Metal Chick

Ястреб рад, что сказал Мируко, что идёт на гала-вечер – она погладила ему рубашку. Он мог бы сделать это и сам, но она не доверяла ему утюг, да и он сам себе тоже. Самое странное – Даби одет не как обычно. Ястреб без понятия, где тот взял чёрную рубашку, но впервые на его джинсах нет дыр, и то же самое тёмное пальто выглядит гораздо формальнее. Он отказался снимать его, но оно могло сойти и за крупный пиджак. Шарф закрывал татуировки на его лице, будто бы впервые он не хотел привлекать к себе внимание. Люди расходятся по залу, слишком много болтая и ещё больше выпивая, совсем не слушая бедного студента, играющего перед ними на сцене. Он вспоминает, как сам, будучи молодым, играл, слишком стараясь для тех, кому было всё равно. Возможно, ему стоит послушать парня, но он не может заставить себя. Даби берёт бокал шампанского с подноса официанта и протягивает его Ястребу. — Что перья взъерошил, птичка? Он смотрит на Даби снизу вверх, стараясь успокоиться. — Что ты имеешь в виду? — Выглядишь взволнованным с тех пор, как мы пришли сюда. — Без понятия, о чём ты. — Мне нужно поговорить с сестрой. Справишься тут без меня? Глубоко внутри он удивлён его заботой. Мируко сказала бы, что он и должен это ожидать, что он всегда задаёт слишком низкую планку для отношений. Он знает это, но никогда не признается. — Да, без проблем. — Не сбегай. Будет интересно, — Даби не уточняет, о чём он. Ястребу видно, что тот улыбается под шарфом. Он всегда волновался, когда оставался на вечеринках в одиночестве. Он опустошает бокал, чтобы расслабиться. В этот раз всё хуже, здесь его, скорее всего, узнают. — Ястреб, не ожидал вас здесь увидеть. Он оборачивается. Айзава, обычно одевающийся в довольно расслабленном стиле, сейчас чуть походит на бездомного в костюме. Тот, кто заставил его носить это, должен перед ним извиниться. — Меня привёл друг, — он пожимает плечами, — делать было нечего. — Я пытался уговорить Шото выступить сегодня, но он сказал, что пока не готов. — Я думал, он учит фортепиано для себя. — Нет, не совсем, — Айзава убирает руки в карманы слегка великоватых ему брюк, — не знаю, как многое он вам рассказал, но у него проблемные отношения с музыкой. Он избегал всего, что связано с классикой, и даже для джазового музыканта это проблема. Он стоял на своём. Но ваши уроки его изменили. — Поэтому вы выбрали меня? Потому что моё отношение так отличается от его отца? — Да. И в итоге всё получилось, не так ли? Он пожимает плечами. Для Шото? Возможно. Для него самого? Он не уверен. — Но он прав. Он ещё не готов. — Почему? — Он пока сам не знает, чего хочет. Если он будет играть перед другими, ему нужно чётко это понимать, или ничего не выйдет. — Это ещё одна причина, почему я выбрал вас. Я надеялся, что вы поймёте его как никто другой.

* * *

Всё, что он видит – это их голодные взгляды. Его преподаватель ждёт его за кулисами. «Не забывай, насколько это важно», — сказал ему он, — «этот момент может изменить твою жизнь». Он волновался. Ладони Ястреба мокрые. Знакомое ощущение дерева не расслабляло, не в этот раз. Перед ними он чувствует себя голым. За последний год он резко вырос, и его штаны теперь коротковаты. От костюма пахнет мамиными сигаретами. Она стригла его волосы, когда была пьяна, и на щеке у него царапина от ножниц. Они смотрят на него, оценивают, раздевают взглядом, пока от него ничего не останется. Если он сыграет хорошо, ему откроются двери в мир с запахом канифоли, с чистыми простынями, с домом, где он не будет играть на скрипке, чтобы заглушить звуки из маминой спальни, с домом без пятен на ковре и запаха спирта. Они могут открыть ему эти двери, но могут и захлопнуть, всё что он может делать – пытаться, пытаться, пытаться. Его пальцы двигаются, и скрипка, ласкающая его щеку, – единственное, что его сейчас не пугает. — Ты талантлив, — произносят одни из них. Глаза, принадлежащие фигуре, скрытой в полумраке, — но тебе нужно прекратить эти вариации. Не думай, что ты умнее Моцарта. Они смеются. Ястреб не знает, нужно ли ему смеяться с ними. Его похвалили и отчитали одновременно. Он чувствует, будто от него им нужны были только руки.

