Metal Chick

Они планировали справить Рождество с Лемиллионом, но Хадо захотела привести Нацуо, Нацуо захотел привести Фуюми и Шото, друзья Шото не захотели отпускать его одного, Тогата вообще оказался всеобщим другом, и внезапно всё превратилось в полномасштабную рождественскую вечеринку, с упором на последнее слово. Ястреб вцепился в свой стакан. На кухне куда меньше людей, чем в остальной квартире, и он всё больше осознает, как сильно социальные ситуации заставляют его нервничать и как он всегда цепляется за вещи, за которые можно держаться. Но сейчас всё по-другому. Он знает всех здесь, Мируко парит над ним, будто она может сделать что-нибудь, чтобы всё не пошло по одному месту. Он чувствует себя более расслабленным, чем когда-либо на каком-либо мероприятии, а он даже не пил. — Ты уверен, что всё в порядке? — спрашивает Мируко, положив руку ему на плечо. — Ты спрашивала меня об этом буквально пять минут назад. — Я просто проверяю. Он улыбается ей: — Не переживай так сильно, я в норме.

* * *

Даби не сказал бы, что ненавидит Тогу. Но если когда-то и должен наступить конец его терпению, то в Рождество. Даже особо не стараясь, он никогда не проводил его в одиночестве, даже после того, как ушёл из дома. Он всегда знал кого-нибудь, его всегда звали на вечеринки, он всегда находил, у кого остаться на праздники. Сейчас же он шатается по улице, не зная, чем себя занять. Прошло ещё несколько интервью, вышли статьи. Он рассказывал им всё, что они хотели. Всё больше красочных деталей про всё насилие, но чувство бесконечного истощения и усталости больше не исчезало, он старался придерживаться своей собственной истории и не вдаваться в подробности о своих братьях и сестре. Энджи пока не делал публичных заявлений, но сделал попытку связаться, предлагал поговорить обо всём, что Даби проигнорировал. Его поступок был не для того, чтобы примириться с отцом, он сделал это для его уничтожения. Ему скучно. Ему было скучно все последние недели, и он не думает, что что-то поменяется. Это был тот отвратительный вид скуки, который лишает его не только сил вставать и принимать душ, но и радости от практически чего угодно. Вещи, которые когда-то ему нравились, одну за другой забирал у него отец, не давая ничего взамен. И впервые в жизни Даби видит конец своему плану. Через несколько месяцев карьера Энджи закончится. Через несколько месяцев СМИ потеряют интерес и перейдут к новым скандалам. Даби нет ещё и тридцати. Последние недели он не знал, что делать с собой, живя от интервью до интервью, убивая время между ними, смотря телевизор и напиваясь чаще, чем следовало бы. Впереди у него ещё пятьдесят лет, пятьдесят сочельников, и он уже устал. Впервые его пугает будущее.

* * *

— Выглядишь хорошо, — говорит Нацуо, — лучше, чем в прошлый раз. Нашёл себе кого-то? — Это слишком лично, не отвечай, — Фуюми легонько пинает брата перед тем, как посмотреть на Ястреба. Он и вправду выглядит лучше, здоровее. В его глазах появился блеск, которого раньше не было, он кажется спокойным. В глубине души она надеется, что он никого не нашёл – она слишком переживает за Тойю, — как ты? Ястреб пожимает плечами, крутя стакан в руках. — Меня прозвали гей-иконой года, а затем разгорелись жаркие споры, потому что кто-то сказал, что я би, потому что раньше встречался с Мируко. — Стоп, вы что, встречались? — спрашивает Нацуо. — Она же лесбиянка. А почему музыка такая громкая? — Ястреб прислоняется к стене. Фуюми не знает, кому принадлежит эта набитая людьми квартира, и хотела бы провести сочельник дома. — Не знаю, но могу попросить Хадо поубавить, — Нацуо быстро разворачивается, чтобы уйти. Он использует каждый