постоянно спрашивает о тебе. — И что вы ей сказали? — Что ты уехал жить к папиной сестре, окончил школу и сейчас работаешь в кофейне, потому что не смог выбрать, на кого поступать. — Ты не умеешь врать. — Ты тоже, — она смотрит на свои ладони. В её голове полно мыслей, но ни одной верной. — Ты же знаешь, это не её вина. Он сжимает кулаки, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. Когда он говорит, его голос все ещё холоден. — Если ты хочешь обвинить этого урода, я не буду с тобой спорить, но ведь… она сделала это? — Ей было нехорошо. Врачи сказали, что это психоз. Она не отдавала отчёт, что делала. — Херня. — Его глаз. Он напомнил ей отца. После её фразы в комнате повисла ужасная тишина. Сначала Фуюми не может заставить себя взглянуть на него, но, когда она это делает, тот смотрит на свои руки. Она знает это выражение его лица, и она хочет встать и обнять его, но это только усугубит ситуацию. — Слушай… — Заткнись, — грубо обрывает он. — Я сама не знала, что всё так плохо. Я не… — За тебя он никогда не брался, — его голос холоден, — а теперь выметайся отсюда. — Я не хочу сейчас уходить, — она поворачивается, чтобы посмотреть на него. Ей хочется встать, подойти поближе, но из бесчисленных ночных разговоров много лет назад она знает, что иногда он чувствует себя в такой ловушке, что начинает паниковать, — не вини не того человека. — Я не виню. — Это никому не поможет. Ты нужен Шото как брат, а не как парень, который винит себя в вещах, с которыми Шото имел дело много лет назад. Он в порядке. Мама в порядке. — У неё официальный диагноз. А ты отказываешься верить, что я справлюсь без твоей заботы, — он встаёт, — пойду потрахаюсь с Ястребом, настолько я в охуенном порядке. А ты делай, что хочешь. Она не просит его не уходить. Она чувствует, что он всё равно сделает это, несмотря ни на что.

* * *

Её офис, в котором они встретились, кажется даже слишком комфортным. Кресло слишком мягкое, кофе слишком сладкий. Возможно, это было сделано специально, чтобы людям было легче рассказывать о личных вещах, но на него это производило противоположный эффект. — Вы хотели со мной поговорить, — произносит она. Он заготавливал эти слова много лет и знает, что хочет сказать, но от этого ни капли не легче. Легче говорить о вещах, о которых он никогда не осмеливался говорить ни с кем. Никогда не осмеливался сказать вслух, даже самому себе. — Меня зовут Даби, — наконец говорит он, — но много лет назад у меня было другое имя.