Бриллиант без оправы

      А как поступил бы Иисус? Наверное, также. Не мог Юнги по-другому, но он не святой. Да и человек он верующий далеко не в бога.       И своих проблем хватало, забот целый грузовой состав, а денег кот наплакал. Но жалко же его такого одного на улице оставлять. Маленький, на белку похож, правда, без пушистого хвоста, но рыжий. Очень сильно побитая жизнью белка. Не повезло ему, очень сильно не повезло. Юнги тоже не везло по жизни. Может, поэтому?       С братом они парочку белок прикармливали в парке, яблоки им носили. Тэхён всё им конфеты свои собирался отдать, только белкам их нельзя, даже если они с орехами. А у тигрёнка только карамельки были тогда, совсем немного. Этой белке сладкое можно.       Сердце ёкнуло, не смогло сопротивляться. Юнги очень слабый человек, особенно к чужим слезам. Он бельчонка прикормил, подобрал, точнее всё же позвал к себе. Они же люди, не животные. Юнги протянул руку помощи незнакомцу, Хосок ухватился за неё и пошёл следом. В метро так доверчиво к нему жался, пока шли до квартиры, рядом держался, молчал.       По ходу пришлось срочно менять свой график. Звонить, договариваться, просить, должным становиться. Не мог Юнги бельчонка одного оставить.       Не сразу мысль пришла, что в квартире-то не убирались… с когда? Очень давних пор. Некогда. А дома грязно и беспорядок. Неудобно как-то, стыдно даже. Зато время и на уборку можно сегодня выделить, точнее придётся это сделать, гости всё-таки. Скорее новый жилец, поэтому нужно потрудиться.       Потом уже дома Хосок заговорил, когда Юнги спросил. Всё рассказал о наболевшем, свалившемся поочерёдно и разом. И это пиздец, господа. Не было слов других. Юнги ему сочувствовал, сопереживал, несмотря на то что и не знакомы совсем. И ведь родные люди, самые близкие. Как же они так смогли? У Юнги сердце же не из камня, живое, человеческое. Бьётся там в клетке, почти плачет, грустит и разрывается.       Неприятно это всё и мерзко. Настолько грязно, что помыться захотелось. Помыться, вообще-то, надо. Двое суток на ногах.       Во всей ситуации были и плюсы. Сегодня у Юнги внеплановый выходной, которого не было уже очень давно. Возможно, он сможет поспать больше восьми часов. Мечты, мечты. Маленькому человеку для счастья совсем немного нужно.       Хосоку для счастья всего лишь нужен был рамён. Ел забавно, быстро, причмокивал, да и вообще очень много звуков издавал, щёки надувал. Теперь на хомячка похож. Говорил, что ничего вкуснее не ел. Очень уж он голодный, а это всего лишь обычный и самый дешёвый рамён.       С уборкой Хосок помог. Как-то даже скорее сам начал. Ничего не говорил на тему пыли, разбросанных футболок и носков. Вместе управились быстро. Вроде бы. А на деле, уже день прошёл. По Хосоку видно, что чуть полегчало, наверное. Он сидеть бы спокойно не мог, поэтому всё правильно получилось. А ещё он непрерывно что-то тарахтел. Юнги вполуха слушал, что-то отвечал, только не было сил на разговоры. Шумная белка.       На самого Юнги всё это сильно подействовало, огорчило, расстроило. Слишком близко к сердцу принял? Да, возможно. Но причины были, а о них думать и вспоминать нельзя. Иначе ещё хуже станет.       За ужином нужно идти в магазин и что-то готовить. Юнги решил доверие оказать, красть, если что, у него тут нечего. Древний ноут, если только. Белке неплохо бы поспать, отдохнуть. Хосок один оставаться не захотел. Пошли вместе. Не говорили. Юнги не говорил, Хосок трещал обо всём, что видел.       Уже на кассе Хосок его робко подёргал за рукав. — А можно сникерс?       Как ребёнок. Тэхён также всегда тихо спрашивал, если они в магазин вместе ходили или гулять. У него глаза разбегались и так многого всего хотелось попробовать. Но он не клянчил, истерик не закатывал. Тэхён очень умный ребёнок, всегда всё понимал. Сладкое любил безумно, Юнги старался его радовать почаще, покупать, что братишке хотелось. Не всегда у Юнги это получалось, но он старался быть хорошим старшим братом. Заботился, оберегал, чтобы тигрёнок никогда не плакал. Хорошо, что сейчас у Тэхёна есть всё, и любые сладости он уже сам может купить. Дживон для своего сына денег не жалел. Пусть хотя бы так, если со временем сложнее. Юнги очень скучал по маленькому лучистому тигрёнку, который скорее всего за это время подрос. Но ничего, совсем скоро они смогут видеться чаще.       