шанс быть рядом с ней, и Фуюми не знает, как с этим справиться. Она не хочет казаться безразличной, но она также не хочет быть навязчивой. — Ну… как вы? Я имею в виду всё произошедшее, — Ястреб понижает голос и наклоняется ближе. Она пожимает плечами. Она не знает, что сказать и как к этому относиться. — Это был хаос. Отец извинился и сказал, что хочет наверстать упущенное, но Нацуо и Шото не уверены, хотят ли они этого, и я просто жду, когда они решат, что делать дальше, как всегда, — её голос звучит горьче, чем она хотела бы, — как бы то ни было, Тойя просто исчез, но и я не делала попыток связаться. — Он один раз позвонил мне. Был в стельку пьян. — И что он хотел? — Не знаю. Я не уверен, что он вообще это помнит. Но что ты думаешь про всё это? — Знаешь, ты первый, кто меня спросил, — коридор, в котором они стоят, внезапно кажется слишком узким, — я уже не знаю, что мы за семья, и стоит ли пытаться что-либо исправить, ведь мне единственной не всё равно. — Думаю, твоим братьям не всё равно на тебя. — Ну, двум из них. — Даби плевать даже на самого себя, — Ястреб на мгновение смотрит в стакан, и Фуюми понимает, что нашёл в нём Даби. Он нечто большее, чем нервный человек, которым он себя обычно преподносит, — я хотел написать ему, но ему сначала нужно разобраться с самим собой. Здесь я ему не помощник. Но, может, ты сможешь помочь ему, когда он будет готов. — Ты говоришь так, будто я могу ему отказать. — Знаешь, я правда не знаю никого из вас достаточно хорошо, но я не думаю, что ваша семья могла бы существовать без тебя. Ты делаешь для неё больше, чем думаешь, и больше, чем они знают. — Плохо ли это, если я не знаю, стоит ли это того? — Я решил ещё много лет назад не пытаться налаживать отношения с матерью, так что нет, я не скажу тебе, что это плохо. Но в вашем случае, думаю, оно того стоит. Она кивает, но не может посмотреть на него: — Знаешь, мне нужно на секунду выйти подышать свежим воздухом, — говорит она и оборачивается. Прежде чем выйти на балкон, она вытаскивает телефон, проводя пальцем над номером Тойи.

* * *

— Чего, блять? Я не хочу быть на вашей идиотской фотке, — плюёт Бакуго, — быстро убрали от меня. — Это рождественское квир-селфи для моей инсты. Ну давай, я на пути к становлению интернет-знаменитостью, голосом нашего поколения. Ашидо принесла радужный флаг на вечеринку, и всё это кажется таким большим усилием, что, если бы у Шото были какие-либо социальные сети, он бы удалил их прямо сейчас. — Ну давай, почему нет? — Киришима обнимает Бакуго за плечи, каким-то чудом это сходит ему с рук, — ради меня, — он целует его в щеку, и каким-то чудом и это сходит ему с рук. — Я могу вас сфотографировать, — искренность слов Урараки трогает. — Может, и Ястреба позовём? — спрашивает Ашидо, смотря на Шото, от чего тот на секунду пугается, — он же здесь, и он твой учитель. Он не брал уроки фортепиано с тех пор, как вышла статья, и он знает, что, вероятно, несправедливо обвинять Ястреба, но ему трудно не делать этого. — Наверное, тебе стоит попросить его самой. Ашидо кивает, и то, что она больше не пристаёт к нему по этому поводу, вероятно, говорит за неё. — Хорошо. А ты иди и попроси Бакуго, потому что без него я фотографию не хочу. — Сейчас стану гетеро тебе назло, — рычит он, и Киришима притягивает его ближе, что чудесным образом смягчает его сердитый взгляд. — Вы же и раньше фотографировались с Киришимой, — говорит Изуку, — не то чтобы никто не знает. — Показывать всем, что мой парень лучше того, с кем вы, идиоты, встречаетесь. Дело не в ориентации, а в том, что всё это невероятно тупо. — Он такой милый сегодня, — улыбается Киришима, обнимая его так крепко, что