Глубокое погружение или «Для тебя всегда открыто»

— Вот же ненормальный! Уйди с дороги, уйди! Даже несмотря на приближающийся гул и дрожь земли, неоспоримо глупое существо не собиралось сходить с того места, на котором неподвижно замерло. Сюэ Ян недовольно цыкнул языком и заглушив мотор тяжело спрыгнул на землю, а увидев, что комок шерсти так и не двигается, преисполнился неудержимого гнева. Он медленно и тихо начал сокращать дистанцию между ними, и лишь когда тело ушастого дернулось, он живо схватил его и, борясь с силой отбивающихся лап, зафиксировал его своих руках. — Внимательно посмотри на это, — повернув зайца мордой к трактору, нахмурился Сюэ Ян. — Ты видишь, что происходит? Видишь эту фрезу? Я тут землю вспахиваю, а не зайчатину шинкую. Сколько еще раз вы будете поганить мне дело?! Я не испытываю удовольствие, когда сдираю ваши кишки и головы со своей любимой машины. Буквально тряся несчастного зайца, что пищал покруче любой игрушки, Сюэ Ян зло и быстро чесал ему в самом уязвимом месте, то есть между ушами, что голова несчастного еще чуть-чуть и могла воспламениться. — Катись отсюда, — наконец-то выпустив несчастного самоубийцу фыркнул Сюэ Ян, и, повернувшись, резко отшатнулся. — Воу, ты что творишь?! — Приветик, — улыбнувшись, женщина буквально сияла от радости их встречи. Из-за её неожиданного и такого неслышного появления Сюэ Ян изрядно понервничал и пытался перевести участившееся дыхание. — И давно ты тут? — Да я за трактором шла, ты не видел? — слегка склонила голову она. — А-а, видно гул помешал, я тебе кричала остановиться. — Ты вообще знаешь, как это опасно? — нахмурился Сюэ Ян и показал в сторону убежавшего дикого зайца. — Ну ты видела? Видела? Каждый год эти длинноухие паразиты портят и урожай, и вспахивание земли! Сядут на поле, замрут… а ведь их шерсть такова, что уж больно сильно они с землей сливаются. Эти самоубийцы как будто намеренно преследуют именно мой трактор и именно в этот сезон! — Сынок, да не переживай ты так, ты же любишь зайчатину. — Убивать их есть смысл только ради меха или мяса, — фыркнул он. — Но вот этот нанизанный на плуг кебаб со вкусом грязи и дерьма… нет, это не по мне. — Кстати, — она сняла со своего плеча сумку и передала её юноше. — Сынок, ты ведь еще не обедал? Здесь всё твое любимое: первое, второе, компот и печенье «гусиные лапки». Я их посыпала сахарной пудрой, а еще положила баночку твоего любимого варенья. — Мам, я не хочу есть. — Не спорь с матерью, — тут же нахмурилась та. — Поутру лишь одним молоком позавтракал, совсем себя не бережёшь. — Ты тащилась в самый центр поля, чтобы передать мне еду? — изумился Сюэ Ян. — Пешком? — Но ты же еще не обедал, — приглушенно сказала та. — Как я могу заниматься своими делами, когда знаю, что ты можешь проголодаться, а погасить голод будет нечем. Сынок, ты трудишься в поте лица… дай-ка я тебе пот вытру, раз уж об этом заговорили. — Блин, иди домой, — явно смутился такой заботы Сюэ Ян. — Я… сам приду обедать, только закончу. — Но там еще десять гектаров работы! Однако Сюэ Ян её не слушал. Развернувшись, он уже было вознамерился вернуться в свою машину, когда вдруг замер и, полуобернувшись, сухо прищурился. — Первое с пампушками? Женщина тут же просияла. — С пампушками, сынок, как ты любишь, — пихая ему сумку, запричитала она. — В супе почти нет соли, так как ты её не любишь, только приправы. Я всё горячее обернула несколькими полотенцами, чтобы не остыло. — Я ими вытрусь, — отстранённо сказал он и положил сумку на сидение. — Ну что еще? Иди домой, сегодня прохладный ветер, а ты без кофты. Но женщина явно не собиралась уходить. Она выглядела так, словно хотела что-то сказать, и прищурившись Сюэ Ян с подозрением уставился на неё. — Мам… — медленно протянул он и женщина вздрогнула. — Что-то не так? И если ты опять заведешь шарманку за врача, то пойду я к нему, пойду. Завтра пойду, как и назначил! — Сынок, слушай… — неуверенно начала она. — Мы тут с папой и дедушкой подумали… в общем… если ты захочешь учиться в городе, о деньгах не переживай. Куда бы ты ни поступил, мы всё оплатим, и на карманные расходы дадим, если что. — В смысле? — не понял Сюэ Ян. — Ты… отсылаешь меня, что ли? — Нет-нет, — она тут же отрицательно задвигала ладонями. — Просто… мы ведь понимаем, что ты уже не мальчик, что ты уже взрослый и своей жизни хочешь… быть может и не здесь вовсе. — И как ты собралась оплачивать мне обучение? — весело улыбнулся Сюэ Ян. — Почти все деньги высасывают старшие братья, что как раз-таки обосновались в городе. Неблагодарные… — Сынок, не волнуйся. Мы продадим хозяйство. — Чего-чего? — тут же встрепенулся Сюэ Ян. — А если ты вдруг захочешь в городе жить, то и квартиру тебе купим. Ну, не сразу, конечно, сперва свой дом продадим… а если не хватит, мы можем и кредит взять под залог дедушкиных орденов, он уже дал свое добро. — В смысле «дом продадим»? — возмутился Сюэ Ян. — А жить где будете? — Так в брошенный заселимся, — тут же нашлась с ответом женщина, — их у нас полно. Никто не хочет в деревнях жить, все в город уезжают. — Заселиться в брошенный дом и начать всё сначала? — пришел в откровенный гнев Сюэ Ян. — Мам, ты вообще слышишь, что ты говоришь? Боже, не раздражай меня этой слащавой ерундой про жизнь в городе, ну что там хорошего? Инвалиды! Чем может быть хороша земля, закатанная в асфальт, а люди — закатанные в потребительство! Там тесно, многолюдно, всегда чем-то воняет, а эти «граждане» вообще бесполезны. Бр-р, просто мороз по коже, иди домой! — Сынок, я… — Иди, — махнул рукой Сюэ Ян. — Иди-иди-иди. Я приду ужинать вовремя, иди. В итоге женщине ничего не оставалось делать, кроме как покорно, дабы не вызвать гнев любимого сына, пойти обратно домой. А любимый сын, тем временем бойко запрыгнув в свою самую любимую техническую машину для отсутствия асфальтных дорог, живо распаковал сумку и глаза его резко сверкнули. Желудок тут же откликнулся бурным оркестром, который с самого утра работал впроголодь и упорно давал об этом знать, но был жестоко, почти садистски проигнорирован. На самом деле поднятый женщиной вопрос не был чем-то неожиданным или уж совсем непредвиденным. Эта