Исцеляющие

Демир мгновенно скинул с себя кафтан и хорошенько разбежавшись, чтобы не упасть на прибрежные камни, прыгнул в воду. В голове роились тысячи мыслей, одна страшнее другой, но он отгонял их, как назойливых мух, сконцентрировавшись на главном. Мужчина нырял глубоко под воду, захватывал руками пустоту, всплывал, чтобы сделать глоток воздуха и снова погружался. С каждой минутой всё сильнее и сильнее накатывало отчаяние. «Нефес, любимая моя, как же так? Ты не можешь просто взять и покинуть меня в самый счастливый наш день, не можешь оставить одного с этим горем, с разбитыми надеждами, с несбывшимися мечтами о долгой прекрасной любви» — руки, губы, подбородок тряслись нервной дрожью, когда спустя час Демир заставил себя выйти на берег, так не найдя следов девушки. С обезумевшими глазами он опустился на колени на прогретую солнцем сушу, впиваясь ногтями в сухую землю и пожухлую траву, а потом, осознав произошедшее до конца, закричал что есть силы от безысходности. Лодка Кеманкеша встретилась с лодкой, в которой плыл Озгюр примерно на полпути до Стамбула. Молодой мужчина помахал хозяину и два судна сблизились на минимальное расстояние. — Где моя дочь, почему она не с тобой? — А разве она не на острове? — от этих слов Кеманкеш побледнел и изменился в лице. — Клянусь, я разобью тебе лицо, если ты не скажешь, что происходит и как так получилось, что ты оставил Нефес одну! — Я занимался вашим поручением относительно подвала, а её вчера утром один из охранников доставил на пристань. Она села на баркас… — Какой баркас? Она не приплыла на Хейбелиаду! — Хозяин, я даже не знаю, что сказать… — Её нужно найти! Если что-то случилось с моей девочкой, вам всем несдобровать! На причале мужчины опросили лодочников и выяснили, куда отправился баркас, который со слов охранника описал Озгюр. — Этот парень из Анадолукавагы, очень радовался, когда его наняли плыть до деревни, мол и домой доберётся, и денег заработает. — Кто нанял? — Какой-то молодой господин, прилично одетый, тёмные волосы, красив на лицо. — Демир! — догадался Кеманкеш, сопоставив описание и пункт назначения. — Я убью его, когда найду! — Что будем делать, хозяин? — поинтересовался Озгюр. — Я поплыву туда, а ты держи язык за зубами и жди дома, если они вернутся раньше. Полдня Кеманкеш потратил, чтобы добраться до особняка Кёпрюлю недалеко от того места, где Босфор соединяется с водами Чёрного моря. Зайдя в ворота, он тут же схватил молодого мужчину, подрезавшего кусты роз, за шкирку, требуя отвести его к дочери и «этому негоднику», подразумевая Демира. — Они переночевали и уехали рано утром. Когда я пришёл, их уже не было. Пришлось возвращаться. Кеманкеш весь кипел от ярости. Поступок младшего из сыновей Кёпрюлю был возмутителен. Он увёз его дочь без разрешения, провёл с ней ночь наедине. Теперь, независимо от того, было что между ними или нет, следовало немедленно заключить никях, пока никто не узнал. Даже если Султан Мехмед потом обрушит на их головы весь Стамбул. Был уже поздний вечер, почти ночь, когда взволнованный отец переступил порог своего дома. Там его уже ждали. Эзель, Хасан, Озгюр и… Демир. На всех четверых не было лица. — Негодяй! Я бы тебя убил! Но сначала ты женишься на моей Нефес! — накинулся с кулаками на молодого мужчину, который даже не пытался увильнуть, обречённо застыв посреди гостиной, но сын и зять его остановили, переглянувшись между собой, не зная с чего начать. — Отец, не надо, не сейчас! У нас беда…- дрожащим голосом произнёс Хасан. — О чём вы? — непонимающе, растерянно пробормотал Кеманкеш, ощущая как подступает острая боль, сжимавшая грудь. Эта боль была не физической — душевной. Все присутствующие опустили глаза. — Почему вы молчите? Где Нефес? Где моя дочь? Где она?! — Кеманкеш, присядьте. — Эзель попытался