Шото начинает беспокоиться о способности Бакуго дышать. — А ты больше не пьёшь. Ашидо возвращается с Ястребом и Мируко. Ястреб неловко избегает его взгляда, и Шото не знает, как к этому относиться. Она чуть не упала, когда забиралась на обеденный стол, её ноги еле находили место между закусками и напитками. — Эй, народ, — кричит она, маша над головой флагом. Бакуго громко стонет, — если вы идентифицируете себя как Л - Г - Б - Т - К - И - А в любом виде или форме, присоединяйтесь ко мне в очень важном социальном проекте прямо сейчас! — Дай мне свой телефон, чтобы я его разъебал, — кричит на неё Бакуго. — Прекрати работать против нашего движения, ты, гомофоб! — Как ты меня назвал? — Бакуго агрессивно указывает на Киришиму. Тогата пробирается с ними сквозь толпу, ведя за собой Амаджики. Он что-то говорит, но его голос тонет в толпе. — Мы здесь из-за фотографии, — наконец говорит Амаджики. Ашидо слезает со стола, начиная расставлять людей. Рядом с Шото Изуку нервно возится с рукавами своей толстовки, глядя на группу, скапливающуюся вокруг Ашидо. Внезапно всё становится на свои места, собираясь вместе, чтобы сформировать большую картину, которая несёт такой смысл, что он задумывается, как он не понял раньше. Шинсо подходит ближе и присоединяется к группе. Он смотрит на Шото, и внезапно по его спине пробегает горячая дрожь. Он встаёт между Ашидо и Бакуго, который всё ещё говорит, что не хочет быть там. Изуку глубоко вздыхает, и его тело дёргается, будто оно хочет удержать его, но затем он делает шаг вперёд и присоединяется к группе. Шото молча наблюдает, а затем следует за ним. Ашидо смотрит на него и открывает рот, чтобы что-то сказать, но Бакуго говорит быстрее: — Что, ты не знала? — огрызается он, — тогда ты единственная, давай покончим с этим. Сердце Шото вот-вот выскочит из груди. Кто-то даёт ему держать уголок флага, и он чувствует, что его тошнит. Чья-то рука останавливается на его плече, и когда он поднимает взгляд, рядом с ним стоит Ястреб. Он смотрит на него извиняющимся взглядом, или, по крайней мере, Шото этого бы хотелось. Он кивает и поворачивает голову. Урарака улыбается ему, делая снимок.

* * *

Нет ничего печальнее, чем в одиночестве сидеть в ресторане в канун Рождества, поэтому он остаётся снаружи. Даже для него слишком холодно, чтобы не двигаться, поэтому он всё бродит по городу. Когда его телефон жужжит, он почти не замечает этого, но жёсткими пальцами вынимает его из кармана. — Что? — Привет, — осторожно произносит Фуюми на другом конце телефона. Он жалеет, что не проверил, кто звонит, он жалеет, что на неё огрызнулся. Может быть, разница между тогда и сейчас в том, что сейчас он всё время боится, что она может его бросить. Легче оттолкнуть её первым, и он чуть не вешает трубку, прежде чем она успеет спросить, — ты сейчас занят? — Не то чтобы. — А ты занят сегодня вечером? — У меня нет планов. Не любитель Рождества, — ему всегда нравились рождественские огни. Его отец давал концерты на протяжении всех праздников, и его дети должны были приходить и вести себя хорошо. У него не так много теплых воспоминаний о каникулах. — Я на вечеринке и почти никого здесь не знаю. Нацуо потащил меня с собой, я почти уверена, что он встречается с Хадо, но не об этом сейчас, Шото тоже здесь, но он привел друзей, Ястреб тоже здесь, но... в любом случае. Просто хотела спросить, как у тебя дела. — Великолепно. Никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо. — Знаешь, ты не обязан отвечать. Промолчать лучше, чем врать мне. — Я в порядке. Не беспокойся обо мне. — Не хочешь приехать? Он фыркает: — Разве ты не думаешь, что я буду там персоной нон грата? — Я