проблема, увы, коптилась уже около полугода, и все потому, что старшие дети их семьи, если говорить словами Сюэ Яна, совсем берега попутали. Мало того, что ни летом, ни весной помогать не приезжают, ссылаясь на вечную занятость и подрастающих детей, так если и соизволят приехать, то только чтобы забрать провиант и деньги. Они, по словам того же Сюэ Яна «городские инвалиды», ни черта не умеющие и свесившие ноги с шеи собственных родителей имели наглость сперва заикнуться, а потом подослав на переговоры старшего из отпрысков требовать продать дом. Дескать денег не хватает, а родителям такие широкие хоромы ни к чему. В тот день даже вечно ворчащий дед так онемел от шока, что за весь тот разговор не произнес ни одного слова, и даже родители молчали. Не молчал только вскочивший с места Сюэ Ян. — Пошел нахрен отсюда, кусок дерьма! — так как с братьями он с детства не имел теплых отношений, то в выражениях ожидаемо не стеснялся. — Ты, видно, тем же местом, которым детей наплодил, и совесть всю свою выкончал. — Ну конечно, кто же, как не ты, первым возмущаться бы начал, — усмехнулся тот. — Ютишься тут из милости, боясь пригретое местечко потерять, потому что пойти-то больше некуда. Тебя вон вообще охотники неизвестно из какого леса принесли, а рот открываешь словно бы нам не чужой! Сюэ Ян застыл, лишь глаза его остались широко раскрыты. Челюсть невольно стиснулась сильнее. — А ну пошел вон! — первым, кто до сих пор молчал дольше всех, вскочил дед. — Чтоб твой поганый язык сгнил! Толку с тебя, родной крови, что больше яд, чем повод для гордости. Вон, вон отсюда! Старик разъярился не на шутку и даже взял в руки бамбуковую палку, не стесняясь огревать ею голову и позвоночник мужчины. Тот просто вынужден был сбежать, поскольку хорошо знал, как бывает горяча эта хоть и старая, но все еще твердая, местами даже жестокая рука. Да, всё было именно так, Сюэ Ян был этой семье не родным по крови. Его действительно принесли еще младенцем, сам старик принес, а ему его отдали охотники. Сказали, что нашли дитя в лесу, и скорее всего ребеночек не местный, потому что те следы, что остались от бросившего его там человека, вышли на участок земли, на котором отчетливо виднелись следы шин внедорожника, а не обычного кузова или малолитражки. — Это точно не наш, — говорили они, — и не с соседних участков. Там, как ты знаешь, нежеланного скорее всего бы утопили, особенно если это девочка, но ведь это мальчик. Еще и прелестный такой, да и глазки большие. — Породистый видать, — буркнул тогда старик, когда вопрос о том, чтобы забрать его, еще даже не стоял. — Что делать с ним будете? К своим женам заберете? Почти все тогда хором ответили, что и своих детей в достатке, да и жены уже довольно старые, не потянут подрастающего сорванца. — Так что же, сиротой ему скитаться? — вслух подумал тогда старик и решил: — Я его себе заберу. У меня сын слишком мягкотелый, а точнее, то просто размазня, да и невестка сердечная, так что возражать не станут. Наши то уже скоро разлетятся кто куда, хотя я уже вижу, что толкового ничего не выйдет. Не хотят они хозяйство поддерживать, а вот жрать хотят, бесстыжие. А коль сами не захотят растить, так я выращу. — Ты уверен? — Сердцем чувствую, этот нам сподручней будет, — мрачно буркнул старик. — Смотри, какой взгляд умный, и молчит. Голодный небось, а молчит. Точно подлизывается, не хочет шум поднимать, чтобы тревогу сеять. — Прямо как ты, — по-доброму засмеялись охотники, — ты ведь в тюрьме родился, и выжил потому, что молчал, не плакал. Вот тебя и не придушили. — Это только матери моей спасибо, — сухо ответил старик. — Грудь свою изможденную, пустую, мне на съедение дала, вот я и не кричал. Так, ладно, забираю я его в общем. Так Сюэ Ян оказался в хоть и чужой, но ставшей для него родной семье. Кем были его родители, кто его бросил умирать никто так и не знал, но и мальчику о том, что он не родной, не говорили. Но уж больно Сюэ Ян от них всех отличался своей действительно породистой внешностью. Большие глаза, четкие и правильные черты лица и… очень непростой характер. Он был нелюдимым одиночкой, такой себе отстраненный гордец, замкнутый и скрытный. Он поначалу плохо рос, был маленьким и слабым, а еще жутко доверчивым. Но это только по детству, в котором его часто обижали и обманывали даже собственные братья. Они со временем тоже догадались, что он им чужой, и что правду таить, чувствовали это с самого начала. Дети очень чувствительны к подобному, и часто бывают жестоки. И Сюэ Ян со временем тоже начал догадываться, но до сих пор никто еще не осмеливался кинуть ему в лицо такие жестокие слова. Они были сказаны в очень неудачное время. Летом пожары довольно частое явление, и вот случилось так, что загорелось одно из крупных пшеничных полей. Ветер сильно раздувал огонь, он распространялся очень быстро, и вручную тушить его было нереально. Разумеется, весть быстро долетела до властей, но как бы те быстро не сгруппировались оказать помощь, а к тому времени, пока бы она прибыла, поле сгорело бы начисто, а огонь перекинулся бы на соседнее и так дальше, пока не спалил бы всё, быть может даже добравшись до леса. В тот день там и был Сюэ Ян, который сразу сообразил, что спасение утопающих дело рук самих утопающих, а поскольку только у него его единственного был самый исправный трактор, то он, в привычной для себе манере никому не отчитываясь о задуманном, направил его почти под самую линию огня. За его машиной как раз был закреплен плуг для вспахивания, и именно им он прошелся по еще не выгоревшей пшенице, чем и уничтожил её, но именно эта линия не дала огню пойти дальше. Что хуже, никакого противогаза у него не было, а в тракторе как назло было пробито одно стекло. Дым стоял на многие метры, и в какой момент ветер погнал этот дым прямо на Сюэ Яна. Все так перепугались, когда он исчез из зоны видимости, ведь в дыму не было видно его машины, только громкий звук трактора. Но когда ветер снова переменился, все увидели, что он продолжает ехать, пока наконец не достиг края поля и, повернув машину, решил вырезать еще одну предупреждающую распространение огня линию, так, на всякий случай. Когда