О чем молчит лес

      Под ногами, лапами и копытами тихо шуршала прошлогодняя хвоя. Этот бор как две капли воды походил на тот, что когда-то окружал заимку, в которой Светослава провела свое детство и юность. Те же шершавые коричневые стволы, взмывающие ввысь, и темно-зеленые вершины, подпирающие собой нежно-голубое весеннее небо. И запах — дышать не надышаться… Вот только находился он за не одну сотню верст от ее родных мест.       Света тихо всхлипнула, уткнулась лицом в шею коня, Воронок тяжело вздохнул — его уставшие ноги уже с трудом передвигались, и он был благодарен хозяйке, что хотя бы здесь, в лесу, она освободила его от своей ноши.       — Сколь ещё нам? — пробормотала девушка, и запустила пятерню в короткие волосы, погладила зудящую кожу головы.       Если до того, как они попали в этот лес, ее неведомый проводник тягал за волосья лишь иножды, ведя в нужном направлении, иль помогая выбрать свёрток на перекрестье дорог, то после того, как ей было указано свернуть с дороги и двигаться через лес, он кажную четверть версты дёргал, не давая сбиться с пути.       Этот радетель ей казался тем самым путеводным клубком, о коем она читала в сказах. А она себе — бестолковым Иваном-царевичем, что отправился на поиски своей любимой, котору сам же и проворонил. Вот тот хотя бы ведал, что его невестушка в кощеевом царстве, а вот где Диана, и сколь ее искать — то только ее проводнику ведомо.       И не единожды ей казалось, что этот неведомый некто ещё и её ангел-хранитель, посколь за все время пути ей не встретилось ни единого, кто бы отнёсся к ней не по-доброму, али заподозрил девушку, что бродит по дорогам без сопровождения. А может ее охраняла крохотная бусина лунного жемчуга, подаренная Дианой, и котору Светослава носила не снимая…       И почему-то, именно посейчас, казалось: конец пути уже близок, потому как стоило ей войти в этот бор, как уж больно сильно заныло в груди, и сердечко колотится не переставая.       Света отпустила поводья, Воронок остановился, поводя крутыми боками.       — Счас, мои хорошие, подкрепиться надо малость… А то ить вы совсем не сможете лапы да копыта волочить-то…       Подвязав к морде мерина торбу с остатками овса, она опустилась на мягкий хвойный ковер, устало прислонившись спиной к сосне. Достала из мешка полкаравая хлеба, и последние полоски вяленой лосятины, купленных на месте ее последней ночёвки — крохотной, в несколько изоб деревеньки.       — Молчан, Молчанушка, ты иде?       Раздалось короткое ворчание, и рядом появился пёс. Он выплюнул перед Светославой задушенную белку, словно внося свою лепту в их трапезу.       — Добытчик ты мой, — потрепала девушка Молчана по ушам, — да ить я сыру то ее есть не смогу. Так что уж сам…       Света поделилась с ним хлебом и мясом, которые тот сглотил в одно мгновение, сгреб белку и деликатно удалился с ней подалее. А девушка задумчиво жевала, запивая еду колодезной водой из туеска. Живот наполнялся приятной сытостью, но душа тревогой и страхом: что ее ждёт в оборотной стае, сможет ли она там прижиться? Да и захотят ли там принять ее, человека, чуждого им и по вере, и образу жизни. И, главное, захочет ли принять ее Диана. Может, стоило остаться в родном селе, выйти таки замуж за Гордея — со временем и стерпелось бы и слюбилось? Разве ж мало девок, кои замуж выходят не по любви, а по принуждению родных, аль по расчету.       Но стоило об этом подумать, как все внутренности свернуло спазмом: не стерпелось бы, не слюбилось… Даже ежели Диана не сможет простить, то одна ей дорога дале — в монастырь, всю остатнюю жизнь замаливать свое предательство. Пусть не по собственной воле содеянного, но по просьбе любимого деда.       