Таким белкам, как Хосок, арахис в шоколаде и карамели тоже можно. Юнги не разорится, просто не покурит лишнюю сигарету или несколько, здоровее будет, это пойдёт ему на пользу.       Пока Юнги готовил, Хосок сидел рядом в уголке. Не мешал, молчал отчего-то. Затих, наблюдал. Думал о чём-то. — Очень вкусно. Спасибо.       Юнги бы выразился иначе. Съедобно. Да, готовить он умел и даже вполне неплохо. Жизнь всему научит или заставит научиться. Но сегодня не тот настрой, поэтому просто съедобно. Хотя, вкусы-то у всех разные.       Он ведь тоже за Хосоком наблюдал за ужином, рассматривал. Красивый, яркий, но сейчас выгорел, поблёк, тонкий, изящный, хрупкий. Но не разбился, хотя, возможно, ещё чуть-чуть и были бы осколки. Вовремя их судьба столкнула.       Почти десять, а это значит, что восьмичасового сна не будет. Семь часов и двенадцать минут. И это уже в два раза больше, чем обычно.       Ничего у Хосока не было с собой. Телефон и тот разбитый. Одежду ему свою Юнги дал, чтобы переодеться. Велика оказалась, хотя роста они примерно равного. Юнги и сам тощий, потому что всё время недоедал и вообще вёл нездоровый и ненормальный образ жизни, но всё же альфа. А Хосок омега. Феромон у него приятный, что-то знакомое, но никак не вспомнить. Лаванда. Это Хосок сам подсказал, когда заметил, что Юнги принюхивается. По легенде, так пах Иисус. И откуда это вдруг в голове появилось?       Двенадцать минут ото сна Хосок нагло украл. Спать на полу собрался. На холодном, голом полу. А белка-то умом совсем не блещет.       И всё-таки они легли на одной кровати. Этот бессмысленный и глупый спор Юнги почти последней капли сил лишил. Кровать небольшая, но вдвоём они поместились без проблем, между ними совсем немного места даже осталось.       Юнги так устал за предыдущие дни и от сегодняшнего слишком насыщенного на эмоции. Ему о многом нужно подумать, и сейчас единственное свободное время, которым он располагал, но не успел, усталость сильнее. Это ещё не глубокий сон, лёгкая дрёма, но уже хорошо, начало отпускать. Рубильник почти в положении «off». Свет погас.       Ровно до того момента, как его груди не коснулось что-то. Юнги не сразу сообразил что, потому что обычно засыпал один. Мозги потихоньку начинали включаться, крутить винтики и шестерёнки. А что-то… рука скользила осторожно всё ниже и ниже, пока не добралась до резинки пижамных штанов. Замерла в нерешительности. В голове Юнги лампочка зажглась. Он не один, это не сон. Белка. Хосок. Рука осмелела, под футболку забралась, коснулась голой кожи на животе и собралась продолжить свой маршрут. — Что ты делаешь? — Юнги открыл глаза, перехватил нарушителя личного пространства, остановил вторжение, стараясь чужое тонкое запястье не сильно сжимать.       В темноте ничего не видно, не должно, а у Хосока глаза блестели. Опять. И он упрямо молчал. — Что ты делаешь? — ещё раз пришлось повторить вопрос.       Выдох. Тяжёлый, отчаянный какой-то. Рука поспешно выскользнула, Юнги и не собирался силой удерживать. — … отблагодарить, — шёпотом, тихо, не слышно. — Что? — Хотел тебя отблагодарить, — чуть громче, и глаза спрятал, закрыл, больше не блестели. — Лучше устно. — А мне больше особо и нечем. Я могу, правда, только не прогоняй. Мне некуда идти.       Видимо, Юнги как-то не так выразился, опять его не поняли. Снова беличьи неугомонные лапки к его штанам потянулись, ещё и тряслись. Как же тяжело и сложно с людьми. — Я и не собирался. Спасибо вполне подойдёт. А вот этого не надо, — Юнги его ладони в свои поймал. — Ни тебе, ни мне это сейчас не нужно. — Значит, потом?       