же прибыли службы спасения, Сюэ Яна уже забрали домой. Он был черным из-за дыма, его долго приводили в себя. Как он сумел проехать так долго — удивлялись все. Ему тогда ведь было всего пятнадцать, а упрямства прямо как в военнослужащего на пенсии, ну то есть как у его деда, что орал и матерился, называя его самыми неприличными словами, но сам же и обливал его водой, стирал грязь и всех прочих зевак отгонял. А еще бормотал, что если бы с мальчишкой случилось что похуже и непоправимей, гробов пришлось бы колотить сразу два… Да, Сюэ Ян был очень упорным и трудолюбивым. Он стал помогать по хозяйству едва ему исполнилось четыре, а в десять его уже было не согнать с технических машин. Ни один человек так не радовался приобретенной иномарке, как Сюэ Ян радовался, когда ему в личное использование на постоянной основе отдали трактор и сказали, что теперь он только его. Он упорно трудился, никогда не жаловался и не выказывал отвращения к сельскому хозяйству, напротив — проявлял слишком бурную активность. Было ли это продуктом его врожденного трудолюбия, или же он так старался, чтобы оправдать столь сильную любовь к себе, сложно было сказать. Но он получал неимоверное удовольствие от своей жизни, и по большей части потому, что его сильно любили. Он рос горячо любимым, а это придает особой силы и энергии, а так же лепит многие личные особенности как характера, так и личности в целом. — Не слушай этого упыря, — хоть с дедом они часто переругивались, именно он сильнее всего тряс его, замершего после сказанных прямо в лицо слов старшего брата. — Не плачь только и речи его на ум не бери. Наш ты, понимаешь? Я тебя родил считай, выкормил, вырастил, всему обучил. Наш ты, наш! Сюэ Ян моргнул и вдруг со злостью посмотрел на старика. — Дед, ты что несешь? — буйно выпалил он. — Какое еще «не плачь», ты за кого меня принимаешь?! Да чтоб его поганого копыта здесь больше не было! Всё, больше никакой помощи городским голодранцам, ты понял меня? И чтобы никаких денег им давать не смели, только через мой труп если! Теперь будут увозить отсюда только еду, и то, сами пусть машину подгоняют, сами мешки с рисом и мукой будут грузить, а если жены их заикнутся о молоке, ноги в руки и на дойную ферму. Иждевенцы, козлы поганые! Ладно меня оскорблять, но родителей-то за что? Мам, ну ты слышала? Дом продать! Отец, а ты что молчишь? Ты так и жизнь свою всю промолчишь. А ты, старик, что уставился на меня? Если этот придурок вернётся, клянусь, возьму ружье. Где соль?! Сделаю ему вентиляцию в причинном месте, которое он так бережет. Мама, папа, дед… И как, несмотря на грубый тон и агрессивные крики, это сладко звучало. Он был им по крови чужой, но сына роднее Сюэ Яна у них не было. И он очень любил их, и они его любили. Даже когда он злился, или когда не слушался, угрожал уйти, но всегда возвращался домой. И заботился о них так, как не заботились даже их родные дети… Откусив кусок мягкой, натертой чесноком пампушки, Сюэ Ян ощутил, как к нему возвращалась радость жизни. Он уже было поднес термос с супом к губам, когда вдруг увидел, как прямо у колес стоит выводок диких зайчат с, кажется, тем самым зайцем, которого он недавно прогнал. — Это мои пампушки, — сощурившись, глухо, так как был набит рот, сказал он. — И нечего на меня так смотреть, ни кусочка не получите. Это всё моё. Даже те, на которых видно следы вставной челюсти деда, который явно пытался мою долю украсть, но зная маму, они были с боем выдраны из его жадных рук. Едва закончил говорить, как зайцы тут же начали пищать, словно… понимали сказанное, или по тону предугадали, что им не достанется ни крошки. — Кыш, — махнул рукой Сюэ Ян. — Кыш-кыш. Тот, что был побольше, тот самый спасенный самоубийца начал прыгать на месте, а потом нарезать небольшие круги, поднимая крохотное облачко пыли. Мелкие же сидели неподвижно, смотря на Сюэ Яна своими большими глазами и дергая то носиком, то ушками. В итоге, явно умаслившись их печальными, но безумно милыми глазами, Сюэ Ян устало выдохнул, все же кинул им пару пампушек и даже раскрошил часть своего печенья, жалуясь им на то, как они его бессердечно грабят. День, к удивлению, закончился очень быстро, и наверное по большей части из-за того, что было облачно и прохладный воздух не выжигал легкие, как это было бы в яркий и солнечный день… — Приперся наконец, — недовольно буркнул дед, когда Сюэ Ян вошел в дом. — Раньше не мог? Без тебя и меня кормить не станут, а твой отец, который размазня, и слова лишнего не скажет против твоей деспотичной матери. — Дед, у тебя снова помутнение? — помыв руки и сменив футболку на чистую майку, еще более недовольно проворчал Сюэ Ян. — Это у тебя помутнение, — отозвался старик. — Причем с того самого момента, как патлы свои отрастил. У меня внук или внучка? — Отец, прикусите язык, — поцеловав сына, женщина обняла его за плечи. — Таких роскошных волос ни у одной женщины нет. — Сейчас свалюсь в гипертонический кризис от счастья, — отмахнулся старик. — Ты глаза-то свои разуй, на кого он стал похож? Пушкинская русалка на ветвях сидит, а наша в тракторе. Та косы чешет, а наша землю пашет. Ведьма! — Дед, умоляю тебя… — Ведьма! — не унимался тот. — Вот погоди, уснешь, даже без ножниц тебя обстригу, чтобы на человека стал похож. Ты вообще замечал, что на тебя не только девки смотрят? — И что такого? — ставя тарелки на стол, возмутилась женщина. — Пусть смотрят, все равно такую красоту больше никогда не увидят. — Женить бы его, да побыстрее. — Я лучше сдохну, — вяло отозвался Сюэ Ян. — А к чему тебе подыхать? Вот петушок от твоей безответственности увянет, тогда и взвоешь. — Дед… Резкий удар кулаком по столу заставил пустые стаканы подскочить над столешницей. — Только увижу, что с увивающимися за тобой парнями ходишь, — зло прищурился он, — выдеру розгами так, что спать и есть будешь стоя! Сюэ Ян закатил глаза и принялся за еду. Дед его был человеком сложным, но и когда-то предсказанный им «сердечный» Сюэ Ян тоже был упрям, и кто бы ни посмотрел со стороны не сказал бы, что они не родные. Как-то они по-своему выражали свою любовь друг к другу, на взгляд других довольно грубо и громогласно, так