усадить тестя. — Что вы так смотрите на меня? Говорите правду! Демир вышел вперёд и протянул розовый с причудливыми узорами платок Нефес. Его руки дрожали, на глазах были слёзы. — Простите меня, я не смог её уберечь, не смог спасти. — Что ты такое говоришь? Что ты сделал с моей девочкой?! Отвечай! — весь затрясся от страха, боясь услышать страшный ответ. — После сильного ливня грунт подмыло, и земля на краю обрыва осыпалась, унеся с собою в море нашу Нефес. — прослезился обычно сдержанный Хасан. — Я отправил полк янычар на её поиски, но пока ничего. Ни живой, ни мёртвой, ничего… Каждое слово сына было подобно острой стреле, вонзающейся в самое сердце и медленно убивающей. Кеманкеш не хотел в это верить, не мог. Потерять ребёнка — самое страшное, что могло случиться в жизни. Он обмяк и поддерживаемый сыном и Озгюром, с трудом добрался до дивана. Поиски не прекращались несколько дней. Взволнованная, не понимающая, что происходит, Кесем, велела старому греку, смотревшему за домом на острове, найти лодку для возвращения в Стамбул. — Мама, может ты зря переживаешь? — успокаивала Ягмур. — Твоего отца нет уже третий день. Что-то случилось с Нефес, я чувствую. Бери детей, мы уплываем. Хасан успел увезти Мустафу домой до того, как Кесем узнала правду, иначе бы крик бабушки напугал его до смерти. Султанша упала на ковёр в своих покоях и накрыла голову ладонями в чёрных ажурных перчатках, которые носила почти всегда, чтобы скрыть искривлённые от возраста и диабета пальцы. Измученный, бледный Кеманкеш опустился на колени рядом и крепко обнял жену. — Я надеялся до последнего, верил, сам ездил туда несколько раз, но нет никаких признаков того, что она могла спастись. — Нет… Бедная наша доченька. Наша хрупкая куколка, добрый бессловесный ангел… Она так тяжело нам досталась, как подарок от Всевышнего, который я уже и не ждала… Мы столько любви в неё вложили, чтобы вот так взять и потерять в восемнадцать лет! За что нам это, скажи?! — Родная моя, если бы я знал ответы на все эти вопросы. Часть меня умерла. Нефес была моим дыханием, моей нежностью, моей радостью. Я не знаю, как дальше жить, где найти силы, где взять воздух. — Кеманкеш, мы ведь не видели её мертвой? А если так, то давай не будем верить в её смерть! Будем считать, что она вышла замуж, уехала, счастлива и когда-нибудь обязательно вернётся. Просто будем терпеливо ждать. Дни, месяцы, годы, до последнего нашего вздоха будем верить, что она вернётся к нам! — Кесем ещё сильнее заплакала и стала пальцами хвататься за кафтан мужа, как за спасательный круг. — Жизнь моя…- целовал её волосы, стараясь дать сил, которых у самого почти не осталось. Только так, отчаянно цепляясь друг за друга, они могли пережить этот жестокий удар судьбы. Он старался быть сильным ради неё, а она ради него. — Хорошо, как скажешь. Не будем никогда говорить о ней как о мёртвой, пусть наша девочка будет жива хотя бы в сердцах её родителей. Исчезновение Нефес стало страшным шоком и для Мехмеда. Он приказал всему янычарскому корпусу участвовать в её поисках. Днём и ночью тысячи воинов осматривали берег, опрашивали возможных свидетелей, искали хоть какие-то следы глухонемой девушки. — Повелитель, три дня прошло. Поиски больше не имеют смысла. — с горечью произнёс Фазыл Ахмед. — Скорее всего, она погибла, иначе бы уже нашлась, дала о себе знать. — Нет, пусть ищут ещё, пусть не останавливаются. — на Мехмеда было жалко смотреть. — Как прикажете. — тяжело вздохнул Великий Визирь. — Пусть твой брат придёт сюда, скажи ему, что я хочу его видеть. — Конечно, я передам ему немедленно. Демир не мог справиться со своим горем и уже сутки не выходил из отцовского кабинета. Всё это казалось ему кошмаром, страшным сном, от которого невозможно было очнуться. Фериде и Аслыхан по очереди подходили