Metal Chick

Без Даби в квартире по-странному пусто. Ястреб настежь открыл все окна, пытаясь выветрить его запах, но он всё ещё чувствовался в подушках на диване, на простынях, даже после стирки. Он находит футболку с повесившимся кроликом в корзине с грязным бельём и засовывает подальше в глубину шкафа, не решаясь выкинуть. — Люди часто что-то меняют после того, как расстаются, — Мируко складывает отсортированную им одежду в пакеты, — можешь перекрасить стены или сделать перестановку. — Кажется, уборка сойдёт. — Тут не так грязно, как я ожидала. — Потому что Даби прибирался, но я сам никогда это не делал, — недолго он смотрит, как она убирает одежду, и затем становится на колени рядом с кроватью. У него была дурная привычка засовывать под кровать неугодные ему вещи. Когда он вытаскивает всё, что там набито, он находит то, о чём даже не подозревал. Его скрипка – последнее, к чему он осмеливается прикоснуться. Футляр кажется знакомым. Если бы его скрипка действительно обладала личностью, не разозлилась бы она, что он бросил её так надолго? Или она была бы понимающей, как Мируко? На мгновение он позволяет пальцам бродить по чёрной коже – и наклейкам, прикрывающим царапины. — Последний раз, когда я попробовал сыграть, я не смог извлечь и ноты. Странно, ведь такого раньше не бывало. Даже когда я впервые взял в руки скрипку, вышло вполне прилично. — А ещё ты месяц был не в состоянии готовить, — Мируко садится перед ним, — сейчас тебе гораздо лучше. — Да, возможно, — он открывает футляр. Древесина знакомо лежит в руках и ласкает щеку. Мируко берет смычок, натягивает его и отдаёт ему. Разумеется, он отмечает отсутствие практики, но его пальцы встают на свои места, и кажется, что скрипка говорит ему, что она скучает по нему, по всем прекрасным воспоминаниям, пережитым вместе. Конечно, он всё ещё может играть. Было бы смешно думать, что он не сможет. Это единственное, что ему когда-либо казалось естественным. — Кончики пальцев будут болеть, — говорит он и смотрит на неё. Он прижимает скрипку к груди, как перед интервью или конкурсами, когда был ребёнком, — нужно выпустить новый альбом. Какой-нибудь мусор, просто ради денег и славы, раз уж обо мне все снова вспомнили. Песни, чтобы пережить разрыв, и все они об убийствах людей. Как думаешь, сколько вообще песен об убийствах? — «Песни для твоего первого свидания, но все они о горьком разрыве». — «Песни об убийствах, но все они глупые песни о любви». Она фыркает и встает. — Давай запишем его в коллаборации, чтобы я могла произвести впечатление на девушек. — Вся моя жизнь – это один большой фит с тобой. Она бросает в него одну из его старых рубашек. — Можешь не сомневаться.

* * *

Проснувшись, она слышит шум в гостиной. С её головной болью, хоть она и не прошла полностью, можно было справиться. С тихим стоном она садится в кровати, убирая волосы с лица. Ей не особо хочется вставать, но в кровати лучше не оставаться, она знает это по опыту. Шото сидит на диване, переключая каналы на телевизоре. Это необычно, ведь он предпочитает проводить время в одиночестве в своей комнате, потому что редко смотрит телевизор и потому что выглядит более сварливым, чем обычно. — Снаружи общежития меня ждали журналисты. — Директор позвонил мне и сказал, что мне лучше не выходить на работу, пока ситуация не успокоится, — она садится рядом с ним, подтягивая колени к груди. — Почему ты не сказала мне? Фуюми вздыхает и запрокидывает голову. — Он меня попросил. Я говорила ему, что это глупо, но боялась, что он снова сбежит, поэтому послушалась. Нам обязательно сейчас об этом говорить? — А когда ты хочешь, чтобы мы об этом говорили? Мне ещё десять лет подождать? — Это нечестно, и я не собираюсь сейчас этим заниматься, — она встаёт. — Погоди, ты о чём? — С меня хватит, — она выключает телевизор, не в силах перекрикивать его, — вам всем плевать, так почему я должна стараться что-то исправить? Хорошо, ты получишь то, чего всегда хотел, теперь мы будем жить каждый своей жизнью. Я имею в виду, ты вообще думал о том, чтобы сходить и посмотреть, как поживает мама? Сказал ли ей кто-нибудь? Бьюсь об заклад, нет. Тебе всё равно, так почему мне должно быть нет? — Фуюми… — У меня мигрени и мне нужно сходить к маме вечером, так что сейчас я пойду ещё посплю, — сейчас ей хочется быть как можно дальше ото всех на свете.