как постоянно спорили, ругались, даже дрались, хоть и очень редко. Но вот парадокс: именно Сюэ Ян был похож на своего деда сильнее, чем его родные внуки. А дед его воспитывал очень строго, бдел как надсмотрщик и берег как зеницу ока. Благо, что Сюэ Ян не был ветреным, а очень даже замкнутым, любил одиночество и работу, которую мог бы исполнять сам, вечерами сидел либо дома, либо ходил на холмы и отдыхал, слушая ветер и смотря на закат. И всегда один. У его матери сердце кровью обливалось от такой картины, а вот дед был доволен. Он на самом деле очень сильно любил его, ведь в тот день он пригрел его не просто у своей груди, а прямо у сердца. Лишь взяв его на руки, он сразу понял, что этот ребенок его и больше ничей. Такое бывает, когда Карма в другой жизни возвращает тех, кто, возможно, был отдален или потерян в прошлой. — Будем садить картошку, — лузгая семечки, строго сказал старик. — Этот год обещает быть урожайным, и не будет такого сезона дождей, как в прошлом. Даже рисовое поле умудрились затопить эти наводнения, что обидней всего. — Я бы садил пшеницу или кукурузу, — возразил Сюэ Ян, что тоже не отказался пощёлкать семечки. — Для пшеницы нужно больше гектаров, так что садить будем картошку. — Дед, из-за картофеля в слоях почвы скапливаются возбудители фитофтороза, размножаются личинки жуков и моли. И это уже не говоря о том, что высаживая картошку из года в год на том же месте, колорадские жуки не мигрируют, а сразу после зимней спячки начинают уничтожать растение. К тому же объявили, что есть какая-то проблема с подземными водами, в них снова попали токсины из заводов, это усилило выделяемые прошлым урожаем колины. Для кукурузы они будут не так пагубны, если анализ покажет, что токсичность колинов повышена. Если поставим не на ту лошадь, землю снова придется взрыть, а ведь ты знаешь, что почву нельзя вспахивать несколько раз, грунт должен сохранить все нужные для плодовитости урожая элементы, давай не будем рисковать. — Будем садить картошку, я сказал! — в очередной раз пустив молнии из глаз, дед так долузгался семечками, что вместо шелухи выплюнул на пол свою челюсть, из-за чего дом тут же взорвался громким смехом. — Кстати, бездельник, ты завтра в больницу едешь? Ранее от души посмеявшись, только услышав фразу про больницу улыбка Сюэ Яна стала меркнуть, а глаза наливаться гневом. — Вымойся там хорошенько, не благоухай перед человеком своими гормонами, — сказал дед. — И трусы посвободней надень, а то вдруг твое скудоумие в отношении собственных бубенцов боком все-таки вылезет. — Блин, дед! — взорвался Сюэ Ян. Он это скрывал, но его легко можно было смутить, особенно если кто-то верно цеплялся за болезненное место. — Петух должен клевать в голову, — поучал старик. — И петух этот изображен на бутылке с водкой! Как ты сумел так отличиться я вообще не понимаю. Я тебя берегу не для того, чтобы на тебя всякое петушье запрыгивало и клевало тебя в… — Отец! — женщина спешно прервала его речь. — Еще поспорь со мной, сама эту истину знаешь не хуже других. Еще когда я служил на границе, я видел, что за просо клюют эти петушары, и с какой прытью они к нему пробиваются. Не стань эта страна еще гаже, чем могла бы, я бы и этого болвана уже давно в армию бы отправил, но страшно мне, страшно. Уйдет внук, а вернется внучка, тьфу-тьфу-тьфу. — О, — вдруг улыбнулся Сюэ Ян, — еще бы она эту истину не знала, особенно когда убирая в твоей комнате каждый раз фотографию Пашеньки протирает, или как там звали того русского разведчика, что так доразведывался, что под твоим стальным крылышком оказался, и ты даже его жить в Китай звал. Дед шумно и даже как-то пафосно выдохнул носом, словно это было выстрелившее ружье, а из ноздрей плавным туманом тек горьковатый дымок. — Пашенька… — как-то задумчиво, но совсем не мечтательно или с воздыханием протянул он, — уже давным-давно как сдох. Этот слабый тонкокостный русский, которого непонятно как занесло на суровую границу между нашими странами, но который удивительно хорошо говорил по-нашему. Он называл меня китайским Распутиным за зверское выражение лица и иммунитет к ядам. Чего ты хрюкаешь себе в ладонь? — Дед, а ты слова не перепутал часом? — усмехнулся Сюэ Ян. — Может быть «распутный»? То, что ты заплесневелую еду можешь есть, да воду из лужи пить и все равно пребывать в здоровье, это мы прекрасно знаем, видели, наблюдали. — Тюрьма и не такому научит, если выжить хочешь, — хмыкнул дед. — Да и война тот еще строгий учитель, бесчеловечный почти. И ты серьезно думаешь, что я мог спутать слова? Когда оказалось, что этот мерзавец неисправный содомит, я бросил штук десять гранат в тот корпус, где он спал. И они были не учебные. Сюэ Ян невольно сглотнул. Он не так часто слышал эту историю, особенно из уст деда, но остальные рассказывали, что когда старик был молод и служил во благо родины, уж больно он прикипел своим поросшим шерстью сердцем к одному молодому разведчику. Дед, можно сказать, был дитём войны, но когда приступил к службе во имя родины, был еще довольно молод и, даже сказать, юн. Вот тогда-то в его жизни и появился некий Павлик. Казалось бы, ничего предосудительного, просто дружба, или это было милосердие сильного к слабому. Старик в молодости был просто несгибаемой супермашиной для войны, лом руками гнул, на одних бицепсах поднимал свесившихся с его рук сослуживцев. А потом появился, как его ласково прозвали, Пашенька, да такой красивый, что поначалу даже подумали, что это русская Мулан. Но нет, оказалось, что действительно парень, хотя однажды, забавы ради, он вырядился в платье и плясал перед остальными, чтобы их развлечь. И старик, хотя тогда он был молодым, но таким же суровым, привязался к нему. Но когда время службы подходило к концу, Пашенька согрешил в любовной связи, или же неудачно выдал себя, так как грешил и раньше, но скрытно, и с неизвестным ветром в голове старик додумался взорвать его прямо в корпусе. Пашенька не пострадал, так как спал чутко и сразу узнал звук выдернутого из гранаты кольца… — А потом мне не посчастливилось напиться по возвращению и вот, — дед указал пальцем на своего сына, — родил это тихое