к двери и спрашивали, не надо ли чего, умоляли выйти, но он не отвечал, лишь обречённо сидел и смотрел в одну точку, вспоминая каждую секунду последнего дня, проведённого с Нефес. Её нежность, его страсть, их близость, такая долгожданная, такая важная для обоих. Страшно было осознавать, что теперь больше никогда ничего не будет. Не будет её улыбки, больших застенчивых карих глаз с длинными ресницами, шороха её платья между книжных полок, тонкого цветочного аромата, шлейфом остававшегося в воздухе после того как она грациозно проходила мимо. Демир крутил в руках медальон с жемчужиной, который Нефес дала ему как талисман перед походом, даже после разрыва он не нашёл в себе сил расстаться с ним, вернуть хозяйке, теперь же он стал его горьким наследством. Под глазом молодого человека красовался яркий, с кровоподтёком синяк — Кеманкеш всё-таки не сдержался при их последней встрече и был совершенно прав. Смотреть на убитого горем отца Нефес не было никаких сил. — Она доверилась тебе, пошла за тобой, не думая о последствиях, а что сделал ты? Не уберёг мою дочь, оставил одну. — Поверьте, мне тоже очень больно. Если бы я мог что-то изменить, вернуться назад… Мы хотели пожениться. Я её так любил, так люблю… — Да что ты знаешь про любовь? Вот этими руками я принял её в этот мир из чрева матери, вот этими устами вдохнул в неё жизнь… Восемнадцать лет сдувал с неё пылинки, ни разу слова грубого не сказал, голос не повысил… Чтобы она уехала с тобой и больше не вернулась. Пройдут годы, и ты залечишь свои раны новой любовью, а у меня моей дочери уже никогда не будет. Никогда. Демир хорошо понимал Кеманкеша, его отцовская любовь по своей силе не имела равных, как и любовь матери. Он знал Нефес меньше полутора лет и даже то безумно сильное чувство, которое испытывал к ней не шло ни в какое сравнение с чувствами безутешных родителей. Если бы он только мог оказаться сейчас там, на берегу, никогда бы не оставил её, прижал к себе и не отпускал не на секунду. В верхнем, закрытом на ключ ящике стола отца всегда был спрятан бутылёк с ядом на «особый случай», об этом знали лишь его сыновья. Демир нашёл ключ, открыл его и нащупал свою смертельную находку, попутно решая извечную для многих задачу: что есть самоубийство — сила или слабость. Его раздумья прервал требовательный стук в дверь и голос старшего брата. — Демир, открой мне, прошу. Есть важный разговор. Не будь мальчишкой, не делай глупостей. У тебя на попечении остались мать и сестра, подумай хотя бы о них. Ключ повернулся в замке, и Фазыл Ахмед вошёл внутрь, первым делом крепко-крепко обняв брата. — Надо держаться, надо терпеть, ты мужчина. — одним глазом Визирь увидел бутылёк на столе, прикрытый листом бумаги. Пока Демир отвернулся, смахивая слезу, Фазыл Ахмед незаметно сунул его себе в карман. — Как, скажи? — Если бы я знал рецепт. Пройдёт время и станет легче, но чтобы пережить это горе сегодня просто стисни зубы и терпи, даже тогда, когда это будет казаться невыносимым. Нефес уже не помочь, там, где она, уже нет боли, плохо лишь тем, кто её потерял. Сейчас ты плачешь не только по ней, но и по себе, по своему несбывшемуся счастью. Я всё это пережил и знаю, что главное не жалеть себя, не сетовать на жестокую судьбу. Аллах точно знает, кому и сколько отмерено и с этим ничего не поделать. — Она знала, что умрёт. Написала письма мне и родителям, спрятала в подкладке кафтана. Я только сегодня их нашёл. Передай Кеманкешу и Кесем Султан, если не сложно, я больше не могу смотреть им в глаза. — протянул листок. — Я не спрашиваю, что она тебе написала, это личное… — Прочти. — протянул и своё письмо. — Я только тебе одному могу это показать, довериться. Нет сил держать всё в себе. Фазыл Ахмед развернул листок и глазами стал бегать по строчкам, понимая, что брат