Metal Chick

Тёмный секрет музыкального успеха Давно потерянный сын обвиняет Тодороки Энджи в жестоком обращении с детьми

О Тодороки Тойе мало чего можно найти. Упоминания в местных газетах и несколько онлайн-видео рисуют картину талантливого молодого музыканта, стремящегося к успеху. Но десять лет назад все упоминания о нём резко оборвались. Ни концертов, ни конкурсов. Подростки часто теряют интерес к музыке. Некоторые из них понимают, что есть и другие карьеры, которыми они хотели бы заняться, помимо трудного пути становления профессиональными музыкантами, а многим приходится признать суровую правду, что они недостаточно хороши, чтобы добиться чего-либо в этой индустрии. Но внезапное исчезновение старшего сына Тодороки Энджи вызывает лишь вопросы – вопросы, на которые он теперь готов сам ответить. Тодороки Тойя, теперь известный под псевдонимом Даби, похоже, хочет стереть сходство со своим прошлым «я» любым возможным способом или, может быть, даже со своим знаменитым отцом. Мало что в нём напоминает долговязого рыжеволосого мальчика в официальном костюме, который застенчиво принимает награду за второе место на фортепианном конкурсе на старом некачественном видео на YouTube. Невозможно не отметить его яркие татуировки, а его стиль напоминает панк-сцену 80-х годов. «Может быть, это то, чего я всегда хотел», – отвечает он, когда его об этом спрашивают. «Вы просто не ожидали этого, потому что знаете, кто мой отец». Карьера Тодороки Энджи была прямым путём к вершине. Он всегда имел репутацию трудолюбивого и преданного своему делу пианиста и композитора, представляющего более консервативную и традиционную сторону классической музыки. Даже слухи о его жене не могли поколебать его безупречный имидж, большинство из них считалось не чем иным, как газетными утками и перевиранием фактов. Но теперь, когда его старший сын выступает со скандальными обвинениями, возможно, некоторые из слухов о том, что его жена психически больна и давно разлучена с мужем, верны. Если копнуть глубже, можно найти подозрительным, что его младший сын, Тодороки Шото, внезапно закончил свою многообещающую карьеру классического пианиста и теперь играет в университетском джазовом оркестре Айзавы Шота, или что никто из его остальных детей не пытался сделать музыкальную карьеру. «Каждый потеряет любовь к музыке, когда их собственный отец пытается вбить в них правильную технику», – сказал Даби, когда его спросили о своих братьях и сёстрах. «И я говорю не метафорично. Но физические наказания были даже не худшей его частью, как бы ужасно это ни звучало. Когда я рос, я думал, что отец – это человек, который следит за тем, чтобы ты всё делал правильно. Я не думал, что любовь и привязанность имеют какое-либо отношение к отцу, пока я не увидел, как обращаются с другими детьми на конкурсах». Тогда почему он так усердно работал, чтобы стать профессиональным музыкантом? «[Тодороки Энджи] сумел заставить меня почувствовать себя виноватым. Вот как работает абьюз. Он вёл себя так, как будто я обидел его, будучи недостаточно хорошим, и я отчаянно пытался заставить его гордиться. Но я не помню, чтобы он когда-либо меня хвалил. Когда у меня всё получалось, он даже не упоминал об этом, потому что не считал это необходимым, но он всегда находил повод для критики всего, что я делал. Он вынудил меня к этому, а затем заставил меня почувствовать себя виноватым из-за того, что разочаровал его. Раньше я был очень увлечён классической