чудовище, что потом тоже расплодилось, а те еще расплодились. — Папа… — Молчать! — по-молодецки ударив кулаком по столу, прикрикнул дед. Сын его привычно опустил взгляд в пол. На самом деле мужчина знал, что это была ложь. Ни о каком случайном залете на пьяную голову и речи быть не могло, поскольку дед имел очень серьёзные намерения в отношении Павлика и думал по окончанию службы забрать его к себе жить. Павлик, как бы это ожидаемо не звучало, был разведчиком, но таким нескладным, таким невезучим и неуклюжим, что вообще было непонятно, как такого откровенно блаженного юнца взяли в армию. Павлик был веселым, наивным до ужаса (хотя это было ложное внушение) и очень приспособляемым человеком, поэтому вопрос оставался открытым, случайно ли его нашел дед или же Павлик изрядно оправдал свое звание разведчика, что втерся в доверие самому, пожалуй, опасному человеку в китайских войсках. Опасному, а от того в случае попадания под его крылышко можно было не бояться за свою жизнь. Дед наткнулся на Павлика случайно, и часто думал, что лучше бы наткнулся на ту кучку фекалий, что тогда тоже была рядом. От фекалий беды меньше, еще и к деньгам. С того дня русского разведчика и китайского стального бойца часто видели в компании друг друга, и что их могло связывать непонятно было никому. Они были как небо и земля, абсолютно разные, разнополярные, с диаметрально отличающимся мышлением. На границе не происходило стычек, а потому русских можно было заметить в китайских казармах или на совместной охоте. Но чаще всего там видели именно Павлика, и понятно, в чьей компании. Но этого русского любила и остальная часть войск, потому что Павлик был открытым и дружелюбным человеком, совершенно без стеснения то в платье пляшущим на потеху публике, то горланя песни, а порой и выручая. Он имел малое медицинское образование, но с лихвой прокачанное собственными усилиями, так что Павлик быстро стал чуть ли не своим человеком среди узкоглазых вояк. И ведь никто даже заикнуться не смел об отношениях Павлика с Диэй. Как и о том, что почти всем стало понятно, что эти отношения имеют и интимную сторону, и лишь за одно такое упоминание Диэй (читается как Ди Эй) мог устроить довольно жестокую бойню, а с его бойцовскими навыками под эту твердую и неумолимую руку попасть не хотел никто. Какими же они были, эти двое молодых мужчин? Павлик был долговязым, с мягкими чертами лица и таким же нравом. Худющий, но очень ловкий, а лицо имел живое, буквально рожденное для разворота на нем ярко просматриваемых эмоций. Диэй же был низкорослым, мрачным, с идеальной стрижкой, всегда окруженный особой тяжелой аурой, но тем не менее даже будучи отстраненным и строгим был красив невероятно, имея именно такое лицо, которое застревает в памяти, вызывая разные волнительные чувства. И вот привязался такой мрачный человек к солнечному пареньку, опекая его своей грубой, по-деревенски неуклюжей заботой, прямо как Клюев Есенина, которому тот посвятил много сильных стихов. Но это вовсе не значило, что Диэй был какой-то деревенщиной. Да, нрав имел строгий, поведение прямое и часто кажущееся грубым, но только потому, что рос в условиях, где люди не жили, а выживали, поэтому радости в Диэй было немного. Но он был честным, очень ответственным и по-настоящему верным. А потому всю ответственность и действия всегда брал только на себя одного, не боясь ни груза боли, ни последствий. Неизвестно, до какой черты дошли их отношения, но Диэй серьезно решил забрать Павлика к себе и жить с ним. Но была одна проблема. Павлик хотел детей. Без этого, как он сам говорил, семьи себе и вовсе не представлял. И Диэй как-то по-особенному отнесся к его желанию. Выпросив несколько выходных на зимние праздники, что было невероятно сложно, он, скажем так «согрешил» с одной девицей, а после того, как та родила, отжал этого ребенка себе. Но случилось так, что и Павлик, явно учуяв свободу по его отбытию тоже согрешил, и, попавшись, сразу же впал в немилость. Диэй был импульсивным, несмотря на свое хладнокровие, или же это Павлик был его слишком слабым местом, что он так отреагировал. Но сбежав Павлик больше не вернулся, а закончив службу Диэй отбыл на родину, занявшись воспитанием своего единственного отпрыска. Он был плохой матерью, но очень сильным и строгим отцом, а учитывая, что сын у него был личностью творческой и ранимой, то можно представить, как приемному отцу Сюэ Яна трудно приходилось за таким стальным занавесом воспитания и заботы. Единственная женщина, которая появилась в их доме, стала приемная мать Сюэ Яна. «Дед поступил как пара голубых лебедей, — порой со смешком вспоминал прошлое его сын. — Те тоже могут обрюхатить самку, а потом отжать у неё яйцо, а её саму гнать восвояси из гнезда…» И именно об этом семья вспомнила, когда в их жизни появился Сюэ Ян. Но не сразу, а когда он постепенно подрастал и стал виден его характер и непростой нрав. И именно это вызывало подозрения. Сюэ Ян тоже был небольшого роста, тоже агрессивный, нелюдимый, строгий, почти деревянный. Да и лицо имел, можно сказать, по выкройке, а учитывая, каким харизматичным в молодости был его дед… возникали вполне ожидаемые вопросы. — Отец, признавайтесь, — порой спрашивали в семье, когда Сюэ Ян по тем или иным причинам бывал очень напряжен, а от того и грубым, чем сильнее всего походил на деда, когда тот впадал в ярость, — вы что, снова где-то ребенка заделали, а потом у несчастной матери его отжали, как тогда, когда я родился, чтобы вы с Павликом могли жить одной семьей? — Не неси вздор, — спокойно отвечал старик. — Всё, что я могу заделать, это пару болтливых языков в кипящем котле. А вот это уже была угроза, между строк которой ясно можно было прочесть, что продолжать этот разговор может быть опасным. Они на самом деле так шутили, потому что понимали, что Сюэ Ян мог вырасти так похожим на него, потому что дед больше всех его воспитывал, а дети ведь впитывают абсолютно всё и чаще всего подражают именно выбранному лидеру. В их семье это несомненно был именно старик… — Нет у меня сына вовсе, — скрестил руки дед, — только внук один и есть, черновласка-срамница. Вот погоди, доберусь до твоей гривы… — Кстати, — явно пропустив мимо ушей последнюю фразу деда, или сделав вид, что пропустил, Сюэ Ян полуобернулся и спросил: — Мам, ты сегодня куриц не резала? — Да ощипала парочку на завтрашний бульон. А что? — Слушай, оставь мне одну. — Кушать хочешь? — Нет-нет, — махнул рукой Сюэ Ян. — Запечь хочу. Но завтра. И в глине. — Курицу для бедняков хочешь? — догадалась женщина. — И сразу на завтрак? Сынок, ты все-таки в больницу идешь, может лучше так плотно не завтракать? — Да блин, просто оставь эту долбанную курицу, я сам… все сделаю, — неожиданно отвернувшись и спрятав глаза ответил он. Домашние, переглянувшись, так и не поняли, что это сейчас такое было. Сюэ Ян ведь так редко готовил что-то, что не нужно было насаживать на вертел и держать над костром, за что дед вполне разумно прозвал его «дикарем».