разберусь с этим. Не стоит быть на Рождество в одиночестве. Это плохая идея, но прямо сейчас он морозит свою задницу, пытаясь сбежать от Тоги хоть на одну ночь, и у него заканчиваются причины, почему Нацуо не прав. Он вздыхает. — Куда мне ехать? Он идёт до квартиры пешком, вместо того чтобы сесть на автобус, потому что так у него больше времени, чтобы придумать, что он скажет, когда встретит её. Однако это не помогает, потому что, оказавшись там, он не только больше не чувствует своих ног, но и всё ещё не знает, что сказать. Фуюми сидит на лестнице перед квартирой с бокалом вина в одной руке и телефоном в другой. Она поднимает глаза, когда видит его, и он не может прочитать выражение её лица. — Долго же ты добирался. — Я шёл пешком. — Почему? — Не было денег на автобус. — Сейчас сочельник, водитель автобуса наверняка подбросил бы тебя бесплатно. — С таким внешним видом? Она вздыхает и встает. На ней бледно-лиловый свитер, это определенно не её цвет, но пуговицы блестят золотом, и, вероятно, поэтому она купила его. Она всегда любила такие детали. — Как ты? Он пожимает плечами: — А как ты? — О, теперь тебе не всё равно. — Я могу уйти, если ты хочешь. — Что, ты можешь просто вбросить эту статью, а я даже этого не могу сказать? Он закатывает глаза. Наверное, она права, но он этого не признает. — Так мы идём внутрь или как? Она оборачивается, открывая дверь в квартиру. Внутри шумно и многолюдно, пахнет корицей и яблочным сидром. Это не те вечеринки, на которые он обычно ходит. Никто не пьян, все в своем уме, никто не курит внутри, люди носят рождественские свитера, и это настолько по-домашнему, комфортно и дружелюбно, что он чувствует, что ему здесь не место. — Я пойду возьму выпить, — говорит она, — жди здесь. Он её не ждёт. В квартире есть небольшой балкон, и никто не останавливает его, когда он выходит на улицу, но он чувствует на себе их взгляды. Раньше его это не беспокоило, но раньше в том, что он делал, была философия, сообщение, которое он просто ждал, чтобы высказать, а теперь он даже не знает, что он здесь делает. Он едва выходит на улицу и успевает закурить, прежде чем дверь открывается и кто-то присоединяется к нему на балконе. — Ты же знаешь, что однажды это убьёт тебя? Он прикладывает все усилия, чтобы не обернуться слишком быстро. Ястреб прислоняется к теперь уже закрытой балконной двери. Волосы у него растрепанные, но не как обычно, в постели, а нарочно. Он выглядит лучше, чем помнит Даби, меньше похож на испуганного цыпленка, больше на ястреба, наблюдающего за своей добычей. — Но не сегодня, — наконец отвечает Даби, — Фуюми попросила меня приехать. — Да, она сказала мне. Как ты? — Почему все спрашивают об этом? — он оборачивается и смотрит на пустую улицу, — я в охуенном порядке. Между ними наступает ужасная тишина, и он начинает болезненно осознавать разницу между тем, что он хочет, и тем, что он готов сделать для этого. Может быть, он знает всё, что ему нужно сказать, но если это кажется ложью, будет ли это вообще правильным? — Ты и правда наворотил дел, — наконец произносит Ястреб, но его голос звучит спокойно, — почему ты не сказал им? — Это не так просто. — Разве не было другого пути? Уверен, они бы тебя поддержали, помогли получить желаемое. В смысле, что ты вообще хочешь? Дело же не только в том, чтобы испортить репутацию твоего отца. — Почему не в этом? — Потому что ты выглядишь несчастнее, чем когда-либо. — Я в охуенном порядке. — Я всё ещё не верю тебе. — Мне нужна была месть. — Зачем? — Потому что больше у меня ничего не было, — он выпускает сигаретный дым в прохладный ночной воздух. Его рука дрожит, — он забрал у меня всё, поэтому мне пришлось