доверил ему самое сокровенное, личное. «Дорогой мой, моя первая и единственная любовь, когда ты будешь читать эти строки, меня уже не будет рядом. Я знаю свою горькую долю, но ничего не могу изменить. Осталось только принять её. Прими и ты. Не знаю, за чьи грехи мы расплачиваемся, только всё должно было быть иначе, когда мы только встретились. В своих снах я видела лица наших детей — двух сыновей и дочери. Но в нашу судьбу вмешался злой рок, не позволивший сбыться предначертанному. Я вернулась к тому проклятью, с которым родилась. В этом нет ничьей вины. Знай, что мой поступок, мой порыв не был жестом отчаяния. Я сделала это по любви, хотела, чтобы ты запомнил меня навсегда, хотела хотя бы раз познать тепло твоего тела, дать выход той страсти и нежности, которая накопилась в нас. Я хочу, чтобы ради меня ты продолжал жить и верить в любовь. Я всегда буду рядом с тобой, на этом свете и на том. Твоя Нефес». Даже у Фазыла Ахмеда, знавшего много горя, пропал дар речи. — Я всё потерял, брат. Она должна была стать матерью моих детей. И хотя Нефес не дожила до нашего никяха, я всегда буду считать её своей женой, она это заслужила, подарив мне свою невинность. — Даже не знаю, что сказать, чем утешить, чем поддержать. Просто никогда не забывай слов, написанных в этом письме и живи ради памяти о ней, даже тогда, когда будет казаться, что мир рушится и солнце никогда не взойдёт. На следующей неделе приходи во дворец, я найду тебе работу, чтобы в твоей голове не оставалось ни одной свободной минуты не для плохих мыслей. Али сидел в опустевшем доме в Эскишехире, не зная, как жить дальше, что делать. Без Атике всё стало бессмысленным, бесполезным. Дерья появилась в гостиной со стаканом свежего гранатового сока. В свои двенадцать лет девочка обещала стать красавицей, собрав в себе всё лучшее от матери и отца. — Папа, вот, выпей. — Спасибо, дочка. — нехотя, чтобы не обижать Дерью, протянул руку. Она ведь старалась. — Давай вернёмся в Стамбул. Нельзя оставлять Султаншу с этим человеком, ей может понадобиться твоя помощь. — Этот человек — её муж, детка. Как я могу вмешиваться? — Ты видел его? У него была такая довольная ухмылка. Атике Султан ему не нужна, он забрал её, чтобы потешить своё самолюбие, воспользоваться своим новым положением зятя династии. А она тебя любит. Я это точно знаю. — Думаешь? — Уверена. Скажи, кто бы бежал и оставил все эти хоромы, наряды и драгоценности, чтобы жить в простом скромном доме, если б не любил? — Какая ты смышлёная у меня, дочка. Гораздо умнее своего отца. Иди, собирай вещи. Поговорю с хозяином дома, верну ему ключи и сразу же поедем. — Приветствую, вас Кесем Султан. — Фазыл Ахмед склонил голову. — Примите мои соболезнования. — Благодарю, но не стоит. Моё материнское сердце никогда не поверит, не примет эту смерть. — Это передал Демир. Нефес оставила вам с мужем письмо перед тем как…как пропасть. Кесем протянула руку, с трудом сдерживая себя. В глазах больше не было слёз, только это и спасало. — Благодарю. — Если вам что-то понадобится, какая-то помощь…- но Султанша уже его не слышала. Она развернулась и пошла в сад, прижимая к груди самое ценное, что осталось от дочери. В саду Кеманкеш качал Зеррин, уложив в гамак. Она тихонько посапывала, поджав к груди кулачки. Последние дни, когда был дома, он почти не расставался с внучкой. Это было то немногое, что могло его утешить. Кесем села рядом и уткнулась в родное плечо любимого. Он понимающе сжал её руку. — Нефес оставила нам письмо. Я боюсь его читать. Давай ты. Грубая бумага зашуршала и перед глазами появились ровные строчки символов. Дочка научилась писать очень рано, в четыре года, с тех пор все её записки, даже написанные на скорую руку, отличались аккуратностью. В этом была вся Нефес. «Дорогие мои мама и папа…» — прочитал