* * *

Он оставляет записку для Фуюми, натягивает капюшон куртки на лицо и выходит из квартиры. По-видимому, никто не знает, где они живут, потому что на улице нет журналистов, но он всё равно проходит в лечебное учреждение через служебный вход. Медсестра показывает ему дорогу, сочувственно кивая и не задавая вопросов. Вероятно, она прочитала статью. Каждый раз, когда он её навещает, кажется, что мама стала ещё старее. По-видимому, у неё хороший день, её движения медленные, но неторопливые, она встаёт, чтобы поприветствовать его. Она берет своё лицо обеими руками, и это кажется странным, хотя и не должно. — Шото, рада тебя видеть. — Фуюми купила тебе новые тапочки, — говорит он, потому что не знает, что ещё сказать. Их отношения были сложными с детства. Из-за того, что он годами не видел её, он никогда не знает, о чём с ней говорить. Он не знает, о чём говорить с большинством людей. — Это мило с её стороны. Но как ты? — Я… — он смотрит на неё, а затем отворачивается, вырываясь из её хватки. Он снимает пальто, просто чтобы дать повод увеличить расстояние между ними, — ты читала… — Статью? Да. Он смотрит вверх. Она по-прежнему спокойна, и он не уверен, может ли это его беспокоить. — Разве ты не злишься? — Это твоя история, которую ты должен рассказать, твой выбор, — она снова садится на диван, — вы можете сказать Тойе, что я хотела бы, чтобы он навещал, но я пойму, если он этого не хочет. — Я ничего не решал. Я даже не знал об этом, пока не вышла статья. Она поднимает брови. — Он не спрашивал тебя? — Он никого из нас не спрашивал. Хочешь чаю? Я сделаю чай, — он даже не знает, где она всё хранит, но это даёт ему возможность не смотреть на неё, открывая шкафы и ящики. Рей тяжело вздыхает. Он слышит, как она встаёт, но не смеет оборачиваться. — Позволь мне сделать это, присядь. Ты мой гость. — Ты не обязана. — Но я хочу. Садись, — она берёт чайник, когда он неохотно отодвигается, и на секунду колеблется, прежде чем включить его, — мне очень жаль, что Тойя это сделал. — Ты не виновата. — В каком-то смысле виновата, — она не спеша готовит чай, привязывает пакетик к ручке чашки, — Тойя никогда не думал ни о чём дважды. Легко увлекается, но часто не знает, что с собой делать. — Мне было бы всё равно, если бы он не рассказал им о… это было не его дело. — Нет, не его, — она осторожно несёт чашки к дивану, ставит их на журнальный столик и садится на стул напротив него, — в конце концов мне, наверное, следовало сделать больше, чтобы этого не случилось. — Теперь это не важно. Я уже ничего не поменяю. — Как ты… Как ты себя чувствуешь? Он пожимает плечами. Он не знает, как относиться к своим чувствам, и обычно не обращает на них внимания, либо тратит столько времени на размышления о них, что не может заставить себя сделать что-нибудь ещё. Прямо сейчас ему так много предстоит распутать, что он не знает, с чего начать. Статья. Тойя. Его ориентация. Его отец. Фуюми и Нацуо. Его мать. Единственные тёплые воспоминания, которые у него остались о ней, старые и расплывчатые, но он нежно их хранит. Были времена, когда он вообще не мог навестить свою мать, слишком увлечённый неразберихой, не зная, кого винить, не зная, бояться её или нет, не зная, как с ней обращаться. С тех пор видеть её было неловко, напряжённо, и он не знал, что сказать и какими должны быть нормальные отношения между матерью и сыном. Он видел Изуку со своей матерью, но мать Изуку так отличается от Рей, и он так отличается от Изуку. — Со мной всё будет хорошо, — говорит он в конце концов, потому что чувствует, что это именно то, что ей нужно услышать. — Но сейчас нет? — Я случайно сказал своему лучшему другу, что я гей, — изначально он не планировал рассказывать ей, но делает этот выбор прямо сейчас. Это кажется правильным, даже несмотря на то, что он почти задыхается от слов. Он не может на неё смотреть. — И он плохо отреагировал? — Нет, он… он, конечно, не против. У нас есть общие друзья-геи, я знал, что он это примет. — Тогда о чём ты беспокоишься? — Я думал, что просто никому не буду говорить, и всё будет хорошо, потому что ничего не изменится. Но я просто паниковал каждый раз, когда мне казалось, что кто-то заметил, и я не мог думать ни о чём другом. Но… я не хочу, чтобы он видел меня по-другому или мне казалось, что я что-то скрываю от него. — А ты бы чувствовал себя так на его месте? Он качает головой. — Пожалуйста, не говори Фуюми или Нацуо. — Конечно, нет. Он верит, что она этого не сделает, и, возможно, это первый шаг.