музыкой, но страсть к ней умерла задолго до того, как я перестал играть. Не то чтобы у меня когда-либо был выбор, но в какой-то момент я хотел эту карьеру. В детстве я боготворил отца и любил музыку. Мне никогда не приходилось делать свой собственный выбор, я просто начинал играть на фортепиано без всяких просьб. Мне даже не довелось опробовать другие инструменты. Я играл на конкурсах и концертах, мне говорили, что играть и что надевать. И часть меня любила это. Я любил музыку, любил играть на пианино. Многочасовые репетиции начали беспокоить меня только тогда, когда он заставил меня почувствовать, что я никогда не был достаточно хорош, и когда началась боль». В семнадцать лет у Даби диагностировали заболевание, из-за которого он не мог стать профессиональным пианистом. «Мои запястья ужасно болели, и от интенсивных репетиций стало ещё хуже. Врачи сказали, что я мог немного играть время от времени, но вы ничего не добьётесь, если будете тренироваться один или два часа в неделю. Может быть, что-то можно было сделать, если бы мы узнали об этом раньше, но он просто не верил мне. Всякий раз, когда я говорил ему, что мои руки слишком болят, чтобы играть, он просто говорил мне, что я придумываю это, потому что я ленив» Но насилие распространилось дальше. Даби не только утверждает, что его отец физически и эмоционально мучил его, чтобы заставить его сделать карьеру профессионального пианиста, но и что жестокое обращение на нём не заканчивалось. «Он сделал то же самое с моими братьями и сестрой. С Фуюми и Нацуо он вскоре понял, что они не были ни талантливы, ни преданы делу, чтобы продвинуться далеко, поэтому он просто начал вести себя так, как будто их даже не существовало. Шото был достаточно неудачлив, потому что он был, как одарен талантом, так и имел здоровые запястья, поэтому он начал сосредотачивать своё внимание на нём. Но то, что он пережил, было даже близко не так плохо, как то, что пришлось пережить нашей матери». Тодороки Рей не появлялась на публике в течение многих лет. Теперь её сын утверждает, что финансовая зависимость от мужа и годы жестокого обращения вынудили её остаться в браке, что подтолкнуло её на немыслимое. «Я даже не знаю, есть ли официальная история о шраме Шото, но это была она. Она так ненавидит моего отца, что не может даже смотреть на сына, который выглядит так же, как он. Она психически больна, нестабильна, опасна для себя и других. Всё это его вина». Так почему он говорит об этом сейчас? «Мне надоело, когда его хвалят. Он этого не стоит, а его фанаты заслуживают большего, чем поклоняться такой мерзости, как он». Даби утверждает, что он давно закрылся, оставив семью и сделав карьеру в совершенно другом музыкальном жанре. Он имел посредственный успех как вокалист метал-группы Decay, с которой недавно расстался. Но факт того, что он выступает с обвинениями, наводит на мысль, что, возможно, он не совсем пережил это, как утверждает. Выбор металла в качестве его теперь предпочитаемого жанра, его дерзкое отношение, то, как он одевается, и его татуировки – всё это похоже на поздний бунт против всего, за что выступает его отец. Даби рассказал свою версию истории, теперь Тодороки Энджи должен рассказать свою. Но одно остаётся без сомнения, так это то, что семья Тодороки не так безупречна, как принято думать. Всё, на что мы можем надеяться, это на то, что Тодороки Энджи найдёт способ воссоединиться со своим потерянным сыном, и что они оба найдут утешение в прощении.