Кеманкеш первые слова, после чего его голос сорвался и задрожал. — Кесем… Я не могу…- снова передал листок в руки жены. «Дорогие мои мама и папа, я знаю, что вы сейчас плачете по мне, передаёте письмо из рук в руки и не можете прочитать больше одной строчки, не сбиваясь. Ещё я знаю, что ты, папа, сейчас крепко сжимаешь руку мамы, а она прижалась к твоему плечу и тихо всхлипывает. Спасибо, что подарили мне жизнь. Она была короткой, но счастливой благодаря той любви, в которой я родилась и выросла. Я часто вспоминаю наш дом на острове, поле дивных цветов, что распускались по весне на крохотном поле, помню, как ты, мама, плела нам с Ягмур венки из маков и ромашек, а папа брал нас на руки и подкидывал вверх, к самому небу. В его объятиях было так тепло, а за его плечами так надёжно, как потом уже не было никогда в жизни. Та высота, на которую он нас поднимал — выше от земли мы уже никогда не будем. Я хочу, чтобы вы больше не плакали по мне и никого не винили в моей смерти. Это бы всё равно случилось, с Демиром или без него. Он сделал последний день моей жизни самым счастливым, потому что за прожитые годы я успела главное — полюбить и быть любимой. Оказалось, что то, что было написано у меня на роду ещё в утробе мамы, изменить не так просто. Но я вас никогда не брошу, буду рядом, буду помогать во всех испытаниях. Вас обоих ждёт очень долгая и интересная жизнь, вы увидите рождение всех своих внуков и даже правнуков, а также сделаете то, что кроме вас лучше никто не сделает. Всегда будьте вместе, как в этот момент, когда читаете моё письмо. Улыбнитесь друг другу, прямо сейчас. Ваша любимая и любящая Нефес». Кеманкеш смахнул слёзы и вымученно, из последних сил улыбнулся Кесем, сжав её лицо между ладонями. Она последовала его примеру, чтобы исполнить последнюю просьбу дочери. Они прижались друг к другу лбами и так и сидели очень долго, пока не проснулась Зеррин. Ягмур смотрела на родителей со стороны, плакала и боялась подойти. Это горе они должны были пережить вдвоём, потому что никто больше матери и отца не будет скорбеть по ребёнку. Эзель был рядом, подставил свою грудь для утешения и большими пальцами обеих рук стёр слёзы любимой жены. Потом он тихо прошептал ей на ухо: — Ты права. Мы не можем сейчас уехать из этого дома. Нельзя оставлять их одних, нельзя забирать у них Зеррин. Ягмур благодарно кивнула за понимание. Теперь и у неё было своё надёжное, родное плечо. Фейяз был доволен собой. И хотя Атике заперлась в своих покоях и не впускала его туда, главное было сделано — она была с ним в одном доме. Султан Мехмед после свадьбы выделил для молодожёнов шикарный дворец недалеко от Топкапы и сейчас проживание Паши там было вполне оправдано. Теперь точно никто не мог сказать, что это всё ему не принадлежит, что его жена сбежала сразу после свадьбы. — Куда ты несёшь эту еду? — остановил служанку. — В покои Атике Султан. Она сказала, что будет ужинать там. — Что за своеволие? Совсем меня ни во что не ставит. Дай сюда! — оттолкнул девушку, забрав у неё серебряный поднос. Дверь была приоткрыта, в конце концов Атике решила, что не в её правилах бояться какого-то никчёмного Пашу. Завидев его, она спокойно и даже пренебрежительно сказала: — Поставь туда и можешь быть свободен. — в этот момент её лицо приобрело выражение Кесем Султан, какое она часто видела с детства. Фейяз швырнул поднос на узорный низкий столик, расплескав половину чая. — Должно быть, ты ещё ничего не поняла, Атике… — Это ты не понял. Ещё раз назовёшь меня на «ты», утром не проснёшься. Думаешь, тебе счастье на голову упало? Думаешь, я буду кроткой и покорной? Да кто ты такой? Изверг, вогнавший в гроб нескольких жён. Я не стану очередной из них. Скорее сама овдовею. Иди и принеси мне новый свежий чай! Быстро! — Что?! — глаза Фейяза