* * *

— И что теперь? — спрашивает Тога, ковыряя кубики льда крошечным зонтиком, который шёл к её напитку. На самом деле это не так, она специально его попросила. Потребовала. Если бы она получила отказ то, вероятно, бросилась бы с кулаками на бармена. — Мы только приехали. — Я имею в виду по жизни. Он пожимает плечами. В двадцать с лишним лет он достиг цели своей жизни и теперь не знает, что с собой делать. Он поделился своей историей, и, возможно, будут дополнительные интервью, с ним уже связались репортёры. Взрыв прогремел, и он не знает, что делать с обломками. — Можешь открыть бар, — говорит она. — Но я ненавижу людей. — Но ты много пьёшь. Он пожимает плечами. У него нет на это умного ответа. — Может, тебе стоит снова влюбиться. Есть тут кто-нибудь, кто тебе нравится? — Я не влюбляюсь, — он даёт сигнал бармену, он слишком трезв для этого. — Ты никогда не был влюблён? — Честно, что мне нужно сделать, чтобы ты заткнулась? — Я всё время влюбляюсь. Я даже однажды была влюблена в тебя, но это длилось недолго. Он почти подавился своим напитком. — Какого хрена, Тога? — Не волнуйся, это было давно. — Эй, ты можешь пойти и принести нам арахис с другого стола? — Только для тебя, — она улыбается и встаёт. Он качает головой и достаёт телефон. Есть пропущенные звонки с неизвестных номеров, сообщения с просьбами об интервью, но буквы уже сливаются вместе так, как ему нравится, потому что теперь он действительно находится на пути к настоящему опьянению. Ничего от Ястреба. Он пролистывает свои контакты (их не так уж и много), его палец наведён на имя Ястреба (он называл его Горячая Цыпочка, и он до сих пор находит это забавным). Он хочет удалить контакт со своего телефона, но вместо этого нажимает кнопку вызова. — Кому ты звонишь? — Тога спрашивает, когда возвращается, и в этот момент Ястреб отвечает на его проклятый телефон. — Сейчас три часа ночи, — говорит Ястреб, — надеюсь, у тебя есть действительно веская причина для звонка. — Что ты вообще творишь? Ты думаешь, что я здесь не беру в расчёт чьи-либо чувства, а сам просто выгнал меня и даже не проверил, есть ли мне, где переночевать. Тога смотрит на него широко раскрытыми глазами, и он встаёт, чтобы избежать её взгляда. — Чёрт, ты серьёзно сейчас? — Очень серьёзно, — идя, он придерживает стену. На лестнице, ведущей в туалет, музыка не такая громкая, поэтому он садится на ступеньку и еле удерживается от падения, но роняет телефон. — Блять, — бормочет он, и ему требуется несколько секунд, чтобы найти его, — ты ещё здесь? — Ты пьян? — спрашивает Ястреб на другом конце телефона. Его голос звучит устало, причём в нескольких смыслах. — Дело не во мне. — Я сейчас повешу трубку. — А что, если да? Тебя не волнует, благополучно ли я доберусь до дома? — Прощай, Даби. — Не смей… — стонет он, когда линия обрывается. Внутри его груди неприятное чувство, и он задумывается, сколько ещё ему нужно выпить, чтобы избавиться от него. — Что он сказал? — Тога, что за хуйня? Ты подслушивала? Она спрыгивает с лестницы, на этот раз возвышаясь над ним, потому что он сидит, а она стоит, а ему это не нравится. — Ты должен сказать ему, что любишь его и скучаешь. — Я определённо не собираюсь этого делать. Дай мне свой телефон. — Зачем? — Твой номер у него не определится. Давай. — Я могу позвонить ему и сказать, что ты потерял сознание и ему нужно тебя забрать. Мгновение он просто моргает, глядя на неё. Что-то в плане Тоги звучит изначально неправильно, но он не может заставить себя волноваться. Он не хочет признаваться, что нервничает, когда Тога прижимает телефон к уху, но на самом деле это так, и это его беспокоит. — О, привет, — наконец щебечет она, — это Ястреб? Я здесь с Даби, но он очень пьян, и ему нужно, чтобы ты его забрал. О нет, я не могу ему этого сказать, он... да, хорошо. Даби, он говорит, что ему плевать на твою жалкую задницу. Даби стонет и хватает телефон у Тоги. — Тебе же нравилась моя жалкая задница, когда я трахал тебя. На другом конце провода Ястреб вздыхает. Даби пытается не обращать внимания на хихикающую перед ним Тогу. — Обратись за помощью. — Я чертовски в порядке. Мне не нужна помощь. — Ты так же далёк от порядка, как и я от того, чтобы забрать тебя прямо сейчас, — он вешает трубку, прежде чем Даби успевает что-то сказать. — И что ты планируешь делать? — спрашивает Тога, её глаза сияют. — Выпить ещё.