* * *

Даби поджидает её около туалетов, и она дёргается, когда он хватает её за руку в коридоре. — Ты с ума сошёл? — шипит Фуюми, отстраняясь лишь на секунду перед тем, как вновь нерешительно приблизиться. — Что, испугалась? — Даби улыбается, и она закатывает глаза. Фуюми фыркает, и он замечает, как она отводит взгляд. — Неприлично так подкарауливать женщин, — произносит она, но её голос не серьёзен. — Тебя это не касается, так что помолчи. Нравится выступление? Она качает головой и прислоняется к стене рядом с ним. — Папа тут. Просто предупреждаю. — Я знаю. — Здесь когда-то и ты играл. Помнишь? Он не помнит. Это почти пугает его. — Может, где-то за шесть месяцев до диагноза. Это не было большим событием, и ты был одним из многих, кто играл тем вечером, но ты всё никак не мог заснуть накануне. — Почему тебе так не всё равно? — Потому всё равно всем остальным, — её голос звучит уставшим, — Шото я не виню, но вы с Нацуо всегда думали только о своей драме, и никогда не о других. Я единственная, кто по крайней мере пытается не разваливать эту семью, и взамен вы просто оба обвиняете меня во всём подряд. — Я ни в чём тебя не виню. — Да ты буквально… — Извиняться я не буду. Ты либо принимаешь это, либо нет. Она вздыхает и на мгновение сжимает его руку. — Ты поговоришь с ним? — Избегать его я точно не буду, обещаю. — Знаешь, между всепрощением и обидой есть золотая середина. Он откидывает голову. Может, она и права, но сейчас эту середину искать уже поздно. — Тебе нужно поговорить с Ястребом. Я его привёл, а он всегда волнуется, когда вокруг слишком много народа или музыки или солнечного света. — Это свидание? — Бля, нет. Я не хожу на свидания. Она пытается скрыть её, но Даби замечает тень улыбки на её лице. — Разумеется. — Иди, пока он не сбежал отсюда. Она смеётся, и он рад видеть её такой. Может, ему не плевать только потому, что воспоминания о том, как он сжигал мосты, преследовали его все эти годы. Может, даже это закончится сегодня вечером. По крайней мере, он надеется на это, но он все ещё не знает, что наступит вместо. У него есть список вещей, которые он хочет сделать сегодня вечером, хоть он и короткий. Теперь, когда он поговорил с Фуюми, у него больше нет причин избегать последнего пункта.

* * *

Позор. Награда за третье место. Кубок блестящий и золотой, но он отправляется в мусорку его отцом, как только они возвращаются домой. «Ты не заслуживаешь награды за провал», — произносит он. В следующий раз Тойя занял первое место, но он выкинул и эту награду, потому что он был не идеален, а всего лишь лучше остальных. А он не достоин похвалы за ошибки. Тойя не помнит, каково это – не ошибаться. Это его вина, он знает это, просто он не понимает, что именно он делает не так. — А мне понравилась, как ты играл, — произносит Фуюми. Она прижимает тёплое полотенце к пульсирующим запястьям и пальцам. Один из коллег отца сказал, что это помогает, но ему кажется, что тепло делает всё только хуже. Её комплимент не отзывается в его сердце, его сестра ничего не понимает в музыке. Так сказал отец. Дверь в ванную открывается. Фигура его отца занимает почти весь дверной проём, и он самый устрашающий человек, которого знает Тойя. — Почему ты до сих пор в костюме? — спрашивает он, — ты его только запачкаешь. — Запястья болели. — Если бы у тебя болели запястья, ты бы мог переодеться и вернуться за этюды. Фуюми, прикусив губу, смотрит на него, но он не обращает на неё внимания и, развернувшись, выходит из ванной. Было время, когда он занимался с ней так же интенсивно, как с Тойей, но с тех пор, как он решил, что она не так талантлива, как он, он перестал её замечать. Иногда Тойя жалеет её, потому что он знает, как ей больно. Иногда Тойя завидует ей, потому что тогда он, наконец, может прекратить играть. Иногда Тойя хочет, чтобы он мог играть так идеально, как он хочет, хотя бы один раз, и чтобы он, наконец, гордился им. Иногда ему кажется смешным, что он когда-то любил музыку. Он знает, что отец будет гордиться им, если он будет играть достаточно хорошо. Если он достаточно постарается.