уничтожить единственное, что для него что-то значило. — Но он не забрал у тебя братьев и сестру. — А тебе откуда знать? Фуюми не рассказала тебе, что я ушёл, потому что она сказала мне? Что она начала винить во всем меня, а не его? Если ему удалось сломать её, то же он бы сделал с Нацуо и Шото. Так что я ушёл. В конце концов я бы их потерял. Может, они даже правы и мне лучше без них, как и им лучше без меня. Может быть, я действительно виноват во всем, может быть, я действительно никогда не был достаточно хорошим человеком, но тогда мне даже не нужно пытаться быть хорошим братом. Рука, лежащая на его плече, тяжёлая и тёплая. В прикосновении что-то странно успокаивающее, но при этом сбивающее дыхание. Это длится недолго, но Ястреб стоит рядом с ним, его предплечья опираются на перила балкона. — Знаешь, я вырос с отцом, который сидел всё моё детство, и с матерью-алкоголичкой, у которой появилась куча мужчин, когда он ушёл. До сих пор я не знаю, брала ли она деньги за секс с ними или нет. Она злилась на меня, когда была пьяна, и её парни часто лупили меня, если я был недостаточно тихим. Однажды она толкнула меня в журнальный столик и выбила зуб. Я не хочу ныть тебе, чтобы ты меня жалел, но я понимаю, на что это может быть похоже. Наверное, не как у тебя, но у меня тоже не было счастливой семьи. Мне потребовались годы, чтобы проработать это, и я всё ещё не закончил. Она по-прежнему звонит мне, и я чувствую себя виноватым, когда не отвечаю на звонки, но я знаю, что если бы я ответил, то был бы несчастен в течение нескольких дней, если не недель. Я знаю, что она принесёт лишь боль. — Что ты пытаешься сказать? — Честно, я не думаю, что ты даже удалённо начал работать над своей огромной грудой проблем. Ты всё ещё думаешь, что недостаточно хорош, поэтому сам себя саботируешь. Ну, по крайней мере, это твой выбор. — Знаешь, Нацуо сказал нечто похожее. — Может, потому что мы правы. Но знаешь, у меня есть Мируко. Не знаю, что бы я без неё делал. Теперь она моя семья, и без неё я был бы один. И у тебя есть двое братьев и сестра, которые действительно заботятся о тебе и которые простят тебя даже сейчас. — А ты? — он спрашивает, не особо задумываясь, и сразу же жалеет об этом. — Я не злюсь на тебя, но то, что между нами было, и близко не стояло рядом с настоящими отношениями, не так ли? Я чувствую, ты для меня почти чужой человек. Ты никогда не открывался мне, и просто толкал, а я следовал твоему примеру. Но я и позволял тебе это делать, не знаю, вырвался бы я из этого, если бы ты не довёл меня до предела. Я не жалею об этом, но так дальше продолжаться не может. Это губит нас обоих. — Что, если бы всё изменилось? — Сперва мы оба должны решить наши собственные проблемы. Он смотрит вверх. Взгляд Ястреба остановился на нем, мягкий и пробуждающий тепло в его груди, он не позволял себе чувствовать его очень долгое время. Он наклоняется вперёд, лишь слегка наклоняя голову, как перед тем, как поцеловать его, будто сначала прося разрешения, но прежде, чем Даби успевает среагировать, он отстраняется. — Думаю, тебе следует поговорить с ними, — произносит он, и когда он поворачивается, чтобы потянуться к двери, Даби видит, что Фуюми, Нацуо и Шото стоят внутри и наблюдают за ними. — Ну, если они ничего не могут с собой поделать. Ястреб улыбается ему. Очень тихо, очень мягко и очень грустно. — Береги себя, — говорит он перед тем, как уйти с балкона. Это больнее, чем когда он его выгнал. Он думал, что со временем боль утихнет, но на этот раз это больнее. Ястреб закрывает за собой дверь, и через окно Даби видно, как он разговаривает со его братьями, но недолго. Он наблюдает, как Ястреб