* * *

Даби просыпается с пульсирующей головной болью, и лицо Тоги прямо перед ним смотрит на него сверху вниз. — Вот блять, — стонет он и отталкивает её, — это страшно. — Ты столько интересного болтал, когда был пьян, — говорит она, — ты сказал, что влюблён в Ястреба и скучаешь по нему. — Ты это выдумываешь, — он садится. Его головная боль от этого не улучшается. Она ухмыляется. — Я? — Да, потому что я не влюблён в него, — он действительно надеется, что не сказал ничего из этого. От любви он открестился давно. В любом случае он не подходит Ястребу, — у тебя есть вода, которая не касалась этого странного йогурта? — Вода из-под крана. Кстати, за дверью тебя ещё кто-то ждёт. Он смотрит вверх. — Подожди, кто? — Сказал, что твой брат. Он красивый, познакомь нас. — Лучше убери свои жуткие руки от Шото, — он вздыхает. По крайней мере, он может использовать своё похмелье как оправдание, если это необходимо, — хорошо, впусти его внутрь. — Могу я остаться? — Конечно нет, — он потирает виски, затем встаёт, чтобы открыть окно. В гостиной пахнет одной из ароматических свечей Тоги, ужасно сладко, и от этого его тошнит, — блять, Тога, твои ёбаные ножницы упали! Они могли зарезать меня! — Это немного странно. Это не голос Шото, и какое-то мгновение он действительно не может узнать его. Он оборачивается. Нацуо перерос его, когда ему было четырнадцать, но теперь ясно, что он унаследовал широкое телосложение их отца. Даби всегда был худым, долговязым, скорее склонившимся к материнской стороне, а Энджи и Нацуо, будучи на голову выше его, всегда заставляли его чувствовать себя маленьким, хоть он таким и не был. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Навещаю тебя. В конце концов, я единственный, кого ты ещё не видел, — Нацуо пожимает плечами, но в его голосе есть что-то горькое, обычно предназначенное для их отца. Он садится на диван, и Даби видит, как Тога заглядывает в комнату из кухни, поэтому он закрывает дверь. — Я не планировал никого видеть. Это просто произошло, и потом они не оставляли меня в покое. — Так ты просто планировал сбросить эту бомбу, а затем снова исчезнуть, не поговорив ни с кем из нас? — Зачем ты вообще здесь, если пришёл меня ругать? Он садится в кресло Тоги. Ткань колючая и пахнет лавандой. Разговор с Нацуо кажется более странным, чем воссоединение с другими. Между ними всегда было странное сходство, очень непохожее на его отношения