С великим трудом откашлявшись, она запила то немногое, что удалось ей съесть, но боле в рот ничего не полезло. Скормив остатки мяса Молчану, а хлеб довольному мерину, она вновь прижалась спиной к шершавому стволу и прикрыла глаза: день подходил к концу, ноги гудели уже нещадно, а сколь ещё идти — неведомо. Неожиданно раздался яростный, ожесточенный лай Молчана, предупреждающего об опасности и девушка мгновенно распахнула глаза, подскакивая на ноги. Лай оборвался жалобным скулежом, а из-за необъятного ствола ближайшей сосны на нее надвинулся сгусток мглы. В ее глубине блестели смертью зелёные огни.       В одну секунду ноги словно примерзли к земле, и Светослава застыла на месте, не в состоянии двинуться. Широко раскрыв от ужаса глаза она смотрела как неизбежная гибель приближается все ближе, как из ее глубин выныривает мохнатая трехпалая лапа, вооруженная длинными, кривыми когтями. Последнее, что запомнилось Светославе, прежде провалиться в темноту — это боль, что пронзила все ее тело…       … — Эй, девонька, ну ты чего спужалась-от? Ну-тко открывай глазки свои красивы… — в кромешной мгле, что окутала ее сознание нежданно возник дребезжащий старческий голос.       «Пошто он решил что я девушка, как узнал-то… Я ж ить в мужской одеже…» — медленно зашевелилась в голове мысль, но тут же понимание того — как — заставило ее приоткрыть глаза, судорожно цепляясь за ткань зипуна на груди, но все, что нужно было застегнуто, как и ранее.       — Не боись, никто и ничто тебе не угрожат туточки. Ни телу, ни душе… — продолжал все тот же голос.       Муть в глазах рассеялась и Светослава наконец встретилась взглядом с хозяином голоса. Супротив ее, на пеньке, сидел вполне себе благообразный старец в стареньком армяке. Он погладил длинную бороду, цвета странного, бурого, с многочисленными седыми вкраплениями. Почему то девушке сразу на ум пришло сравнение с волчьим окрасом. Да и дополнением к необычайной внешности послужили к тому ж его глаза — в них не было стариковский усталости и мутности, как у деда Евсея — они светились яркой зеленью, напоминая молодые сосновые побеги.       — Оклемалась? — все так же заботливо вопросил он. — Кричала ты уж больно, при виде меня-то, словно черта свидела. И живность свою перепужала. Вона, конь твой и посейчас дрожью исходит. А кобель так и вовсе до сей поры на меня крысится.       Молчан действительно лежал неподалеку, уложив морду на вытянутые вперёд передние лапы, из горла рвалось угрожающее рычание, шерсть на холке стояла дыбьем.       Девушка с трудом поднялась на ноги, перво-наперво подошла к Воронку. Долго гладила по искодящей мелкой дрожью шее, пока старый мерин не успокоился, затем метнулась к Молчану. Пёс долго не желал воспринять сидящего на пеньке старца как не подающего никакой опасности, но после долгих уговоров, все-таки уложил вздыбленную шерсть, да и рычать перестал, хотя смотрел с подозрением.       Убедившись, что ее верные спутники в здравости, она поклонилась незнакомцу.       — Уж простите, ежели непочтительна была. Дорога долга, можа и впрямь чтой-то почудилось с усталости. Доброго денька вам, дедушка.       Старик махнул рукой:       — Быват… В незнамом лесу много што привидется может. Я ж вижу, ненашенска ты, не с наших краев-от. По делу пытаешь, аль от дела лытаешь?       Света бессильно опустилась на колени, снова прижавшись спиной все к той же сосне.       — Оборотней я ищу, где-то в энтих лесах должно быть поселение ихнее.       — Запошто они тебе понадобились? Ежели травки каки, так я тож могу тебе чем подсобить. Вона, цельный кузовок… — дедок похлопал широкой ладонью по стоящему рядом с ним плетеному коробу. Навродь как и весело говорил, но пронизывал своими глазами настолько пытливо, что как-то неправду говорить ему не больно то и хотелось. А потому Светослава набрала в грудь воздух и выдавила из себя:       — Люб мне один из них, и я ему. Да обидела я его сильно. Вот к нему и иду. Приймет, аль нет, не ведомо. Токмо жить без него боле не в радость, да и невмочь… — тихо закончила она.       