* * *

В интернате ему дали небольшую собственную комнату, но он редко её видит. В детстве он играл с другими детьми из своего дома. Вместе они прыгали через лужи и кидали камни в деревья. В их воображении они были героями, пересекающими океаны и сражающимися с гигантами. Его способностью был полёт, потому что он мечтал, что может улететь куда угодно, увидеть мир и, самое главное, сбежать от того, где он жил и кем он был. Он назвал себя Ястребом, и это казалось правильным. Теперь он увидел весь мир. Его отправляли на конкурсы в другие страны, он давал и сольные концерты, чтобы прощупать почву. Просто всё оказалось не так, как он мечтал. Он не может отправиться, куда захочет, его таскают с одного события на другое. Он видит лишь аэропорты, концертные залы, коридоры отелей и страх быть недостаточно хорошим. У него было три часа до того, как его заберут и отвезут в аэропорт. Франция оказалась гораздо холоднее, чем он себе представлял. Номер в отеле совсем маленький, обставленный мебелью старше его самого, вода в душе всегда слишком горячая или слишком холодная. Из окна вид на серый двор. Он мог бы выйти и прогуляться, но мысль о том, чтобы покинуть отель, пугает его. Будто потерять дом, даже временный. Когда он едет в аэропорт, он чувствует, будто ему некуда идти, и прижимает к себе крепче чемодан и скрипку. Он носит рваные джинсы, потому что увидел их на парне в журнале. Его вид вызвал в нём странное желание, которое он постарался забыть, работая над особо сложной партией. Он взял учебники, но не мог никак не мог сесть сосредоточиться. В его комнате не было телевизора – да даже если бы и был, по-французски он не говорит. Он взял книгу, но не мог прочитать и абзаца. Он не знает, чем себя занять, и берёт в руки скрипку и начинает играть. У него есть маленькая собственная комната, но каждый раз, уходя, он боится больше не вернуться. Он боится, что однажды он будет недостаточно хорош и его отправят обратно к матери.

* * *

Даби сильно вырос с тех пор, как покинул дом, но Тодороки Энджи не выглядит меньше. И не менее устрашающим, но только сейчас это заставляет Даби желать сразиться с ним, вместо того чтобы сбегать. Энджи говорит с Шото, и Даби жалеет, что не выпил перед этим. Он стягивает шарф и подходит ближе, пока они оба его не замечают. — Прекрасный вечер, не так ли? Шото смотрит на него, будто тот прервал что-то очень личное. Как будто Даби не всё равно. — Это… это Даби. Один из моих преподавателей. Он никогда не понимал, как глаза Энджи могут быть так холодны, но одновременно наполнены яростью. Сейчас он спрашивает себя, не его ли собственная эта ярость. Он смотрит на него тем же взглядом, как когда слушал, как он играет, оценивая. Осуждающе. Если Энджи узнал его, он не выдаст это, и это сводит Даби с ума. Он держит взгляд его ледяных голубых глаз. Он не уверен, что предпочёл бы, если тот бы знал, или если бы не знал. Единственное, что он видит, это то, что он небезразличен, и, может быть, это худшее. Он хочет что-то разрушить, разнести всё на куски, а затем сжечь. Тем не менее он улыбается. — И что за преподаватель? — спрашивает Энджи. Он выглядит недовольным, как и всегда. Вероятно, это часть его имиджа, тщательно продуманный фасад таланта и упорства. Даби не терпится разнести его на куски. — Неудобный, — отвечает он, — обещаю, ты про меня ещё услышишь. Даби отворачивается. Он дал ему шанс. По крайней мере, теперь он может притвориться, что дал. Узнал ли он его? Глупо полагать, что нет?

* * *

Слова, которые Тойя слышит впервые. Латинская фраза заставляет его глаза жечь слезами, которые он не может сдержать. Заставляет его отца хлопнуть руками по столу врача, пока мать остаётся немой. Когда они возвращаются домой, его отец бьёт тарелки и стаканы, кружку, которую Шото разрисовал для мамы в детском саду. На Тойе бинты, которые ему дали врачи. Боль в его запястьях настоящая. Заболевание, с которым он родился, усугублялось безжалостной практикой. Ему не нужно отказываться от игры на пианино, сказали они. С ним все будет в порядке, если он будет ограничиваться получасом игры в день. Может, не каждый день. Брать перерывы, когда боль усиливается. Он никогда не станет профессиональным пианистом. Он никогда не будет так хорош, как того хочет его отец. Он никогда не заставит его гордиться, и он станет для него таким же невидимым, как Фуюми. Разочарованием. Он всегда любил музыку за её чистоту. Мелодии, которые заставили его сердце стучать, почти заставили его почувствовать себя живым. Иногда ему кажется, что он может чувствовать только через музыку, что он может говорить только через музыку, что он может быть самим собой только через музыку. В ту ночь он влюбляется в звук, который издаёт его фортепиано, когда он разбивает его на куски.