с Фуюми и Шото. Может быть, так как после того, как ему пришлось отказаться от классической музыки, он начал бунтовать против своего отца, как и Нацуо, или, может быть, потому что они оба просто были похожи во всех отношениях. — Я, наверное, единственный из нас, кто не хочет тебя ругать. Я не злюсь на тебя, но Шото имеет на это полное право. Даби стонет. — Ну, поехали. — В смысле, честно, что ты собираешься делать сейчас? Он пожимает плечами. — Мне всё равно. — Ладно, но как ты собираешься помириться с Фуюми и Шото? Куда всё это ведёт? — Я никогда не собирался ни с кем мириться. Я даже не хотел связываться с ними. — Почему? Он запрокидывает голову. Ножницы над ним угрожающе покачиваются, и сейчас он почти желает, чтобы они упали. — Я ушёл. Нацуо вздыхает. — Знаешь, это то же самое, что всегда в некотором роде беспокоило меня в Фуюми. Думаю, вы действительно близнецы. Даби смотрит вверх. — Она совсем не похожа на меня, что ты имеешь в виду? — Ошибка, которую вы оба делаете, состоит в том, что вас бросает в крайности. Фуюми хочет исправить всю семью и никого не оставить в стороне, ты обижаешься на нашего отца, а вместе с ним и на всех остальных. Но на самом деле есть золотая середина, Фуюми не нужно пытаться вписать всех в общую картину, а ты можешь просто разорвать связи с нашим отцом и по-прежнему оставаться частью семьи с остальными. Нет причин чинить каждую деталь, даже если она не работает, и нет причин выбрасывать весь механизм, если сломалась только часть. Никто не просит тебя простить его. Шото тоже не простил его, и я не простил. — Ты делаешь это проще, чем есть на самом деле. — Может быть, потому что это действительно так просто. — Да что ты знаешь? — Я твой брат, а он... — Делал с тобой то же самое? Ну, знаешь, что, нет. Он понял, что у тебя недостаточно таланта, а затем забил на тебя, как и на Фуюми. — Ага, и ты думаешь, мне не было больно? Или что меня не волнует, что он сделал с тобой и Шото? — он кажется спокойным, и Даби не может понять, как он может говорить о таком, чтобы его грудь не жгла горячая ярость. — Я беспокоюсь о тебе. — Избавь меня от этой чуши. — Фуюми тоже волнуется, и она пытается. — Он встаёт, — знаешь, когда ты закончишь сжигать мосты, чтобы никто не приблизился к тебе… может быть, позвони мне. — Не буду, — говорит Даби, и он серьёзно. Он знает, что Нацуо ему не верит, и, возможно, он завидует этой наивности.

