О чем молчит лес

      Март-протальник нонче раскапризничался. Уже и к концу месяц подходил, а сугробы, наметенные за зиму — суровую и многоснежную, только-только начали стаивать. Под яркими солнечными лучами днём снег подтаивал, но морозные ночи тут же превращали его в наст, от толстой корки которого страдала вся лесная живность, в особенности копытные.       Диане тоже приходилось несладко — длинные лапы проваливались, острые края наста резали их, но она настойчиво брела вдоль левого берега реки, возвышающегося на добрый пяток саженей над другим. Оборотень в последний раз оглянулась на темнеющий далеко за спиной лес — там осталась последнее, что было ей дорого. Ее Светослава… Диана не могла допустить, чтобы любимая нарушила последнюю волю деда, взрастившего ее. Едва минуют сорок дней со дня смерти старого охотника, как Света станет мужней женой, а значит ее долг исполнен. Вот только как ей теперь жить, если там, за лесом осталось навсегда истерзанное сердце, и вместо него в груди зияла пустота, и с каждым часом ширилась все сильнее…       …Найдя нужное место, она осторожно приблизилась к краю берега и низко склонив голову испустила длинный, тягучий Зов — звучный, от души. Он карабкался до самых высоких, жалобно стонущих нот и падал вниз, в пропасть баса, пробирающего по спине морозом, и слышного только тем, кому должно. Неспящая даже под толстой коркой льда, вода быстро донесет ее просьбу до ближайшего племени оборотней, и они отзовутся, подскажут где искать их. А пока…       …Диана потопталась на месте, поглубже проваливаясь в снег, а затем легла, свернувшись клубочком, уткнувшись носом в хвост, и со всхлипом вздохнула, уплывая в сон, полный воспоминаний…       …Деда Евсея не стало незадолго до Масленицы. Он ушел во сне, тихо и спокойно. Ещё вечор, они втроём принимали роды у Милки. Немолодая уже корова все не могла разродиться, но в конце концов одарила их двумя маленькими телушками. Уставши, старый охотник, отказался от ужина, и тяжело забрался на печь. Девушки ещё долго бегали то в стайку, то обратно и угомонились только под утро. Разбудил их заунывный, тоскливый вой Молчана, и разом стало понятно — произошло непоправимое.       Дальнейшее Диана помнила плохо: только круговерть людей, почерневшее от горя лицо Светославы, позёмку, что цеплялась за ноги, пока процессия двигалась к местному кладбищу и монотонный голос сельского батюшки.       А после — непомерный страх, потому как едва они вернулись, Света слегла. Металась в бреду, звала деда, давно умерших родителей. Диана могла только ждать, да отпаивать любимую настоями. Девушка пришла в себя спустя несколько дней, совершенно неожиданно. Вернувшись из стайки, оборотень обнаружила ее в горнице, сидящей за столом, хотя ещё час назад, та недвижно лежала в кровати, уставившись невидящим взглядом в потолок.       — Света… Любая моя. — Диана осторожно поставила пустое ведро, прямо на пол скинула тяжёлый тулуп, приблизилась к скамье, опустилась коленями на пол рядом со Светославой и положила голову ей на колени. — Девочка моя, как же ты меня спужала…       Девушка провела холодными ладонями по волосам и тихо произнесла:       — Вот сороковой день отведем, Милку Груне отдадим, семья-то больша у них, да бедна. И двинемся в путь-дорогу.       — Что? — оборотень подняла голову, совершенно не понимая при чем здесь корова, и не случилось ли у Светославы затмение разума.       — Дина, сама подумай, нешто мы ее с собой потащим? Да ещё с телятами. Неизвестно какова и как длинна дорога, да ещё по холоду этакому.       Диана нервно сглотнула, сердце упало куда-то даже не в пятки, а спустилось ниже, в подпол, а сердце защемило настолько, что потемнело в глазах. Она поняла, о чем говорит Светослава — о поисках новой стаи, но не только для Дианы, а для них обеих.       — Света, любая моя… — горло оборотня перехватило, словно там разом возник некий пузырь. Она молча поднялась с пола и под недоуменным взглядом девушки побрела в спаленку. Там, в небольшом сундучке, среди ее немногочисленных пожитков и хранилось послание покойного охотника внучке. Достав его, Диана застыла на месте, кусая губы. Сейчас достаточно уничтожить это письмо, и девушка, которую она любит пуще жизни — ее вторая половинка, ее судьба, останется с ней. Но разом, откуда-то снутри поднялась волна, которая в судороге скрутила пальцы, не давая выпустить послание, невидимые руки словно вытолкнули ее из комнаты. Не поднимая глаз, она приблизилась к Свете, которая все также сидела на скамье, недоуменно хлопая своими серыми глазищами.       — Вот, деда тебе оставил… — прохрипела Диана. Пальцы наконец разжались, роняя на стол свиток. Она обессиленно упала на скамью по другую сторону стола. Так пусто и больно ей никогда не было. Так пусто и больно ей никогда не было. Даже когда она лишилась своего племени, и даже после встречи с Духом леса, ее терзала иная боль — более телесная, или душевная. Сейчас ей казалось, что ее вывернули наизнанку, вырвали сердце и оставили его судорожно биться и умирать на этом деревянном столе, рядом с посланием.       До ломоты стиснув зубы, она смотрела как любимая медленно пробегает глазами по бумаге, слегка шевеля губами. Светлана, дочитав послание до последней буквицы, вскинула полные слез глаза на оборотня.       — Динечка, как он мог? А ты? Ежели б не сохранила, то и мне посейчас не надобно было его просьбе перечить. Иль я не люба тебе боле?       Диана молча уставилась в стол, мелко скребя ногтями его доски, а затем прохрипела осипшим голосом:       — Люба, пуще жизни люба. Я обещала… Деду твоему, ещё поперву. Оборотни завсегда свое слово держат. Я не могла иначе! — из ее горла вырвался стон, вперемешку с воем и она уронила голову на стол, всхлипывая и подрагивая всем телом.       — Дина, — Светослава протянула руку, провела по ее волосам. — Я не оборотень, и я деду ничто не обещала. Не смогу я жить с нелюбым, как бы он ни был хорош. Я пойду за тобой следом, куда угодно — хоть за край земли!       Диана замотала головой, глухо заговорила:       — Когда твоих родичей не стало, дед не оставил тебя, хоть и сам был уж стар. Вырастил тебя, ни в чем отказу не давал. Это его последняя просьба.       — Нет! — Светослава выскочила из-за стола, и бросилась в их спаленку, вскоре оттуда донеслись ее тихие всхлипывания.       Оборотень тяжело вздохнула, поднялась, намереваясь поднять с пола брошенный ею тулуп, как за оконцем раздалось бреханье Молчана, конское ржание и скрип полозьев о снег. Накинув тулуп обратно на себя, она выскочила на улицу, ожидая увидеть кого угодно. Но из подъехавших саней саней сельский кузнец, бережно охватив, ссадил старенького батюшку из местного храма. Диана низко поклонилась гостю, совершенно не зная как здороваться с ним, и потому просто промолчала.       — Мира вам… Светочка-то дома? — вопросил он дребезжащим голоском.       — Дома, отец Николай… — кивнула головой оборотень, спускаясь и помогая ему взойти на крыльцо.       В горнице она помогла ему раздеться, усадила за стол, метнулась к печи, доставая горячий взвар, пирожки.       — Вот, откушайте, с холоду-то. А я сейчас Свету позову.       Светослава лежала на кровати, так и уткнувшись лицом в подушку.       — Свет, Светочка, — Диана потрясла ее за плечо. — Там отец Николай приехамши. Тебя спрашивает…       — Зачем? — глухо всхлипнула девушка в подушку. — Я же все службы какие надобно заказала. Не пойду…       — Пойдем, негоже так гостей встречать… — с трудом оборотень подняла с топчана Светославу, и подталкивая ее, на ходу вытирающую слезы, вывела в горницу.       — Благословите, отец Николай, — поклонилась Света. Батюшка нахмурился, только глянув на ее заплаканные глаза и нездоровый вид.       — Совсем худо тебе, девонька? Садись, садись, вона супротив меня и садись. И ты Дианочка…       Отец Николай чинно дожевал пирожок, запил его и отодвинул в сторону кружку.       — Я к вам таперь не как духовное лицо, а боле как мирское. Дед твой покойный, Светослава, письмецо одно меня попросил с его слов записать, и получишь ты его как он преставится. Так ли это?       Света молча кивнула, и протянула лежащий на столе листок.       — Вот токма что меня беспокоит, с твоего ли ведома он норовит тебя венчать? Со слов твоего деда — ты отказывалась, посколь не хотела его оставлять, а Гордей, сыне Семёнов, очень даж тебе люб.       Девушка невнятно покачала головой, а Диана до боли сжала под столом свои пальцы.       Священник внимательно пригляделся к обеим, но продолжил:       — И вот согласно его просьбе я должон и сватов принять, и выступить отцом твоим на свадьбе и передать в законные жены твоему супругу. Ты согласна? Потому как ежели он все это задумал супротив твоей воли, то я тако его решение не приму. По моему разумению, ни по мирским, ни по церковным законам не должно неволить девицу за нелюбимого.       На какое-то время воцарилась тишина, только слышно было как на улице фыркает конь в санях, да бурчит на него кузнец.       — Она согласна… — глухо проговорила Диана, не отрывая взгляда от письма в руках отца Николая.       — Светослава? — священник потерзал свою куцую бородку.       — Правду деда сказал, — сдавленным голосом произнесла Евсеева внучка, — люб мне Гордей и пущай сватов засылают. Согласная я…       — Вот и славно, — облегченно выдохнул старый священник. — А для купца дед твой особую грамотку заказал, вот завтрева я ее и отправлю. Вот токмо матушка Авдотья желает, чтобы вы у нас обосновались, из нашего дому потом и взамуж выйдешь. Да и негоже вам одним в лесу оставаться, без присмотру. Не дай Бог кто обидит… Да и тебе, Диана, найдем заделье, кое тебе по нраву. Ну что, девоньки, поехал я тогда, темнеет нето. Вы уж подсобирывайтесь понемногу. На днях пришлю кого, помочь вам с вашим скарбом.       Отец Николай тяжело поднялся, девушки накинули обратно ему на плечи шубу.       — Благослови вас Бог, девоньки… — он поочередно поцеловал в лоб каждую и вышел. Снова недовольно взоржал конь, ему ответил из стайки Воронок, зашуршали по снегу удаляющиеся сани и в избе воцарилась тяжёлая, давящая уши, тишина.       — Ты будешь на моей свадьбе! — резко, тоном, не терпящим отрицания произнесла Светослава, не глядя на Диану. — Потом… Ты вольна делать, что захочешь. Можешь искать своё племя. А мое место — здесь, среди людей!       — Да… — глухо отозвалась оборотень, понимая, что такова кара, и за данное обещание, и за предательство…       …Вопреки опасениям, матушка Авдотья встретила девушек ласково. Маленькая, сухонькая, она по очереди обняла обеих девушек.       — Не дал нам с Николашей господь детушек родных, так пусть хоть названые будут. А там, глядишь и внучата забегают. А то вот, от прежнего батюшки каки хоромы достались, а пусто… Вот у каждой и будет по светелке.       Но несмотря на хорошее к ним отношение, Диана смогла продержаться там не более трёх седьмиц. Смогла пережить и нешумное сватовство, и светящееся надуманным счастьем лицо любимой, и ее пустой, равнодушный взгляд после. До скрипа стиснув зубы, она слушала ее тихий плач по ночам — острый звериный слух различал его даже сквозь толстые стены, разделяющие их со Светой спаленки. И от этого внутри все скручивались от неимоверной тоски и боли предстоящей разлуки.       Но в тот день, когда в доме появился Семён Савелич в сопровождении Агафьи Степановны, да с несколькими отрезами для подвенечного платья Светославы Диана не выдержала. Выскочив из дома, чтобы не видеть, как потерянная навсегда любимая перебирает вместе с матушкой Авдотьей дорогие ткани, она кинулась в стойло, где равнодушно жевал сено Воронок. Быстро запрягши его в сани, она погнала изумленного мерина на старую заимку. Двери и окна избы были заколочены, но ей не составило труда оторвать пару досок, и, обернувшись, проникнуть внутрь. Там, свернувшись на голых досках лежанки, она долго выла, навсегда прощаясь со своей единственной любовью.       Вернувшись затемно, она мышкой прошмыгнула в свою светелку. Дождавшись, когда вернётся отец Николай с вечерней службы, и когда все угомонится, а за стеной смолкнут почти неслышные всхлипывания Светославы, Диана достала из своего сундучка маленький, но увесистый мешочек. В нем лежал камешок глубокого, изумрудного, словно ее глаза, цвета, размером с ноготь ее мизинца. Это был прощальный дар стаи последнему сородичу.       Не оглядываясь, она неслышно выскользнула из комнаты, осторожно открыла дверь в светелку Светланы. Склонившись над девушкой, она в полутьме долго впитывала взглядом очертания навек любимого лица, а после вложила ей в ладонь смарагд. «Прощай, любая…» — и выскользнула из комнаты…       Уже на улице, она тихо подозвала Молчана. Обхватив ладонями его морду, она заглянула в умные карие глаза лайки.        — Ты уж охраняй её Молчанушка. Сбереги… — и не оглядываясь, быстро зашагала в сторону леса.       … Оборотень приоткрыла глаза, поелозилась в образованной ею яме, тяжело вздохнула, окутавшись паром из пасти, и вновь приготовилась провалиться в дрёму, когда до нее донёсся далёкий вой. Она вскинула морду, и пулей выскочила из лежбища. Вой повторился, уже на более высоких тонах. Это был зов ожидания — стая звала ее, потерявшую своих родных. Они будут ждать ее. Никто в целом мире не должен оставаться один!       Диана поводила мордой, угадывая направление и расстояние, в последний раз обернулась на темнеющий лес, и со всех лап бросилась туда, где тепло и уют, где все привычно пахнет родным, оборотным запахом. И где играют чужие щенки, потому как своих у нее никогда не будет. И где, возможно, она будет хоть чуточку счастлива…