округлились. Атике встала с дивана и подошла впритык к мужчине, ставшему её мужем поневоле. — Я Атике Султан, тринадцать лет руководившая этим государством. Все, кто сейчас сидят в Совете Дивана, и ты в том числе, попали туда только потому что я так решила в своё время. Многие из этих людей мне обязаны всем. Это я пригласила Фазыла Ахмеда в Топкапы, я убедила племянника сделать его Великим Визирем. Думаешь, он откажет мне, если я попрошу вычеркнуть тебя из членов Совета? Ну или попрошу дать тебе назначение в такую дыру, куда даже шайтан носу не кажет! Да, мне придётся поехать с тобой, но зато какое удовольствие я получу! Фейяз сжал кулаки. Ему очень хотелось схватить эту зарвавшуюся женщину и ударить. Именно так он ставил на место своих прежних жён за гораздо меньшие проступки, но в её словах было слишком много того, что было правдой. Атике была ему не по зубам, и она прекрасно осознавала это. — Я не допущу развода. Если Вы не хотите, чтобы пострадал ваш любовник, не будете делать глупостей. — сделал упор на обращение «вы», тем самым показывая, что он готов идти на уступки, но только самую малость. Атике также понимала, что при всём своем могуществе, у неё есть слабое место — Али. С ним не должно было ничего случиться. — Нам лучше договориться и не вступать в войну. Этот брак будет фиктивным, не пытайся даже близко подойти к моему ложе. И про Али никому не слова. За это я позволю тебе недолго побыть зятем династии, порадоваться своему положению. Снимай сливки, пока можешь, не ровен час, окажешься там же, где и был до этого. — Что вы… — Как только ты нарушишь свою часть соглашения, я нарушу свою. А теперь иди и чаю мне принеси. Немедленно! Рано утром Демир прибыл в Топкапы, так как Повелитель хотел его видеть. Вид у Мехмеда был не очень, накануне Турхан даже пришлось послать за Ягмур — снова давал о себе знать диабет. — Вы звали меня… — Да. Я хочу понять, как ты посмел увезти Нефес без разрешения её родителей? Как допустил, чтобы она погибла? — Разве это не вы поставили нас в такую ситуацию? Разве не по вашей воле сорвалась наша свадьба? Мне ничего больше не оставалось. Она могла бы жить, могла бы быть счастливой со мной… — Откуда в тебе столько наглости? Заявлять такое! Обвинять меня! Знаешь ли ты, как я её любил? Я бы за неё душу продал, нарушил все мыслимые и немыслимые законы, пошёл бы на самые тяжкие грехи, но она отвергла меня. И даже после этого я не желал Нефес смерти. Только хотел, чтобы она оставалась такой же чистой и невинной, как была, чтобы никто не запачкал её своими руками. — Это не любовь. У того, про что вы говорите, много названий, но не любовь. Видит Всевышний, однажды вы это поймёте. Только уже поздно. Нефес не вернуть. — Хочешь сказать, это я виноват в её смерти? — Я этого не говорил. — Как же я презираю тебя. За то, что у тебя было то, чего никогда не будет у меня — её любовь. — Сердцу не прикажешь. Оно само делает выбор. И когда кто-то встаёт на пути у настоящей любви, совершает преступление против самого Всевышнего. Мехмед не сдержался и со всей силы ударил Демира в живот, отчего тот отлетел в сторону и упал на пол. Падишах подошёл и поставил свой сапог на горло сопернику, отчего он захрипел. — Да будет тебе известно, что Султан является наместником Аллаха на земле. Его воля — моя воля и наоборот, запомни. В зале для заседаний сидело трое: Фазыл Ахмед, Хасан и Вани Эфенди. С недавних пор эта троица стала неразлучной, особенно когда дело касалось принятия важных решений. — Помощь пострадавшим от пожара в Ускюдаре уже оказали? — поинтересовался Великий Визирь. — Вы не поверите, но когда приехали янычары со строительными материалами, обнаружили, что люди уже несколько дней как строятся. — ответил Вани Эфенди. — Кто помог? — Неизвестно. — Надо же, есть ещё добрые