* * *

Хоть квартира Фуюми и недалеко, Шото на автобусе уезжает в общежитие. Сейчас он не хочет с ней разговаривать, как и с кем-либо в принципе. Он не хочет слышать, почему никто никогда ему ничего не говорит, почему они ведут себя так, будто его нужно держать в стороне от всего, что связано с его семьёй, как будто он даже не является её частью. Он не хочет рассказывать ей, как он себя чувствует, потому что этого он не знает сам. Изуку ждёт около его комнаты. Он сидит на полу, читая книгу, и на секунду Шото охватывает желание сбежать, но идти ему некуда. К тому же Изуку – единственный, кого он готов сейчас терпеть. — Ты не брал трубку, — произносит он, когда Шото начинает отпирать дверь, — ты читал… — Да, — он заходит внутрь, но оставляет дверь открытой. — Не знал, что твой брат в группе. — Я тоже, — он бросает ключи на стол и разувается. Изуку неловко чешет затылок, спиной упёршись в закрытую дверь, не смея подойти ближе. — Стой, что? Шото беспомощно пожимает плечами и пытается придумать ответ. Он знает, что Изуку ждёт, когда он что-то скажет, но возникает слишком много мыслей, чтобы понять их. Всё, что он чувствует – это ошеломляющий гнев, и он не знает, что с ним делать. — Просто… я испугался, что ты не увидишь статью, и не хотел, чтобы ты узнал это от кого-то из группы. Так что я ждал тебя на случай, если тебе нужно будет… поговорить. — Если бы я хотел поговорить, я бы это сделал. — Ты не знал, что он расскажет всё это в интервью? — Нет. Потому что мне никто ничего не говорит. Мне даже не сказали, что он мой брат. Я разговаривал с ним, будто с незнакомцем, обсуждал его с сестрой. Они все просто держали меня за идиота, не думая, что мне нужно рассказывать, что он мой брат. В смысле, конечно, если они не хотят, чтобы я был частью семьи, они мне тоже не нужны. — Ты что, не узнал его? — Он уехал, когда мне было десять, и даже тогда мы не… я был слишком занят репетициями. Он был занят всякими вещами, о которых мне никто не рассказывал, у нас не было ежедневных семейных обедов, я его почти не видел. А потом он вернулся с другим именем, с крашеными волосами и всеми этими татуировками. Конечно, я его не узнал. Хотя, наверное, стоило, я такой идиот. И он вернулся, чтобы просто рассказать всю историю нашей семьи, не спрашивая нас, хотя, может быть, он спросил Фуюми и Нацуо, я не знаю. Это не он ходит с этим шрамом, это не ему придётся жить с людьми, которые смогут найти всю историю, стоящую за этим шрамом, в интернете. Может, мне стоит радоваться, потому что он хотя бы не сказал им, что я гей, хотя мог бы, но… — он резко замолкает, медленно и слишком поздно понимая, что только что сказал. Изуку смотрит на него, и он отворачивается, скрещивая руки на груди и устремляет взгляд в стену. Внезапно в комнате виснет тишина. Все его ночные кошмары о том, что он случайно проболтается о своей тайне, сбывались. Он пытался найти оправдание, что сказать, чтобы это показалось недоразумением, но всё, что он может сделать, – это молча паниковать. — Знаешь, я же знал. Шото поднимает взгляд, но не может собраться с силами, чтобы обернуться. — Что? — Ну, ты странно себя вёл, и Ашидо сказала, что… — Вы двое меня обсуждали? — Это она говорила о тебе. Она сказала, что просто чувствует это, потому что она тоже лесбиянка, а ты... ладно, ты не захочешь знать. — Нет, теперь я хочу узнать, что она сказала. — Она сказала, что у тебя закрытая гей паника, и она такое уже видела. — Я не… — он останавливается, ибо это всё, по сути, было правдой, — на самом деле я не… — Имеешь в виду, что ты би? — Нет, просто… — он даже не уверен, хочет ли он говорить о своей ориентации или семье или о том, что его мать сожгла ему пол-лица, — может, я и гей. Что с того? — Да ничего. В смысле ты сам это сказал. Ничего страшного, это ничего не меняет. Шото делает глубокий вдох и поворачивается к нему лицом. — Спасибо, что зашёл. Думаю, я пойду спать. — Ты правда не хочешь... не знаю, попить чаю? — Да, я просто устал. Изуку кивает и мягко улыбается. — Ладно. Если что-то нужно будет – звони. Когда он ушёл, в комнате стало ужасно тихо. Он выключил телефон, без сил проверять, есть ли у него пропущенные звонки или непрочитанные сообщения. Вероятно, Изуку звонил ему, чтобы проверить, в порядке ли он, Фуюми звонила ему, потому что он убежал, Нацуо звонил, чтобы проверить, знает ли он об этом, а другие звонили, чтобы узнать, могут ли они участвовать в этом шоу. Он давно не чувствовал себя таким уязвимым.