исчезает в толпе, даже когда Нацуо уже выходит наружу, и он больше не может его видеть, когда Шото нерешительно закрывает за собой дверь. Фуюми скрещивает руки на груди и прислоняется к двери. Шото стоит рядом с ней, зарываясь руками в карманы джинсов, а Нацуо прислоняется к перилам рядом с Даби. — Ну ничего себе. Растяните тут баннер, и это превратится в интервенцию. — Ты всегда так себя ведёшь? — спрашивает Фуюми. — А ты? Нацуо вздыхает. — Ребята, да ладно вам. Разве мы здесь не для того, чтобы разрешить драку и не допустить новой? — Значит ли это, что должны молчать о том, что нас беспокоит? — спрашивает Шото. — Потому что на самом деле меня очень много чего беспокоит. Например, что Тойя никогда не говорил мне, кто он такой, или что он рассказал мою историю всему миру, даже не спросив меня. Или что вы двое никогда не рассказываете мне ни о чем и держите меня в стороне, будто я не часть семьи. — Что ж, наслаждайся этим, потому что все всегда винят меня во всем, — рычит Фуюми, — я единственная, кто пытается что-то исправить, и люди обвиняют меня, если кто-то ошибается. Я даже не понимаю, зачем мне вообще париться. Давайте каждый просто пойдёт своей дорогой. Нацуо вздыхает. — Да ладно, ты не это хочешь сказать. — Именно это. — Нет, — произносит Даби, — ты позвонила мне. Это не значит, что у вас нет права жаловаться. И, Шото, я не сказал тебе, потому что я не планировал оставаться, в этом не было никакого смысла. Фуюми не сказала тебе, потому что я попросил этого не делать, а эти двое тебе нихера не говорят, потому что ты наш младший братик. Я катал тебя на спине, когда ты был ещё в подгузниках. Фуюми учила тебя ходить. Они нихера не говорят, потому что защищают тебя и потому что никогда не увидят в тебе взрослого. Нацуо смотрит на Даби, и в его взгляде есть что-то мягкое, чего он раньше не замечал. Он поворачивается к Шото. — Мне жаль, что так получилось. Мы этого не хотели. Конечно, ты часть семьи. Шото кивает и тянет рукава. — Хорошо. Спасибо. — И мне жаль, что мы принимали тебя как должное, Фуюми, — говорит Нацуо, — я не понимал, как ты себя чувствуешь. Но ты столько делаешь для нас, что мы должны чаще показывать тебе, насколько мы это ценим. Без тебя у нас не было бы даже семьи. Мы все занимались бы своими делами и были бы по-настоящему одинокими. Мне стыдно за каждый раз, когда я на тебя огрызался, но я никогда не злился на тебя, это всегда было только из-за него. Фуюми закусывает губу и кивает, играя прядью волос, прежде чем наконец заговорить. — Иногда я просто не уверена, что все вы вообще хотите быть частью этой семьи. — Конечно хотим. Мне до сих пор горько из-за того, что мы всё время отдалялись друг от друга из-за этого урода. Вы все часть моей семьи, — он смотрит на Даби, когда говорит это, — и ты, и мама. — Да, — тихо говорит Шото. — Но я до сих пор не понимаю, зачем Тойя сделал… всё это, — теперь голос Фуюми стал спокойнее, — почему ты не поговорил с нами? Даби смотрит на свои руки. Его пальцы все ещё жёсткие и холодные. — Это важно? — Да. — Я не мог больше это терпеть. Что он по-прежнему получал все, что хочет. Я много лет работал над этим. Я сочинял музыку только потому, что думал, что это привлечёт ко мне больше внимания. — Ты любишь музыку, — мягко отвечает Фуюми, — и я хочу, чтобы ты понял, что ему не отнять её у тебя. — Я понял, — говорит Шото тихим голосом, почти шёпотом, — он перестал учить вас двоих, когда вам было восемь лет? Десять? С каждым годом становилось всё хуже. Для него дело было не только в том, чтобы играть хорошо, а в том, чтобы быть лучше других, и чем старше вы становитесь, тем больше вы встречаете конкурентов, которые так же