* * *

Ястребу девятнадцать, когда он впервые даёт концерт с похмельем. Хорошая новость в том, что всё проходит идеально. Плохая в том, что теперь у него нет причин не напиваться перед концертами. Он живёт в дороге. Номера за номерами. Аэропорты за аэропортами. Каждый день разные. Рейсы в разное время. Джетлаг. Концерты. Иногда он спит днём, иногда ночью. В свои выходные он не знает, чем себя занять, так что он играет на скрипке, потому что это единственное, что остаётся. Единственная неизменная константа. Эти дни пугают его, и, когда его просят давать больше концертов, он соглашается, соглашается на записи, соглашается работать моделью, соглашается давать интервью, соглашается на совместную работу. На всё, лишь бы избежать пустоты. Он чаще выходит в свет. Люди стали относиться к нему по-другому теперь, когда он знаменит, когда у него есть деньги. Он чувствует, как на него смотрят со всех сторон. Оценивают. Разрывают на части. В свои выходные он спит днём и танцует ночью. Женщины любят его, но он не может заставить себя полюбить их в ответ, как бы ни старался. Он смотрит на мужчин и понимает, что не хочет быть как они, он хочет быть с ними. Он пытается противостоять этому, но затем сдаётся и бросается в объятия всех мужчин, обещающих ему искренние чувства, даже только если на одну ночь. Он думает, что его спасёт любовь, но ничего не выходит. Он всегда, всегда чувствует, как на него смотрят. Он покупает себе квартиру, но уходя, он всё ещё боится не вернуться. Ребёнком он бежал с холма быстрее и быстрее, потому что это было похоже на полёт. Он всегда спотыкался и падал. Однажды потерял зуб. Но он делал это снова и снова. Сейчас он чувствует то же самое – спуск с холма, зная, что он споткнётся и упадёт, не зная только, когда.

* * *

— Неужели это правда было необходимо? — Фуюми подбирает осколки вазы, которую Тойя разбил в приступе гнева. Тойя прикладывает лёд к щеке, где его ударил отец. От унижения ещё больнее. — Ты что, винишь меня? — плюёт он. — Я не… ты его спровоцировал. Я не говорю, что он прав, но почему всё всегда так? — её голос трясётся, — ты не можешь просто перестать с ним спорить? Шото опять плачет. — Я не виноват! — Я просто хочу нормальный семейный ужин. Хотя бы один раз. Почему у нас не может его быть? — она поднимает на него взгляд. Тойе становится ещё больнее, ведь обычно сестра принимает его сторону. Не перед отцом, но она всегда обнимает его, говорит, что однажды их отец поймёт, что не имел права так поступать. — Спроси его. — Я тебя спрашиваю. — Оставь меня в покое с этими бреднями. — Знаешь, может это тебе нужно оставить нас всех в покое. Всё, что вы делаете – это ссоритесь. Это рушит нашу семью. Может, мы будем счастливы без тебя. Если Фуюми больше не считает, что это не его вина, то, возможно, это всё-таки его вина. Может быть, так было всегда, и единственная причина, по которой он перестал верить в это в том, что его ярость может быть сильнее той его части, которая знает, что им всем было бы лучше без него. Что он недостаточно хорош, никогда не был и не будет. Им было бы лучше без него, и он не знает никого, кому бы не было. Он поворачивается и идёт наверх. Он пакует вещи. Он не скажет ей, что уезжает, он никому не скажет. Может, в конце концов, он всё это заслужил.