души, которых трогает чужое горе. Кто бы он ни был, Аллах будет им доволен. — Думаю, это тот же человек, который помог восстановить мечеть в Эюпе три года назад, тот, кто во время последней эпидемии чумы приказал построить временный госпиталь в Каракёе. — предположил Хасан. — Кто же он? — Никто не знает. Только он особенно внимателен к погорельцам. Если где-то вспыхнул пожар, жди помощи от неизвестного благотворителя. Вместе с помощью всегда приходит конверт, в котором вложено одно чёрное перо. Это его знак, личная подпись, так сказать. — Что-то эта «птичья» тема меня настораживает. Сначала появился Ворон, теперь вот этот неизвестный филантроп. — сморщился Вани Эфенди. — Думаешь, это как-то взаимосвязано? — Ну что вы, Визирь! Ворон просто наглый преступник, который наживается на чужих пороках. Он и монеты не даст бедным. Его нужно непременно найти и наказать, потому что эти таверны — гнёзда разврата, растут как грибы после дождя, не успеваем мы разрушить одно, вместо него появляется три. Разговор троицы прервал охранник, без предупреждения ворвавшийся в зал заседаний. — Прошу прощения, Великий Визирь! Валиде Турхан Султан просит немедленно подняться вас в султанские покои. Повелитель может убить вашего брата. Фазыл Ахмед еле успел. Когда он ворвался в покои Падишаха, Демир отчаянно бил ногами, издавая шипение, в то время как Мехмед продолжал давить на его горло сапогом. — Повелитель! Остановитесь! Не надо! Во имя Аллаха прошу! — Я хочу, чтобы он умер, как умерла Нефес. Пусть сдохнет! — кричал молодой Султан. Чтобы успокоить Мехмеда, понадобилось всё дипломатическое умение Фазыла Ахмеда. В какой-то момент он беззвучно скомандовал, чтобы Демир вышел, и они остались втроём с Повелителем и его матерью. — Сынок, успокойся, тебе снова станет плохо. — Мне всё время плохо, Валиде. Как мне будет хорошо, если Нефес утонула? Я бы отдал всё на свете, чтобы вернуть её, но это не в моих силах. Турхан и Фазыл Ахмед переглянулись. Визирь увидел, как она переживает за сына и очень сочувствовал. Позже принесли успокоительный отвар, который в таких случаях рекомендовала Ягмур и Султан заснул. — Спасибо, что так быстро пришёл. Я переживала, что Мехмед убьёт Демира. — промолвила Султанша, когда они оба покинули покои Падишаха и стояли в коридоре. — Потому что он мой брат и важен для меня? — Долго ты будешь всё переводить в свою сторону? Можно подумать, я бесчувственная, не могу просто так пожалеть человека. — Простите, я не это имел ввиду. Хотел напомнить, что я терпеливо жду ответа на моё предложение. Турхан открыла рот и хотела нагрубить, но вспомнив, что для этого не время и не место, и что в Топкапы даже у стен есть уши, помолчала. Увидев в её глазах растерянность, тщательно скрываемую за гневом, Фазыл Ахмед улыбнулся и подмигнул так, чтобы никто не заметил. Он ушёл, а вместо него перед Турхан внезапно появился непонятно откуда взявшийся Юсуф. — Что ты здесь делаешь? — раздражённо спросила. — Решил навестить Повелителя. Он ведь так страдает от потери своей возлюбленной. Но вижу, его есть кому утешить. — Не сомневайся. Его Валиде всегда рядом. — И Великий Визирь тоже. Вижу, вы поладили, а начиналось всё не очень. Неужели его очарование достигло и тебя, сестра? — Что ты хочешь сказать? — Ничего. Слышал, как три калфы в саду шушукались. Мол, такой красавец и вдовец, бедняжка. Все готовы его утешить, скрасить одиночество. У Фазыла Ахмеда при его должности от женщин отбоя не будет. Турхан переменилась в лице, что не могло ускользнуть от наблюдательного Юсуфа. «Ох, сестра, сестра, и ты туда же. Но это мне даже на руку, если хорошо подумать». За обеденным столом была тишина. Эзель и Ягмур боялись произнести хотя бы одно неловкое слово, которое напомнило бы родителям о Нефес. Девушка очень переживала о здоровье