Как с иностранцем говорить, в самом деле. Что-то в родном языке изменилось внезапно? Или у кого-то мозги не на месте? — Хосок, я не хочу тебя обижать, но ты нормальный вообще? Ложись и спи. Молча. Мне вставать в пять, я устал, как самая заезженная лошадка, вот-вот копыта отброшу. День был тяжёлый не только у тебя. Да, твои деньки выдались гораздо хуже, я всё понимаю, но войди и в моё положение. Подари мне тишину, пожалуйста. Что и как будет потом, мы обсудим завтра или ещё когда-нибудь потом, когда оно настанет. Я тебя не трону, и ты меня не трогай, не надо жертв и слёз. Мне ничего от тебя не нужно, я просто захотел тебе помочь. Просто, понимаешь? Я же не мудак какой-то. Не нужно ничего взамен. Ты меня вообще слышишь? Чего молчишь?       Хосок смотрел на него, глазами хлопал. — Спасибо. — Обращайся.       Долгожданная тишина. Сон совсем близко. — Юнги? — Да? — Ты можешь меня обнять? Просто. — Серьёзно? — Пожалуйста? — Да что же это такое-то!       Юнги бурчал вслух и внутренне в душе негодовал, но потянул Хосока за руки на себя, голову его к груди своей прижал, обнял. Всё, желание выполнено, теперь-то спать можно? — Доволен? — голова кивнула, а футболка Юнги стала намокать. — Не бойся, спи спокойно. Всё будет хорошо, никто тебя больше не обидит. Здесь безопасно. Обещаю.       Хосок не верил, головой мотал, цеплялся отчаянно и плакал. Глухие всхлипы резали уши. Это самый ужасный на свете звук. Не должно так быть, это неправильно, омега не должна плакать. Юнги по спине Хосока погладил, пытался успокоить. Не помогало. Может и правильно? Пусть поплачет? Потом легче будет. Накопилось, видимо, через край уже, нужно от лишнего избавляться, хоть так. Только не мог Юнги эти звуки слушать. Постарался что-то хорошее сказать, подбодрить как-то, а на ум, как назло, ничего дельного не шло. Юнги так устал. Зато легенду вспомнил. — Однажды в холодную зиму маленький рыжий тигрёнок искал дом. Он остался совсем один, потерялся, родители с ним в прятки играли, велели тихо сидеть и молчать, а сами ушли, не вернулись. Тигрёнок их ждал, грустил, голодал. Вскоре ему пришлось покинуть укрытие. Он замерзал, просил о помощи обитателей леса, но его никто не слышал, не отвечал, к себе не пускал.       Всхлипы затихали. Хосок свои маленькие лапки к боку Юнги прижал, за ткань футболки держался, прислушивался. — Не хотели, норки и дупла свои закрывали, гостей принимать не желали. Тигрёнок пробирался по сугробам, как по горам, в снегу утопал, замерзал. Лесная чаща сменилась чем-то дремучим, колючим. Шипы жалили, царапали, шкурку чистую рыжую обдирали. А тигрёнок всё шёл и шёл, не сдавался, хотя и устал. Если приляжет, его ждёт верная смерть. Миновав шипы, его шерсть стала полосатой. Кровь запеклась, почернела. Тигрёнок вышел на пустую поляну. Никого на ней не было и ничего не росло. Он плакал, и слёзы его тут же превращались в лёд. Солнце садилось, заливая поляну огнём. Тигрёнок хотел в лучах этих согреться, свернулся клубком и надолго уснул. Полосатый тигрёнок поутру не проснулся. Он стал красивым и редким цветком. Вот поэтому лилию называют тигровой.       Под боком засопели, завозились, футболку отпустили. Хосок приподнялся, в лицо Юнги всматривался в темноте. Пытался во всяком случае. — Ты сейчас зачем мне это рассказал? — обиженно как-то прозвучало. — Усыпить хотел, — честно-пречестно, это сейчас самое заветное желание. — Не хочу тебя обижать, Юнги, но ты нормальный вообще?       Да уж, вот и делай после такого добро людям. — Зато ты не плачешь больше. — Я сейчас снова заплачу! Тигрёнок же умер в конце! А его родители в самом начале!       Какая же неугомонная белка! — Он не умер, он стал цветком! Переродился. Это метафора! Новое начало, цикл жизни. — Это жестокое обращение с животными из Красной книги, Юнги! Браконьерство! И не надо мне тут цитаты из «Короля Льва» задвигать. — Господи, Хосок, просто спи уже. Ты, как мой младший брат, то птичку ему жалко, то дракона, то волка. Меня пожалей, а? Что я тебе плохого сделал? — Сколько ему? — Кому? — Твоему брату. — Тринадцать. Он ещё маленький. — Омега? — Не презентовался ещё, говорю же, маленький. Но он точно будет альфой. — У меня нет братьев. — Ага.       