* * *

Фуюми легко и нежно кладёт руку на его плечо. Когда он оборачивается и смотрит на неё, она отстраняется. — Рада тебя видеть. Прости, что Даби заставил тебя прийти. — Меня никто не заставлял, это моя собственная глупость, — он держит в руках бокал шампанского. Оно согрелось и потеряло большинство ниточек пузырьков. Он не решается ещё больше пить, но, пока он держит его, глядя на картину одного из бывших президентов университета, шампанское помогает ему игнорировать людей, которые смотрят на него, — могло быть и хуже. Я хотя бы не на сцене. — Не скучаешь по ней? — она прислоняется к стене. Её бокал почти пустой, — я скучала, когда отец перестал отправлять меня на конкурсы. Выступления чувствовались наградой за тяжёлый труд. — Почему ты тогда прекратила играть? — Это решил за меня отец. Я всё равно не была так хороша, как… в любом случае, — она пожимает плечами и допивает остатки шампанского. — Я знаю про Даби, про вас всех. — Он тебе сказал? — она поднимает взгляд. — Нет. Я сам догадался. Он даже не знает, что я знаю. И теперь у меня лишь больше вопросов. — С ним всегда всё было сложно. Прости, что он втянул тебя в это. — Тебе не нужно извиняться за его поступки. В конце концов, это и не моё дело. — По мнению Даби, и не моё. Он привык держать всех на расстоянии, это нездорово. Ты вообще пьёшь? Он качает головой и отдаёт ей свой нетронутый бокал. — Так что мне делать? — Да я и сама не знаю. Наверное, просто будь осторожен. Вы двое… встречаетесь? — Я не знаю. Наверное, нет. Мы никогда не говорим. Он просто пришёл и стал жить со мной и… понимаешь, — он делает неопределённый жест. Ему не хочется говорить о сексе с сестрой парня, с которым он спит. — А ты бы хотел этого? Он пожимает плечами. Было бы наивно полагать, что это просто секс, потому что где-то в этом огромном беспорядке чувств, который он испытывает и не может распутать, он действительно что-то чувствует к Даби. Больше, чем просто влечение, и это определённо большее, что он чувствовал с тех пор, как все пошло под откос. Но он также видит, что Даби не нужны отношения, и интриги, которые заканчиваются бурей эмоций, вероятно, последнее, что ему сейчас нужно. Даби подобен наркотику, который заставляет его чувствовать себя лучше, но он также знает, что в конце всё только ухудшится. — Я не знаю. Фуюми вздыхает и оборачивается, смотря на сцену. — Ты не ответил на мой вопрос. Ты по ней скучаешь? — Я не скучаю по сцене, — заветные слова легко слетели с его губ, — я скучаю по музыке, но я перестал играть очень давно. Я скучаю по тому, как всё было раньше, но разобраться с тем, как вернуться, слишком сложно. — Я уверена, ты справишься. Он хотел бы ей поверить, но он уже давно этого хочет и просто не знает, что делать. Он даже не знает, когда его отношение к музыке начало меняться. — Вы двое будто на похоронах, — говорит Даби сзади него. Он обнимает плечи Ястреба до того, как тот успевает обернуться. Это странно ласковый жест, учитывая, что они на публике, и даже не встречаются, — Ястреб выглядит недовольнее, чем на моём концерте. — На твой концерт не нужно было надевать костюм. Фуюми смотрит на них, но Даби уже проверяет телефон. — Как, кстати, с этим дела? Всё ещё в группе? — Я последний, кому об этом скажут. — С тобой не разговаривают? — спрашивает Ястреб. — Тога звонила пару раз, но я не брал трубку. — Почему нет? — поднимает брови Фуюми. Даби вновь проверяет телефон. На этот раз он не убирает его в карман, оставляя держать в руке. — Давай сейчас не об этом, — произносит он. Ястреб смотрит на него. — Но это же… Даби прерывает его поцелуем. Жестоким и горячим, и у Ястреба загораются щеки. — Не думай так много, — говорит он с улыбкой. Что-то не так. — Я пойду проверю Шото, — Фуюми отводит взгляд, — поболтаем потом. — Она всегда такая стыдливая, — Даби смеётся и прислоняется головой к Ястребу. Его дыхание обжигает щеку и заставляет дрожать, — не волнуйся, скоро уйдём. Кажется, Ястребу правда следует волноваться.