***

Иногда, даже во сне, это не было похоже на реальность. Сяо Синчэнь порой думал, а насколько же далеко простирается исследование собственной сексуальности? Он, который обладал столь робким и отзывчивым характером, от которого плохого слова не дождешься даже тогда, когда это было бы заслуженно… и который буквально воспламенялся в удушающе влажных объятиях тела, источающего энергию и силу. И это было мужское тело. Да, он любил мужчин. Он понял это очень рано, когда сумел распознать то, как различает свое отношение к девочкам и мальчикам. Именно с девочками он был дружелюбен, с мальчиками же робок. Они его… смущали. Даже ребенок, тело и разум которого далеки от осознания сексуальности всё равно улавливал разницу между дружественным влечением и влечением волнующим. Это был необычный дискомфорт эмоций и тела, что лишал покоя и тревожил разум. Кажется, кто-то верно сказал, что вся сущность души и разума формируется еще в утробе, а процесс жизни лишь постепенно раскрывает всё это. Ты взрослеешь, твое тело меняется и именно тогда происходят перемены. Не у всех, конечно же, но тот, кто сосредоточен на себе и прислушивается к этим изменениям, улавливает эти перемены как более яркое проявление красок на холсте, что с течением времени должны дать увидеть полноценный рисунок. У Синчэня произошел такой момент, когда он четко увидел, что на этом рисунке. Но так неожиданно, что он и сам растерялся. Это его… поразило. Его рисунок раскрылся ему цветами зелени и травы, дивным сумрачным лесом, выведенными кистью линиями и такими же черными нитями волос. Длинных волос, ниспадающей волной черного водопада волос. Цвета зелени и травы угадывались в запахе человека, который к нему пришел, сумрачный лес был его взглядом, темным и глубоким, как порой смотрит лесная чаща, утопая в пребывающей после заката тьме. Линии, что проводит в движение кончик кисти, угадывался в разрезе его губ, глаз, формы бровей, скулах. И эти длинные черные волосы, словно живое воплощение забытой магии, зова предков, ранее свободно обитающих среди гор и лесов, владеющие языком птиц и зверей, и обладающие знаниями, которые помогали им понимать и общаться с тонким миром, миром природы, миром человеческой души. И он, словно лесная нимфа, обернутый лишь в полупрозрачную ткань, что тянулась за ним длинным шлейфом, с распущенными волосами шел босиком по траве, подобно ночному туману всё быстрее растворяясь в лесных сумерках. Он был так красив, так загадочен… И Синчэня стали мучать сны, которые владели им, а владея четко сформировали облик того, кто в этих снах владел его, Синчэня, мыслями и телом. Порой он вспоминал, когда отдавался своей сексуальности настолько, что терял голову. Эти поселки, где он проходил практику, и те люди, младше его юноши, чей взгляд был прозорлив и чист, как у лесных зверей, что внюхиваются и всматриваются не мигая, чтобы разоблачить твою суть. И они смотрели, и распознавали во взгляде молодого доктора то, в чем и находили отсутствие сопротивления. Эти, действительно похожие на диких молодых зверьков юноши, у которых в отличие от людей из больших городов напрочь отсутствовала такая ненужная человеческому разуму вещь как предубеждения и продажная мораль, что позволяло им быть честными с собой и своими желаниями. Когда-то, когда христиане и иезуиты высаживались на японских островах и на китайской земле, и видели воспринимаемое азиатами мужеложство как нечто нормальное, под корень истребляли инакомыслящих. Те пытались объяснить им, что это нормально, это часть традиций, в том числе и любовных традиций. Но мир жесток, и вот от прежней свободы любить и быть честными со своими желаниями осталась лишь боль, презрения и гонения. Но эти юноши, которым не нужно было держать лицо, которым не нужно было отчитываться ни перед партией, ни перед навязанным миру богом жили так, как к тому их толкала заложенная в них искра самой жизни, которая не знает торможения, не знает оков и пределов. И перед этой искрой Сяо Синчэнь сдавался, как не могут пламени сопротивляться сухие листья. Его поглощал огонь, и он страстно горел в облизывающих его языках пламени. Он помнил какое это было дивное сумасшествие, эта лишённая шума мегаполиса ночная тишина, растопленная хвойными и кедровыми дровами баня, и куда более обжигающее, чем даже накаленная печка тело, пробуждающее в твоем собственном первородный зов, который отзывается на зов зовущий его. Эти абсолютно лишенные какой-либо техники порой грубые поцелуи и ласки, сладко душащий тебя ароматный пар, истекающая влагой кожа, поглаживания шершавых ладоней… и мягкие пухлые губы, ласкающие там, куда от стыда не посмотреть. Эти парни трахались долго и со вкусом, хорошо зная, что хотят отдать, а что получить. И Сяо Синчэнь сходил с ума от преобладающего над ним забвения, от самой жизни, что растекалась по его венам и наполняла его тело сильнее и даже больше, чем кровь. В том, чтобы отдаться страсти, не было ничего из того, чем пугают паразиты с их продажной моралью. Обезьян не должно волновать то, что делают двое взрослых людей за закрытой дверью. Но, конечно, столь бурные приключения продолжались не так уж и долго. Но кто бы мог подумать, что спустя годы, когда ведя довольно скромную, из-за практически её полного отсутствия, личную жизнь, Сяо Синчэнь встретит человека, который