* * *

— Ты снова играешь? — спрашивает Тогата, когда видит футляр для скрипки в руках Ястреба. Его голос – хриплый шёпот, который трудно понять. — Может, я никогда и не переставал, кто знает? Мы практически женаты, мне так легко от неё не избавиться. — Он позволяет себе упасть на диван, держа футляр для скрипки на коленях. — Ты хорошо выглядишь, — говорит Хадо, — разрыв тебе к лицу. — Это не разрыв, — он играет с ручкой, чтобы не смотреть на неё, — мы не встречались. — Прими комплимент, — Мируко садится рядом с ним и взъерошивает ему волосы, — ты отлично выглядишь. — Вчера я прочитал статью, в которой писали, что я определённо наркоман, потому что выгляжу плохо, как никогда. — Я никогда не читал статей о себе, — говорит Шинсо. Он сидит на диване рядом с Амаджики, его шарф закрывает половину лица. Ястреб не знает, модно ли это, или он простудился, — люди слишком беспокоятся о том, что о них думают другие. — Если я их не читаю, я просто зацикливаюсь на этом, потому что знаю, что они есть, — Ястреб откидывается назад, потянувшись за кофе. Какими бы хорошими ни были апартаменты Тогаты и Амаджики, он больше никогда не будет здесь пить кофе, потому что это худшее, что он когда-либо пробовал, — прямо сейчас есть три основные варианта моих предполагаемых отношений с Даби. Одни говорят, что мой конфликт с Тодороки Энджи был его частью плана всё время, другие говорят, что я белый рыцарь, который теперь помогает ему пережить его дерьмовое детство, а кто-то пишет, что я расстался с ним из-за статьи, общественный имидж и так далее. — А что из этого правда? — спрашивает Хадо, наклоняясь вперёд, чтобы не пропустить ни слова. — Что я никогда с ним не встречался. — Итак, Нацуо сказал, что его брат – идиот-саботажник, и что вы двое, вероятно, подошли к отношениям настолько близко, насколько это возможно. — Она закручивает один из своих локонов вокруг пальца, что она делает только тогда, когда болтает с Нацуо или говорит о нем. — Кроме того, эта статья может стоить их отцу работы. Некоторые из его концертов были отменены. — Мне жаль семью, — говорит Тогата, — мы можем чем-нибудь им помочь? Ястреб фыркает. — Я не думаю, что есть способ помочь Даби. — Это в тебе говорит разрыв или ты сам? — спрашивает Мируко. — Это просто правда, — он ставит кофе и встаёт, оставив скрипку на диване, — я пойду принесу себе стакан воды. Мируко выжидает минуту, прежде чем последовать за ним на кухню. Она прислоняется к дверному косяку, закидывает волосы через плечо и пробегает сквозь них пальцами. — Как ты? — негромко спрашивает она. — Как часто ты собираешься меня об этом спрашивать? — Ты давно не был в обществе, по крайней мере, не выглядя совершенно несчастным. Он пожимает плечами, открывая шкафы, чтобы найти стакан. Он находит только кофейную кружку. — Всё в порядке, — говорит он. Он ещё не думал об этом, но она права. Он действительно не знает, что заставило его так быстро поправиться. Может, это назло, но, может быть, ему просто нужно было что-то, что подтолкнуло его снова взять на себя свободу действий. Может быть, ему уже какое-то время назад стало лучше, но он просто так привык быть несчастным, что этого не замечал. Может быть, он всё ещё скучает по Даби, хотя знает, что не может уступить, потому что он недостаточно здоров, чтобы рискнуть, что Даби снова потянет его за собой. Мируко подходит ближе и обнимает его сзади, сжимая так сильно, что он кряхтит. — Я рада, что тебе лучше. — Нет, если ты меня задушишь, — он всё ещё фыркает, а она смеётся ему в шею. — Любовь жестока. — Я тебе дам жестокую любовь, просто смотри на меня. — Ага? Ну давай. При желании я тебя из окна выброшу. — Хотел бы я на это посмотреть. Она смеётся и сжимает его в последний раз, прежде чем отпустить. — Не сейчас, мы здесь гости. Когда они возвращаются, у Амаджики на коленях лежит гитара. Он играет мягкую мелодию, которая напоминает Ястребу о Даби, и что-то внутри него сжимается. — Я всегда говорил, что он нам нужен как второй гитарист, — говорит Шинсо, — Ястреб, вы случайно не знаете хорошего басиста? — А нового солиста? — Тогата добавляет. Амаджики смотрит на него, и Хадо кладёт руку ему на плечо, но улыбается, — не грусти, может быть, новый певец будет даже лучше меня. — Всё будет по-другому, — говорит Амаджики. — Это не плохо. Сделаете что-нибудь новое, что-нибудь даже лучше.