* * *

Водянистый кофе оставляет горькое послевкусие на языке. Ястреб отставляет чашку и старается смотреть куда угодно, лишь бы не ей в глаза. Но вокруг слишком много вещей, которые он не хочет видеть. Пятна крови все ещё на ковре, и от их вида у него болят зубы. Он смотрит на свои джинсы, рваные и такие дорогие, что им здесь не место. Они тоже, кажется, ему не принадлежат. Вокруг витает знакомый кисловатый запах. Он будто преследует его, вызывая панику каждый раз, как он чувствует его на себе или одежде. Будто по нему понятно, откуда он, от чего он бежит. — Я могу прислать тебе денег. Переедешь куда-нибудь, где посимпатичнее. — Я никогда не брала твоих денег. И сейчас не возьму. — Почему нет? — он смотрит на неё. На её губах помада. Она красится только по редким поводам. — Почему ты мне не звонишь? — Я занят, — тем, что избегает её. — Я видела тебя по телевизору. Знаешь, в интернете есть сайт про тебя. Там приходят оповещения, если тебя показывают – я всегда смотрю. Ты похудел? — Просто повзрослел. — Эти люди в сети говорят о тебе. Много разных вещей, но я не верю. Хотя откуда мне знать? Разве я не должна узнавать это от тебя, а не из интернета? Его пальцы, теребящие дырки в джинсах, останавливаются. — Эти люди меня не знают. — Кто-то говорил, что ты встречаешься с той скрипачкой. Это правда? — Нет, мы просто друзья. Я же говорил, там написаны бредни. — Говорят, что тебя никогда не видели с женщиной, потому что ты гей. Он встаёт так резко, что почти разливает кофе. — Пойду налью себе воды. Тебе нужно что-нибудь с кухни? — Так это правда? — Да, и что? Времена меняются, это сейчас нормально. Ты будешь подписывать эти бумаги или нет? — он разворачивается, но вместо ожидаемого осуждения и разочарования видит тот же знакомый ему всю жизнь печальный взгляд. Он слишком поздно осознал, что не он его причина. — Ты же можешь подцепить… — Да, я знаю, — его злобный голос кажется слабым, — у натуралов то же самое, можешь ничего не говорить. — Ты с кем-нибудь встречаешься? Он отворачивается, пока её взгляд не пробурил в нём дыру. — Я же сказал, что нет. На кухне грязно. В детстве он думал, что так выглядят все кухни. Что посуду нужно мыть, только когда заканчивается чистая. Он берет стакан с полки и споласкивает его в раковине, прежде чем наполнить водой. На кухонном столе лежит журнал, с его лицом на обложке. Он дорогой, о классической музыке, о которой его мама никогда ничего не знала и никогда не заботилась. Она купила его только из-за него. Он жалеет, что она это сделала, потому что иначе он чувствовал бы себя менее виноватым. — Я не понимаю, что это значит, — произносит она, когда он возвращается и присаживается рядом, — всё написано этим бюрократическим языком, чтобы запутать. — Все договоры так выглядят. Даже в спортзал. Я его тоже не понимаю. — Тогда зачем ты хочешь, чтобы я его подписала. — Это… предосторожность, — он лжёт, — часть контракта со звукозаписывающей компанией, — это тоже ложь. — У тебя же уже есть контракт. — Этот новый, получше, — это правда, — тут просто написано, что ты не можешь говорить обо мне публично. С журналистами, например. С незнакомцами. В сети. — Я никогда этого не делала. — Знаю, — ложь, — так хочет лейбл, — ложь, — с другими музыкантами случались неприятные истории, — правда, — это просто предосторожность, — ложь. — Ты будешь мне звонить, если я подпишу? — Да, конечно. Ложь.

* * *

Всё запаздывает на полчаса, и Даби почти думал, что всё сорвалось. Его телефон вибрирует, и он замечает любопытный взгляд Ястреба, когда он открывает сообщение, но он не даёт тому посмотреть на экран. — Прекрасная ночь, не правда ли? — спрашивает он и убирает телефон в карман пальто. — Почему мы здесь? — Кажется, Ястреб не может решить, нравится он ему сейчас или нет, поэтому он не наклоняется к нему, как обычно, но и не пытается отодвинуться. Даби знает, что Ястребу неудобно, когда за ними наблюдает слишком много людей, но он никогда не считал себя хорошим человеком. — Тут много журналистов. — Да, я заметил. Наверное, нас сейчас фотографируют. Ты же знаешь, что я никогда не делал каминг-аут? Завтра появимся в заголовках. — Поверь мне, у них будет тема поинтереснее, цыпочка. Он смотрит вокруг и видит, что все больше и больше людей смотрят в свои телефоны. Они разговаривают. Он всегда представлял, что это будет похоже на бомбу, что статья выйдет, и взрыв произойдёт внезапно. На самом деле это больше похоже на медленно распространяющийся вирус. Уж больно медленно. В другом конце комнаты он видит Тодороки Энджи. Если бы он был смелее, он бы сказал ему сам. — Пойдём, птичка. Работа сделана.