сошел к нему со страниц тех мифов и сказок, что достались как наследие утерянной древности. Юноша, что родился бог знает в какой глубинке, а на деле просто непередаваемой красоты сверхсущество, на которого просто смотреть уже согревало сердце дивным счастьем от созерцания его прелести. «Лапочка, — стоя на коленях и держа в ладони то, что вслух не произнести, Сюэ Ян с улыбкой смотрел на притихшего, раскрасневшегося и замученного его ласками Сяо Синчэня. — Лапочка…» Он был голым, но все интимное, включая соски, скрывали падающие наперед волосы, что во сне казались даже длиннее, чем были на самом деле. Их окружал то ли пар, то ли туман, а вокруг была трава, деревья и тишина, в которой тихим шелестом звучало их дыхание. Это было такое сильное переживание, что Сяо Синчэнь проснулся и добрых несколько минут не мог сообразить, что же такое происходит. Он был в своей комнате, за окном еще расползалась тьма, до рассвета было далеко. Но этот сон… — А какое сегодня число?.. — вяло пробормотал он и посмотрел на календарь. Глаза его стали чуть больше, но он тут же взвыл и бросился в объятия одеяла, с головой закрывшись им. Этот человек не выходил у него из головы. Сяо Синчэнь уже не был мальчишкой, но в последний раз он так робел еще в школе, когда толком не мог дать отпора своим переживаниям. Но ведь сейчас он взрослый мужчина, опытный специалист и… всё такой же впечатлительный и чувствительный человек. Сюэ Ян ему… понравился, и очень сильно. Было в этом юноше что-то такое, что волновало не только на уровне желаний или тела, нет. Он был… особенным. Это самое близкое к объяснению всего необъяснимого слово. Ты просто чувствуешь, а если чувствуешь, значит есть что-то, что влияет на твое состояние вне твоего понимания. Сегодня как раз наступил тот день, когда Сюэ Ян должен был прийти к нему на осмотр, а потому еще с утра Сяо Синчэнь ходил немножко взволнованный. На самом деле его смена должна была начинаться после обеда, но так как тогда они не уточнили время, он решил быть в отделении с самого утра. На самом деле затея так себе, особенно когда подписываешься на это по доброй воле, потому что обычно с утра было наибольшее количество приехавших из пригородов, и это же касалось отделения, в котором работал Сяо Синчэнь. Очень часто мелкие населенные пункты направляли людей в больницы больших городов, и зная об этом местные чаще всего записывались после обеда, чтобы не сталкиваться с этими «клиентами». Странно, но Сюэ Ян приехал именно после обеда, и в отличии от прошлого раза от его появления уже не веяло такой потешностью. Сяо Синчэнь даже не услышал, как открылась дверь, так как был повернут к окну и разговаривал по телефону с Лань Ванцзи, который что-то хотел с ним обсудить. — Давай тогда ближе к вечеру, когда я буду свободен. Хорошо, до встречи. Сказал он, обернулся и… застыл. «Мерещится, что ли? — тут же подумал он, когда встретился глазами с глазами спокойно смотрящего на него Сюэ Яна, который возник словно из ниоткуда и непонятно в какой момент. — Да нет, не может быть…» — Вы свободны? — спокойно сказал юноша и кивнул в сторону двери. — Там очереди не было, а я вроде как по записи. В этот раз он был одет иначе, и если в прошлый раз его одежда была попроще, то сегодня на нем была очень красивая толстовка желтого цвета, с левой стороны которой, кажется, вручную были вышиты линии сердца, на ногах были джинсы и ботинки с высокой шнуровкой. За плечом рюкзак, который он держал на одной шлейке, а волосы были собраны в хвост, что лучше открывало его лицо, сильнее приковывая взгляд к этим большим черным глазам. «Такой молодой, — мечтательно подумал Сяо Синчэнь. — Словно только-только вырвался из колледжа, чтобы прибежать сюда… Стоп, о чем это я думаю?» — Как ваше самочувствие? — решив начать со стандартного опроса, спросил Сяо Синчэнь. — Я… — кажется немного замявшись, протянул Сюэ Ян. — Делал всё, как вы велели. — Велел? — удивился Синчэнь. — Да нет же, это были рекомендации, я просто… — Я действительно был безответственным, — слегка нахмурившись и отведя глаза, сказал Сюэ Ян, — мне не нужно было закрывать на это глаза. Стыдно признаться, но я сделал это намеренно, думал… само рассосется. В конце концов на руках и ногах порезы и царапины всегда сами затягивались, вот я и подумал… — Раны на таких участках всегда хорошо проветриваются, — теперь уже Синчэнь нахмурился, явно не будучи довольным с этого набора слов. — Паховая же зона всегда закрыта, а если нижнее белье не из натуральной ткани, то это почти что создает вакуум воздушного застоя. Особенно, если белье обтягивающее. — Какое? — брови Сюэ Яна сошлись на переносице. — Заняться мне больше нечем. Я что, похож на столичного мажора? «Очень даже, — губы Синчэня слегка пришли в движение, выдавая его скрытые мысли. — Причем VIP…» — К тому же, весной и летом я белья почти не ношу, просто надеваю шорты. И трусы у меня из бамбуковой нитки, потому что мой дед всегда следит, чтобы я носил только их. Еще с произношения фразы «белья почти не ношу», Сяо Синчэнь ощутил, как его тело одеревенело, а по позвоночнику прошла странная дрожь. Этот красивый парень, но тем не менее парень из деревни, и с такими же привычками, чего от такого лица ну никак не ожидаешь. Его речь была как у них, даже манера держаться и хмуриться на излишне смущающие вопросы. И эта простая откровенность, так легко произнесенная, как в порядке вещей, потому что это и есть порядок вещей, особенно в этом кабинете. Но Синчэнь уже так привык, что люди полчаса будут увиливать и лгать, лишь бы правду не говорить, будут неловко трястись в надежде, что доктор сам обо всем догадается и не озвучит «это», лишнего слова, смущающего, не скажет, всё молча запишет и так же передаст. А этот… — К… какой у вас мудрый дедушка, — только и пробормотал Синчэнь, припоминая, что в традициях китайцев спихивать воспитание младшего поколения на старшее, которое, собственно, очень заинтересованно в комфорте своих внучат, особенно мальчиков, да так сильно, что куда угодно заглянуть им готовы и подтирать, лишь бы дитё было в комфорте. На самом деле так оно и было, и сколько бы Сюэ Ян ни бранился, его