* * *

— Я не знаю, где он, — Фуюми включает кофемашину, в глубине души надеясь, что она перебьёт голос с того конца телефона. — Вы общались? Ты об этом не говорила, — Энджи по-прежнему звучит требовательно, и она не может заставить себя проявить дипломатичность. — Слушай, это не твоё дело, разговаривала ли я с ним или нет. Думаешь, я бы позволила ему это сделать, если бы знала о его плане? Я не могу тебе никак помочь, я тоже не знаю, что делать, — лбом она прислоняется к холодильнику и прикрывает глаза. Время десять утра, и она почти не спала. Шото не вернулся домой прошлой ночью и не отвечает на звонки. Она слышит, как Нацуо шевелится в гостиной и искренне надеется, что он позволит ей мирно пережить этот разговор, ибо сил сражаться с обоими у неё точно не хватит. — Я не думаю, что ты понимаешь, насколько это серьёзно. Эта статья может… — Я понимаю, но ты не единственный, кого она затронула. Ты не можешь просить меня с этим разобраться только потому, что твои сыновья больше с тобой не разговаривают, — никогда она не позволяла себе общаться с отцом в таком тоне. Но у неё за висками пульсирует головная боль, и, если все уже винят её, она могла бы с таким же успехом ответить на гнев. — Тебе нужно приехать, и мы обсудим наши действия с моим агентом. — Я иду спать, ты делай, что хочешь. Я всё равно ничего не могу для тебя сейчас сделать, — ей требуются все её силы, чтобы положить трубку, не дожидаясь ответа. Возможно, она потом пожалеет об этом. Прямо сейчас ей всё равно. — Я с детства ждал, пока ты с ним так заговоришь. Она смотрит вперёд. В дверном проходе стоял Нацуо – она без понятия, как долго. — Вас с Тойей хватало. — Он этого заслужил, — он пожимает плечами. — Ты про моё отношение или про статью? — И то, и то. Она качает головой и разворачивается, беря кружку и насыпая в кофе слишком много сахара. — Возможно, но Шото нет. — Я не оправдываю поступок Тойи, но я и не удивлён. Это просто ещё одно решение из длинной череды вещей, которые он делал, чтобы нам жилось хуже. Сначала то, как он начал проецировать свой гнев на него на всех нас, потом он просто исчез, не говоря ни слова, на десять лет. — Не злись на него. — Да я и не злюсь. Возможно, я, наоборот, лучше всех его понимаю. Вы с Тойей всегда были полными противоположностями, Шото пошёл в маму. Может, если бы Тойя у нас не был бунтарём, я бы сам сбежал из дома, — он пожимает плечами и начинает разглядывать заметки на холодильнике. Хуже всего, что он прав. Они с Тойей всегда были похожи, Нацуо всегда хотел быть, как он. — Я не знаю, что делать, — произносит она, — я так устала пытаться. Может, он прав, и нашу семью уже ничего не спасёт. Я просто… кажется, у меня начинается мигрень. Пойду прилягу. — Тогда не пей кофе. — Заставь меня, — он снова прав, она это знает. Она просто не в настроении, чтобы ей кто-либо командовал, — и смотри за телефоном, вдруг Шото позвонит. — Хорошо. Она оставляет нетронутый кофе на тумбочке.

* * *

Он знает, что всё плохо, когда Мируко приносит ему кофе и молча садится рядом, дожидаясь, когда он проснётся. Его спина болит после ночи, проведённой на её диване. — Как у нас дела? — Очевидно, все обсуждают Тодороки и обвинения. Кто-то говорит, что нужно подождать, кто-то занимает его сторону, а кто-то – Даби. До сих пор не могу поверить, что он его сын. — Но? — Кто-то говорит о тебе, — она нерешительно достаёт телефон, — ты правда хочешь посмотреть? — В конце концов я это увижу в любом случае. Кто-то расплывчато сфотографировал Даби, целующего его на благотворительном вечере. Ястреб удивлён, как много новостных сайтов говорят о нем, они отчаянно пытались выяснить, с кем он встречается в течение многих лет, предполагая, что он может встречаться с Мируко даже после её каминг-аута. Со статьёй, вышедшей вчера вечером, он стал частью большой истории, и этого более чем достаточно, чтобы они набросились на него, как голодные волки. — Что ж, теперь хотя бы не нужно это скрывать. — Ты это планировал? Ястреб качает головой. — Мне кажется, Даби даже не думал о том, что делает. — Ты не зол на него? Ты должен… — Я выгнал его, — он пожимает плечами и отдаёт Мируко телефон, — не только из-за этого, просто… у него проблемы, и он явно не собирается разбираться с ними. У меня свои проблемы, я тоже не знаю, что с ними делать. Но не похоже, что он старается стать лучше. Думаю, ты была права. Я просто позволяю вещам случаться со мной, и, может, мне нужно это изменить. Так что вот, я проявил инициативу, расстался с парнем, с которым мы вроде даже не встречались. — И как ты себя чувствуешь? — она спрашивает с осторожностью. Ястреб пожимает плечами. Где-то в груди тупит непрошедшая боль. Ситуация кажется ненастоящей, и, возможно, больше всего он боится того, что снова отдалится от реальности, как перед гала-концертом. Кажется, это ещё не конец, кажется, у их отношений ещё есть шанс. Но то, что было у них с Даби никогда даже не напоминало отношения, и, возможно, пришло время это признать. Он знает, что будет скучать по Даби, как только его накроет осознание, ужасно, но это даже не его выбор, и это облегчает задачу. Даби не нужны отношения, он лишь стремится всё разрушить. — Что сейчас хочешь делать? Хочешь, поговорим об этом? — Не сейчас. — Ладно, тогда чем займёмся? Можем заказать что-нибудь и посмотреть фильм или пойти в бар, сходить в зоопарк, поиграть в настольную игру… — Если у тебя есть время, — он знает, что для него Мируко его найдёт, — я бы хотел вернуться в квартиру и прибраться. — Ты хочешь… прибраться? — Сейчас там чище, чем когда-либо, потому что, ты не поверишь, Даби обожает всё намывать. Но так будет проще. Хочу разобрать старые вещи. Не знаю, это звучит продуктивно. — Ладно, тогда договорились, — она встаёт, улыбаясь, — пойду приготовлю завтрак.