* * *

Ему вновь кажется, он едва ли проживает этот день. Он спал два, может, три часа, его голова раскалывается от вчерашних напитков и яркого света гримёрной. Этот вечер ему помогут прожить кофеин, молитвы и обезболивающие, припрятанные в футляре для скрипки. Он стоит на сцене и не помнит, как на неё поднялся. Ему не нравится то, что отождествляет собой этот торжественный гала-вечер. Тодороки Энджи был человеком, которого он когда-то глубоко уважал, но он терпеть не может его идеи, идеи людей, стоящих за ним. Они не любят перемен и всё повторяют свои старые обычаи как догму, поэтому Ястребу никогда не получить подобную награду. Но он достаточно популярен, чтобы его пригласили проводить церемонию. Он смотрит на заготовленные карточки с текстом в своих дрожащих руках. Буквы медленно расплываются, и, несмотря на невероятно яркий и жёсткий свет, ему кажется, что он ничего не видит. Кроме устремлённых на него глаз. — Тодороки Энджи – один из самых влиятельных музыкантов современности, — читает с бумажки он и останавливается. У него нет сил говорить и думать одновременно, а его мысли слишком громкие. Всё, что он видит – голодные глаза. Они смотрят на него, оценивают, раздевают взглядом, пока от него ничего не останется. Тодороки не должен был выиграть эту награду. Этой награды вообще не должно существовать. Классическая музыка не должна награждать то, что уже доказало свою гениальность на протяжении сотен лет. Ему не нужна похвала, но другие нуждаются, другие изо всех сил пытаются зарабатывать на жизнь тем, что они делают, в то время как такие люди, как Тодороки, уже зарабатывают слишком много денег, другие идут новыми путями. Эта награда символизирует только застой, и эта отрасль наказывает всех, кто оставляет старые пути, как если бы ей пришлось убить все новое, чтобы выжить. Тяжёлая рука ложится на его плечо, и головная боль сводит его с ума. Неужели он сказал что-то из этого в слух? Скорее всего – он всё ещё чувствует слова на языке. Сколько из этого он произнёс? Ему всё равно. Он просто устал. Рука толкает и тянет, но он не двигается. — Лучше уйди за кулисы, — рычит Тодороки ему в ухо, и Ястреб резко дёргается. — Оставь меня в покое, — он тянется к кубку, — так хочешь награду? Получи! Изначально он не хотел ударять Тодороки, но промахнулся. Мир завертелся и закружился, и его подбородок упирается в пол, а что-то тяжёлое давит ему на спину. Люди кричат. Он пытается пошевелиться, но только тогда понимает, что кто-то прижимает его руки к спине. Может быть, глаза отвернутся, если он на этот раз устроит им настоящее шоу.

* * *

Той ночью сон похож на смерть. Он просыпается с больной головой и расплывчатыми воспоминаниями о вечере. В его телефоне слишком много непрочитанных сообщений, и он отключает его. Он не узнает человека, смотрящего на него из зеркала. Его волосы в беспорядке, синяки под глазами пугающие, и рубашка застёгнута неправильно. Он не выглядит так, как вчера вечером, когда смотрел на себя в гримёрке, в этом нет никакого смысла. Солнце встаёт, и он впервые за долгое время чувствует себя ясным и трезвым. Игра на скрипке стала рефлексом. Способом сбежать, справиться, и, возможно, это единственная причина, по которой он когда-либо с этим справился, потому что его юность дала ему слишком много причин для побега. Он чувствует холодное дерево на своей щеке, и когда он начинает играть, он не может получить из неё музыку, лишь царапающие звуки. Он кладёт скрипку обратно в футляр и кидает её под кровать вместе со всеми своими дисками, всеми своими нотами. Ему кажется, что он не сможет дышать, пока не сделает это. Раздаётся звонок в дверь, и он смотрит в глазок, прежде чем открыть её. Мируко выглядит ужасно встревоженной, и, возможно, она всегда была единственным постоянным человеком в его жизни. Он позволяет ей обнять себя, он чувствует себя бесконечно усталым, усталым, усталым. — Кажется, мне нужен перерыв, — произносит он.