отца и матери, которое в этом возрасте немало зависело от их душевного настроя и спокойствия. Чтобы как-то разрядить обстановку, первым заговорил Кеманкеш: — Наша дочь была необычной, все об этом знают. И даже там, где она сейчас, она не перестанет быть рядом с нами. Поэтому мы больше не будем плакать, будем делать так, как она хотела. Только место за этим столом, где сидела Нефес, всегда должно быть свободным и там всегда должна стоять тарелка и лежать приборы для неё. Как и её вещи — они должны оставаться нетронутыми на тех же местах, что и всегда. Нам с Кесем так будет легче. — Больше не будет траура и никто не должен говорить о смерти. Не считайте нас безумными, но мы всегда будем ждать её живой на пороге этого дома, будем верить. — Кесем положила руку на ладонь Кеманкеша. В этот момент тарелка, стоящая на месте Нефес, треснула пополам. Фазыл Ахмед умело лавировал между делами государства, детьми, личными переживаниями, проблемами брата и Повелителя. Его относительная молодость и опыт позволяли держать в уме уйму дел сразу, переключаясь последовательно, а иногда и хаотично, с одного на другое. — Великий Визирь, к вам новый посол Венеции. — Да? Что за бездаря опять послал Дож Светлейшей? Пропустите. Он ожидал увидеть кого угодно, но не того, кого увидел. Перед Великим Визирем стоял Франческо Морозини собственной персоной. Ягмур дважды в неделю приходила в дом Гевхерхан и Хасана, чтобы сделать массаж племяннику. Данная процедура была очень болезненной для мальчика. Тахир кричал, пугая маленькую сестру, Мустафу и мать. Чтобы уберечь их от лишних переживаний и расстройства, Ягмур уносила ребёнка в кабинет Хасана, который располагался на первом этаже, вдали от основных покоев. Каждый раз по окончание массажа Тахир был бардового цвета — кровь приливала к лицу и конечностям. Зато благодаря лечению он стал более уверенно держать головку и концентрировать внимание на предметах и людях. — Знаешь, мне кажется он стал узнавать нас с Хасаном. — Гевхерхан поглаживала красные с проступающей синей паутинкой венок ручки сына. — Вот видишь, Нефес была права… — Бедная наша сестра. До сих пор не могу поверить. — Она никогда не ошибалась. Писала, что массаж обязательно должен помочь. Так и будет. После её учёбы мы должны были работать вместе. Папа даже здание купил для этого в Эминёню. Но без Нефес всё потеряло смысл. — Пусть Аллах даст нам всем сил пережить эту потерю, сестра. — Ты бледная. Что-то болит? — Нет. Просто в последнее время стала сильно уставать. Возможно, переживания выматывают. — Давай я тебя осмотрю. — Пустяк, не стоит. Но если тебе будет так спокойнее… Ягмур долго задавала разные вопросы, провела осмотр, но ничего подозрительного не нашла. — Вроде бы всё хорошо. Нет причин для беспокойства. Скажу брату, чтобы он следил, чтобы ты больше спала и отдыхала достаточное количество времени. — Нет! Что ты! Он же панику поднимет. Не говори ничего, само пройдёт. В комнате было темно и тихо. Тишину время от времени прерывало карканье чёрного ворона, сидевшего в большой металлической клетке. Птица ждала пищи, которую всегда в одно и тоже время приносил её хозяин. — Ну что, брат, проголодался? — спросил мужчина, просунув руку внутрь и высыпав горсть хлебных крошек. Птица начала клевать. — Господин, Кузгун! — Да? Ну что там? — Всё также. Рана на голове очень глубокая. — Выживет? — Никто кроме Аллаха не знает. Борется. — Приходите завтра. — протянул мешочек с монетами. — И помните, что я плачу вам не только за услуги лекаря, но и за молчание. Каждый раз, когда вы переступаете порог этого дома, забываете сюда дорогу и моё имя. — Разумеется. Кузгун проводил женщину взглядом до двери и вернулся к птице, которая доклёвывала последние кусочки. — В нашей мрачной обители появился ангел, брат. Пусть она выживет.