Старик усмехнулся:       — Ежели баял, что любит, значит так тому и есть. Не мастера их племя врать, особливо в делах любовных. Оне ж как волки, единожды пару выбирают, а опосля уж и ни на кого боле не глядят. Оттого и племя их немногочисленно: одинцов уж слишком много средь их. Но не жалуются, посколь таковыми их мать-земля сотворила.       К горлу Светославы подкатил горький комок, и она задрала кверху голову, с трудом вгоняя вглубь непрошенные слезы.       — Я виновата, моя вина. Да токмо желала последню волю деда моего покойного сполнить… — просипела она.       Старик вздохнул, ещё немного побуравил ее своими странными глазами.       — Ну ежели така любовь, то поперек ее не попрешь, никаки указы тому невпрок. Надобно не токмо разум слушать, но и сердце свое. Оно редко когда внеправду бает… Накось, прими… — сказал он, склонился к кузовку, открыл крышку и достал оттуда… волчьего детёныша — мелкого, едва открывшего глаза. Он спросонья моргал ими, дрыгал толстыми лапами. — Вот передай, своему суженому. Скажи: дед Шишко возвернул, что сама дала. А ты иди, дочка, иди. Да поспеши, как бы беда неминуча не случилась. Вон, по той тропочке и иди… — он махнул рукой, в ту стороне, в какову она двигалась, и девушка увидела, как средь могучих стволов вьется едва заметная тропка. — Поспешай…       Дедок с немыслимой резвостью сорвался с пенька, и уже через пару мгновений его словно и не было. И если бы не скулящий в руках девушки детёныш, то и происходящее можно было бы принять за видение. И токмо сей момент Светослава поняла, какая тишь стоит в бору: словно мертвенная. Вот как то неуверенно пиликнула птица. Задолбился башкой о дерево дятел. Где-то спросонья ухнула сова. Молчан оторвался от земли, подошёл, прижался к девушке, и задрал голову, принюхиваясь к волчонку. Позади фыркнул мерин, подталкивая ее головой.       — Пошли, мои хорошие… — затем обратилась к волчьему детёнышу, только сейчас обратив внимание, что сквозь молочную голубизну глаз пробивается яркая зелень, а может и никакой это вовсе не волчонок. — Ежели меня не приймут, то тебе-то, поди, не откажут ни в крове, ни еде…       Тот тихо вякнул, и свернулся клубком у нее на руках…       …Солнце все ближе склонялось к горизонту, бор неукротимо затягивался густыми вечерними сумерками, а тропинка все не заканчивалась, да и видно было ее все хужее. Светослава уж подумывала заночевать в сосняке, как он неожиданно, словно топором, оказался отрублен от лиственного перелеска, в просвете которых виднелся невысокий деревянный тын. А за ним — островерхие коньки крыш.       — Пришли, родные, дошли… — прошептала Светослава, вот только страх в душе не унимался. Нешто все зазря? И никто ее там не ждёт?       Но она, с трудом волоча ноги, все-таки пробилась сквозь заросли юных осинок, подталкиваемая Воронком, который почуяв запах жилья нежданно воодушевился. Молчан ранее ее подлетел к открытым деревянным воротам и звонко залаял.       Стоило Светославе войти в них, как тут же оказалась окружена толпой, и внешне, и одежей ненаотличку, как ежели б она оказалась средь людей. Под ногами оборотней крутились щенки, один в один как тот, что сидел у нее на руках и довольно крутил мордой, втягивая в себя запахи вокруг. Девушка молча поклонилась оборотням, не зная как верно обращаться к ним.       — Здравствуй…- вперёд пробилась высокая женщина. Ее светлые, немного немного сероватые волосы были сплетены в тугую косу и замотаны поверх головы в замысловатую плетёнку. — Знаешь куда пришла?       — Да, вы — оборотни. Меня Светославой звать, — промолвила Света и спустила на землю щенка. — Я одну вашу соплеменницу ищу, с наших краев она, Дианой звать. Могет она в вашей деревне? Ежели здесь, то повидаться хотелось бы. И отдарок деда Шишко ей передать. Вот, этого… — она присела на корточки, погладила ластящегося к ней волчонка.       — Меня Василиной зовут, я знахарка здешняя. Ежели ты про ту, что семью свою потеряла от рук людских, то у нас она. Пока… — с грустью произнесла женщина.       