* * *

Даби выдыхает сигаретный дым в холодный ночной воздух. Он всегда представлял, что этот момент будет его величайшим триумфом, но эйфории нет, лишь тусклое чувство пустоты. — Почему мы так резко ушли? — спрашивает Ястреб. Он улыбается и смотрит на Ястреба перед тем, как наклониться ниже и поцеловать его. Его губы мягкие. Внутри него что-то теплится, что, как он думал, он давно потерял. В Ястребе есть что-то, из-за чего ему всё труднее и труднее отдаляться от него. Это пугает его, и он разрывает поцелуй раньше, чем ему хотелось бы. — Не напрягай свой птичий мозг. Лучше пойдём домой. — Тойя! Он стонет, и на секунду ему приходится бороться с желанием остановить её от использования этого имени. Это больше не тайна. Он не оборачивается, только затягивается сигаретой и продолжает идти. Он слишком хорошо знает эту интонацию. Фуюми хватает его за руку, заставляя остановиться. — Скажи им немедленно это удалить, — шипит она. — Ты правда думаешь, я всё это проделал, чтобы удалить? — он оборачивается. Она, как он и ожидал, в ярости, он предпочёл бы избежать столкновения. Шото идёт за ней чуть позади, и его глаза прикованы к Даби. В его взгляде что-то стоическое, что-то холодное, что напоминает ему об их отце. Ему пришлось бы солгать, чтобы сказать, что не чувствует себя виноватым, но он никогда не притворялся хорошим братом. — Ты не единственный, кого затрагивает эта статья. О чём ты вообще думал? — Какая статья? — спрашивает Ястреб, но брат с сестрой его игнорируют. Даби смотрит на неё, и на мгновение кажется, что он оставил её, как в первый раз. Нет, на этот раз всё по-другому. Теперь он решил быть плохим. — Прекращай, — наконец произносит он и разворачивается, чтобы уйти, — всем похуй. Она не идёт за ним. По пути домой Ястреб и Даби не разговаривают. В автобусе Ястреб читает статью с телефона. Когда он заканчивает, он убирает его в карман и молча рассматривает вид из окна. Он не смотрит на Даби, пока они оба не оказываются в его квартире. — Ты сделал это, чтобы прославиться? — в какой-то момент спрашивает Ястреб, пока Даби снимает пальто, — потому что Decay тебя выгнали? — Наоборот. Я старался стать знаменитым, чтобы его разоблачить, — он кидает пальто на пол и проходит мимо Ястреба в гостиную. — Я идиот, — бубнит Ястреб, следуя за ним. — А тебе какая разница? Ты с этим не связан. — Благодаря тебе связан, — он падает на диван и проводит рукой по волосам. Он выглядит усталым, но в то же время злым. Даби ни разу не видел, чтобы тот сердился, — ты вообще когда-нибудь думаешь о своих действиях? Или тебе совсем всё равно? — Ты из-за поцелуя злишься? Да ладно тебе, времена сейчас совсем другие. Никто не будет тебя осуждать за то, что ты гей. — Не в этом дело! Это должно было быть моё решение, мой выбор, а не твой. Но ты слишком завяз в собственных проблемах, чтобы даже подумать о таком. Я удивлён, что твоя сестра не оторвала тебе там голову, потому что ты явно этого заслужил. Ты не только свою историю там рассказал. Даби садится за рояль. От разговора начинала болеть голова. — Не хочешь поговорить о том, кто я? — О, нет. Я давно понял, что она твоя сестра. Даби пожимает плечами. — И что? Я никогда не говорил, что я хороший парень. Разве ты не должен меня понимать? Ты же тоже разоблачил Энджи. — И стоило это того? Твоя сестра так старалась до тебя достучаться, и ты разбил все её старания, поздравляю. Чего ты вообще добивался? Что теперь будет? — Да ты нихера про неё не знаешь. — Возможно, но я знаю тебя, — он встаёт. Даби замечает, что тот даже не разулся, — знаешь, в чём между нами разница? Я никогда не делал выбор быть дерьмом. Я сделал это, потому что мне было хреново. Может, для разнообразия мне стоит позаботиться о себе, — он выплёвывает слова с такой злостью, которую Даби и представить не мог. — Если хочешь, пойдём устроим день спа… — Ты губишь других и делаешь это нарочно. Ладно, может, у тебя всё не очень хорошо в семье, но ты не единственный человек с дерьмовыми родителями. У тебя есть потрясающая сестра, которая старается ради тебя, бегает за тобой, хоть ты этого и не заслужил. У тебя двое братьев, которые с радостью приняли бы тебя обратно, но всё, о чём ты думаешь – как бы уничтожить всё, что попадает тебе в руки. И я не буду ждать, пока ты и меня уничтожишь. Так что нет, я не про спа. Я избавлюсь от всего, что причиняет мне вред, и начну с тебя. — Ты о чём, блять? — Я тебя выгоняю. Когда я вернусь завтра, пусть и ноги твоей не будет в этой квартире. — Ястреб, ты не… — Оставь меня в покое, — он звучит устало. Он в последний раз смотрит на Даби и уходит. Даби долго сидит за роялем в одиночестве. Ему больно - он этого не ожидал.