* * *

Однажды он был в квартире Тоги и до сих пор не уверен, сделало ли то, что он принял той ночью, всё страшнее, или это было страшно, несмотря на наркотики. Теперь, когда он видит это среди бела дня, он понимает, что она чертовски странная. — Давно не виделись, — говорит она, восседая на розовом кресле, которое выглядит так, будто она купила его у кучки диких енотов, и попивая чай из причудливой английской чашки, — с тех пор, как ты ушёл из группы. — Шигараки меня выгнал. — А нам он сказал, что ты сам ушёл. И где ты жил? Даби закатывает глаза. — У друга. А сейчас я с ним не живу. Я могу просто поспать у тебя на диване, пока не найду варианта получше или как? Она пожимает плечами. — Ладно, но тебе не повредило бы быть чуть подобрее. Так ты встречался с Ястребом? — И как, блять, эта идея попала тебе в голову? — он закидывает ноги на кофейный столик и откидывает голову, чтобы не смотреть на коллекцию старых фарфоровых кукол, занимающую всю противоположную стену. — Видела новости, как вы целуетесь. Так он тебя выгнал? Потому что ты не говорил, кто твой отец? Или потому, что он ненавидит твоего отца и теперь и тебя? Или потому, что ты разоблачил отца, а он на самом деле им восхищается? — Тебе нужно прекратить читать эти сплетни. Это мусор. — Да ладно тебе, посплетничай со мной. Я же даю у себя пожить. Он вздыхает. — Я встречался с ним, только чтобы привлечь больше внимания к статье. Теперь он мне больше не нужен. Довольна? — Так прозаично. — Да, добро пожаловать в реальный мир. У тебя есть кофе? — Я пью только чай. — Пиздец, — он встаёт, — я сам возьму. — Не трогай мой йогурт! Половину коридора её маленькой квартирки занимает огромный плюшевый мишка, и куда бы он ни перемещал его, он всегда сидит напротив одной из дверей. На кухне царит ужасный беспорядок, и, если бы это был не декабрь, он бы серьёзно подумал о том, чтобы спать под мостом. На подоконнике валяются банки со странной белой жидкостью, разлитой повсюду, и грязная посуда. — Это что, блять? — Я же сказала, не трогай мой йогурт, — она проходит за ним, — я экспериментирую с бактериями. — Какими бактериями? — Ты не хочешь знать. Просто не трогай. — На некоторых из них плесень. Я даже не знал, что она может быть такого цвета. Знаешь что, я не ступлю на эту кухню, — он заходит обратно в гостиную, потому что в тесном коридоре не хватает места для них обоих, — у тебя есть алкоголь? — Я не пью. — Я знаю, но у тебя есть? — Шигараки подарил мне бутылку джина на день рождения. Я его для уборки использую, хоть запах и ужасный. — Да, сойдёт, — он падает на диван. Не самый ужасный в его жизни, но без ножниц, свисающих с потолка, он мог бы и обойтись, — если эта хрень упадёт на меня ночью, я тебя засужу. — Это защита от фей. — Тога, что за хуйня? Он слышит её хихиканье. Когда она возвращается, она ставит на кофейный столик бутылку джина, без стакана. — Ты уверен, что не влюблён в Ястреба? — Пиздец.