От этих слов девушку встряхнуло так, что ещё чутка и она растолкав всех, бросилась бы по избам в поисках любимой, даже если ее прям сейчас будут клыками вытаскивать за ограду.       — Пожалуйста! — умоляюще произнесла она.       Оборотень поизучала ее глазами, особо задержавшись на груди, словно чуяла висевшую там жемчужину, коротко, одними уголками губ грустно улыбнулась и произнесла странные слова.       — Коль ОН свою метку на тебе оставил, значит была в ем вера… Пойдем… За животин своих не бойся, покормят их и обиходят. И щенка тож. А потом посмотрим…       Оборотни медленно расступились, пропуская обеих вперёд, один из них подхватил на руки заскулившего щенка. Молчан кинулся было следом, но обернувшись, Света строго приказала ждать ее и слушаться тех, кто рядом.       Они шли по узкой улочке через все селение, пока не остановились у дома, изукрашенного боле искусной резьбой, чем прочие.       — Входи…       Светослава переступила за порог, взглядом нашла красный угол, в коем не было привычных для нее икон, а стоял букет первых весенних цветов в разукрашенном глиняном горшке. Но девушка все равно поклонилась ему, не замечая, как в глазах женщины зажглись одобрительные огоньки.       Они вошли внутрь, прошли в светелку, и Света тихо охнула, зажав ладонью рот: Диана лежала на топчане, тихая, с мертвенно бледным исхудавшим лицом, вытянув поверх мехового одеяла руки — тонкие, как веточки. Сидящая рядом женщина поглаживая их пергаментно-сухую кожу, что-то шептала девушке.       — Ччто с ней? — прохрипела Светослава, едва держась на ногах сделала несколько шагов, и пала на колени возле топчана. Оборотень рядом прекратила шептать удивлением воззрилась на нее.       — Ракша, иди… — мягко произнесла знахарка. — Мы уж тут сами…       Василина вздохнула, и глядя как девушка нежно гладит Диану по щеке, коротко рассказала.       — Зов ее стая услышала аккурат в конце Зимобора. Как и когда она потеряла родичей — то нам неведомо. Она просто искала семью нову, мы, посколь ближе всех прочих были, отозвались. Ждали ее, цельну седьмицу ждали, звали, да молчала она. Беспокойно стало, парни да мужики на поиски пошли в ту сторону, откель звала. И нашли ее, полуживую, замёрзшую. Видать, в полынью где-то провалилась, да сама отогреться не смогла… — при этих словах Светослава дрогнула, на нее вновь накатилось воспоминание, как она тонула во сне. Значит, то не ее сон был, а Дианина явь. Слезы ручьем потекли по щекам — и ее и любимой, когда она, уткнувшись лицом в висок Дианы тихо шевелила губами, испрашивая прощения. Голос Василины с трудом доходил до нее. — …В селение-то принесли, зельями отпаивали, да только в себя она так и не пришла. Поначалу, пока ещё бредила, узнали мы и про месть, и то, что она отдала Духу леса в благодарность — не токма кровь, но и свою женскую, детородную силу… — Вспомнив иссеченный живот любимой, Светослава сцепила зубы — теперь она в полной мере поняла, что это был за дед Шишко, и кто этот хвостатый отдарок Диане. — Да звала ещё Свету каку-то… А после Диана и вовсе смолкла. С тех пор вот так и лежит, ни жива, ни мертва. Зовём ее поочередно как можем, да без толку. Видать больно глубоко она ушла в Навь — ещё пару дён, и встретится она с нашим Отцом-прародителем… — С грустью вздохнула женщина. — …Не хочет Диана возвращаться в мир живых. Видать, ништо ее боле здесь не держит… И не останется от их стаи ни единой живой души…       — Можно я? — умоляюще посмотрела на нее Светослава.       — Попробуй… — кивнула головой знахарка. — Ежели ты та самая Света, котору Диана звала, то может она и откликнется.       Оборотень вышла из комнаты, задернув за собой занавесь, а Светослава, так и не поднимаясь с колен, бережно гладила пальцы девушки, шепча на ухо, как она ее любит. И ежели Диана вернётся, то ее ждёт некая нежданность от деда Шишко. Затем приложила ледяную ладонь оборотня к своей груди.       — Динечка, ежели ты не возвернёшься, то и ему стучать боле незачем…