Сон манил, рукой махал издалека. Юнги прикрыл глаза, начал погружаться куда-то на глубину, падать. — Но я бы хотел. — Да, отлично. Рад за тебя. Хотеть, это нормально. — Юнги, ты будешь моим старшим братом?       Ну и как тут уснуть? Чудной какой. Ничего не хотелось отвечать, спать хотелось. — Ты немного странный. Не обижайся только. Мы знакомы меньше суток, а ты мне уже предложения делаешь. Разные, приличные и совсем нет. Неоднократно, причём. — Мне кажется, что ты хороший человек.       Лесть, но приятно всё равно. — Я стараюсь им быть, только не всегда получается. — Ты не ответил. — Куда? — Не куда, а на что. На вопрос. У меня никого теперь нет. Одиночество пугает. Это страшно, остаться совсем одному. Очень. Знаешь, я раньше всегда думал, что причина во мне, что не альфа, что недостаточно красивый, и глупый в добавок ко всему. Не оправдал ожидания, подвёл. Но я старался, правда. А также нельзя? Я же ничего плохого им не сделал. Никому. Так ведь неправильно? Я же человек. Почему меня нельзя просто любить? Просто потому что я есть. Неужели это так сложно? Нереально? Думаешь, я так многого хочу?       Всё это грустно и очень печально. Юнги тоже не так давно себе этот вопрос задавал. Почему его нельзя просто любить? Ведь он же любил. Наверное. Ах, да, всё потому, что он неудачник. — Если ты сейчас уснёшь, я буду тебя просто любить, не за что-то и не почему. Просто.       Хосок не ответил, лёг, завозился, устраиваясь под боком. Пофыркал, кажется, или чихнул. Ну точно, белка! А может, холодно? — Спокойной ночи, Юнги, — совсем тихо. — Спокойной ночи, Хоби. — Кто? — Спи. — Почему «Хоби»? — Не знаю. Просто. Ты замёрз? — Немного.       Пришлось менять положение уставшего тела, двигаться, обнимать эту белку снова, к себе ближе подтащить, одеялом плотнее укутывать, чтобы ниоткуда не поддувало. — Юнги? — Что? — Ты так и не ответил.       Юнги подумал, видимо, не очень хорошо. Глупость сказал, наверное. — Буду. — Спокойной ночи.       И так ещё несколько раз по кругу, цикл никак не мог завершиться. Неугомонная омега Хосок никак не хотел засыпать или просто не мог. Юнги не сразу понял, всё ещё плохо соображал. Одиночество в такие моменты страшно. Хосок теперь не один. Можно его понять, поговорить, если ему это нужно, это не сложно. Сон никуда не денется, когда-нибудь потом Юнги сможет выспаться, отдохнуть, как нормальный человек. Он сам себя в такое положение загнал, гордый слишком потому что, упрямый и принципиальный. Ему предлагали помощь, из дома не выгоняли, но по-другому сейчас быть не могло, иначе тошно стало бы от самого себя, противно.       Хосок не виноват, что Юнги вставать в пять утра.       Это странно, вот так довериться незнакомцу. Понадеяться на лучшее, но худшего ожидать. Себя предлагать в качестве платы за добро. Глупая белка. И, пожалуй, захотеть бескорыстно помочь тоже странно и глупо. Юнги хотел быть хорошим человеком, всегда, только он по жизни неудачник. И людям он не доверял, а Хосок ему, человеку, альфе, поверил.       На полуслове вдруг стало тихо. Сморило всё-таки белку, наконец. И руку он Юнги уже отлежал, но хотя бы больше не чихал и не плакал. Благословение небес снизошло, молитвы Юнги услышали. А так действительно теплее.       Что ж, всё не так плохо, Юнги ещё целых три с половиной часа на сон. Мечты не всегда сбываются. Надеяться вообще-то тоже глупо. А как быть, когда на тебя возлагают надежды? Оправдывать их или оправдываться, почему нет? Стоять на своём твёрдо или убегать? Принять свою судьбу достойно? Нет, вести себя нужно достойно, жизнь прожить достойно, а судьбу такую нужно менять. Всегда есть выбор.       Юнги хотел спать, Хосок не хотел одиночества и мечтал, чтобы его любили. Сейчас он спал, тихо посапывая, Юнги всё ещё нет и уже перехотелось. Своё слово нужно держать, он же обещал. Ещё есть время о многом подумать.