хороши, как вы, и многих, которые явно лучше. Он не мог этого вынести, и становилось всё хуже. Вот почему я перестал играть и годами отказывался касаться пианино. Но Фуюми тоже права. Он забрал у тебя радость, но ты можешь вернуть её. Я так и сделал. — Я никогда не хотела говорить то, что сказала той ночью, — голос Фуюми потерял всякий гнев. Это спокойный тон, обычно предназначенный для тихих разговоров между ними двумя, когда она не чувствует, что должна оправдывать чьи-то ожидания, — я волнуюсь за тебя, потому что ты плохо себя чувствуешь, плохо выглядишь, поэтому, пожалуйста, позволь мне помочь тебе. Ты всегда будешь самым важным человеком в моей жизни, хорошо? Даже сейчас. Я тебя люблю. Я хочу, чтобы ты вернулся. — Я тоже, — говорит Шото. — Да, — добавляет Нацуо с необычайной честностью, — абсолютно. Без тебя чего-то не хватает. — Не распускайте сопли, — говорит Даби, но он видит, что Фуюми понимает, что он имеет в виду. На мгновение становится слишком соблазнительно уступить и позволить себе упасть в безопасную сеть, которую они ему предлагают, отпустить напряжение, гнев и страх и позволить им забрать у него хотя бы часть этого. Момент затягивается слишком надолго, чтобы не сдаваться, по крайней мере, немного, — я, наверное, не должен был этого делать. Я не собираюсь говорить, что мне чертовски жаль, но вы понимаете, о чем я. Я.… я не знаю, что делать. С чем-либо. — Тогда мы разберёмся вместе, — Нацуо обнимает Даби за плечи, притягивает его ближе и протягивает вторую руку Шото. — О нет, не делай этого, — стонет Шото. — Я быстрее тебя, так что давай. — Когда ты стал таким мягким? — говорит Даби, но неохотно позволяет Нацуо притянуть его к себе. Шото подходит ближе, и Фуюми пытается обнять их обоих, но ей приходится прижать их ближе друг к другу, чтобы это получилось. Даби на мгновение колеблется, затем обнимает и её. Она прислоняется головой к его груди, и только на секунду он видит проблеск надежды. — Знаешь, нам не обязательно принимать одно и то же решение, — наконец говорит Нацуо, — я больше не хочу его видеть, но, если кто-то из вас хочет, это тоже хорошо. Это ничего не меняет. — У тебя есть, где жить, Тойя? — спрашивает Фуюми. Нацуо фыркает: — Не спрашивай. Но я немного боюсь, что он получит колото-резанную, если останется там. — Я хочу, чтобы ты переехал к нам, — Фуюми наклоняет голову, чтобы посмотреть на него, — пожалуйста. — Ладно, блять. — Я гей, — выпаливает Шото так внезапно, что Даби не может не рассмеяться. — Что? — Фуюми смотрит вверх, — я ... я просто удивлена, не то, чтобы я ... — Да ладно, я знал раньше, чем он сам узнал, — говорит Даби. — Это только потому, что ты тоже гей, — говорит Нацуо. — На самом деле я би. — Не делайте из этого что-то особенное, — говорит Шото, но ему не удаётся избежать объятий Нацуо, и того, как Фуюми взъерошила ему волосы. — В любом случае, кто-нибудь из вас хочет остаться на вечеринке? — спрашивает Нацуо. — Я в настроении смотреть плохие боевики, не деля диван с пятьюдесятью другими людьми. — Ага, поехали отсюда, — говорит Фуюми, — Тойя, мы можем зайти за твоими вещами завтра? — Да, конечно. Шото первым открывает дверь и возвращается внутрь. На секунду Даби оглядывается в ночь, и боль Ястреба, покидающего его навсегда, все ещё ощущается глубоко в его груди – он сомневается, что она пройдёт в ближайшее время. Но у него есть ещё и тепло рук, которые держат его на случай, если он упадёт, и он только сейчас понимает, как сильно он по ним скучал. Но самое главное, он чувствует, и ему кажется, что его скорлупа треснула, и даже при том, что это делает его более уязвимым, внешний мир может быть не таким плохим, как он думал.