вечно злобный, легок на подзатыльники и крики дед всегда бдительно следил и за тем что он ест, и что надевает, сколько раз в день моется, даже сколько раз чихнул и сколько чашек имбирного чая после этого выпил. Дед всегда сам врачевал ему раны, с хладнокровным спокойствием доставал ему занозы из ног из-за дурной привычки Сюэ Яна ходить по двору босиком, еще более хладнокровно мазал ему колени мазью на основе змеиного яда, что жгла как адские угли, потому что дед всегда щедро мазал, хотя в делах бюджета был тем еще скупым сухарем. И даже следил за ростом его тела, порой поутру приходя его будить разминал ему мышцы, всё время повторяя, что так кровь лучше циркулирует по телу. Проще говоря, «здоровее будешь». Когда-то он даже заставлял его обливаться водой из колодца, и на все справедливые возмущения еще более ледяным голосом отвечал: «Терпи. Зато певцом не станешь». Что имелось в виду под «певцом» было понятно и без разъяснений, но вот зачем он делал это с тем, кто вообще ни на кого не смотрел, оставалось загадкой. Всё это делалось через крики Сюэ Яна и еще более громогласные крики старика. Они, на самом деле, очень любили друг друга, но у обоих в крови было жуткое упрямство, из-за чего Сюэ Ян сопротивлялся больше из вредности, нежели из-за стыда или еще какой-нибудь фигни, а дед в свою очередь никому и никогда не позволял себе перечить еще с тех пор, как в тринадцать лет напросился одному мастеру в помощники и стал много зарабатывать, сразу же став главным добытчиком своей семьи. Хотя за обливание холодной водой Сюэ Ян был даже благодарен, так как поверил в то, что холодная вода заставила его голос стать ниже до того, как он стал ломаться, что ему очень нравилось… — Я это к тому, что у меня там всё нормально проветривается, — продолжал Сюэ Ян. — Поэтому я и не думал, что простая ранка доставит мне столько хлопот. Я и сюда пришел, потому что скорее бы умер, нежели позволил деду прикладывать мне туда его припарки из непонятно какого ископаемого, что он заспиртовал еще со времен войны. — Войны? — переспросил Синчэнь. — Мой дедушка тоже воевал, правда он был… — Так мне раздеваться? — не дав ему закончить, в лоб спросил Сюэ Ян. — Как я и сказал, я делал всё, что вы велели. Я могу получить справку, что я здоров и способен давать потомство? Домашние уже задолбали мне плешь с этим проедать. — Насчет потомства не знаю, — надевая перчатки, сказал Синчэнь. В этот раз он не стал показательно мыть руки перед тем, как надеть их, так как это всё равно было бессмысленно, но впервые приходящим внушало больший комфорт и чистоту рук, благотворно сказываясь на психологическом напряжении пациентов. — Потому что это определяется активностью сперматозоидов, а для этого необходимо сдать семенную жидкость. — Что сдать? — подняв одну бровь, весьма изящно в глазах Сяо Синчэня, слегка напрягся Сюэ Ян. — Сперму, — уточнил доктор. — И на основе генетического материала делается вывод, способны ли вы к оплодотворению материала яйцеклетки у здоровой женской особи. — Что? — теперь уже слегка склонив голову, выражение лица Сюэ Яна отразило его полное непонимание хоть и китайских, но совершенно незнакомых ему слов. Сяо Синчэнь снисходительно улыбнулся. — Я объясню, когда разденетесь, — сказал он, подвинув ширму. Сюэ Ян зашел за неё и начал расстёгивать пуговицу на джинсах, после чего опустил ширинку и спустил штаны. Белье на нем, кстати, было, и действительно из бамбуковой нитки. Синчэнь снова опустился перед ним и, начав осматривать член юноши, продолжил: — В связи с плохим или слишком скудным образованием, старшее поколение часто не знает, что несмотря на половую активность у мужчины или женщины может отсутствовать способность зачать детей, поэтому они так и обеспокоены, чтобы у мужчины там всё работало и не застаивалось. Но активность полового члена и активность сперматозоидов — это разные вещи. Если сперма, грубо говоря, ленивая… — Я понял, — неожиданно улыбнулся Сюэ Ян. — Головастики тормозят, да? — Ну, что-то вроде того, — кивнул Синчэнь. — Когда-то это связывали не с застоем самой спермы, а энергии в теле человека, считая, что мужское семя без этой энергии никогда бы не преодолело полость женского влагалища, добираясь до заветной цели. Потому-то в те времена так ценились специальные пособия по сексу и рекомендации по содержании тела в энергетической чистоте, и очень даже приветствовалась практика секса без семяизвержения. Я не совсем помню, как точно это звучало, но кажется мужчины того времени умели циркулировать наступление оргазма в своем теле без семяизвержения, что позволяло им сохранять юношеский вид даже в глубокой старости. В наше же время считается, что застой спермы по причине отсутствия половой жизни или простого возбуждения, может привести к довольно трагичным последствиям. — Получается, что трата спермы, помимо оплодотворения, лишь ослабляет мужское тело? — Это не я так считаю, если что, — сразу же сказал Синчэнь. — Но так считали наши предки. Вас это беспокоит? — М? — прежде задумавшись о чем-то, Сюэ Ян опустил глаза вниз и Синчэнь поднял на него свои. Юноша тут же смутился и резко отвернулся, шумно вдохнув. — Нет, не беспокоит. Такое точно нет. Мой дед часто говорил, что помимо той женщины, которая родила ему сына, он в это болото больше не совался. Мама говорила, что над ним за глаза посмеивались за такое его поведение, но что-то открыто сказать не смели, ведь желание ходить на двух ногах и писать не через трубку никуда не делось. — И что, до сих пор смеются? — спросил Синчэнь. Сюэ Ян издал тихий смешок. — А некому стало больше смеяться, — улыбнулся он. — Теперь только дед один и смеется. Ходит по кладбищу и смеется. Старый он у меня, но живучий бес. Говорит, ему плевое дело еще одну войну пережить. — Отлично… — Что? — снова опустил глаза Сюэ Ян и слегка вздрогнул, когда доктор начал шумно снимать свои перчатки. — Говорю, что всё прекрасно зажило, — улыбнулся он. — Вижу, что и правда соблюдали все… рекомендации, — слегка надавив на последнем слове он повернул корпус, не отводя с юноши взгляда. Сюэ Ян тоже не отводил свой, пока вдруг не спохватился и не начал спешно надевать джинсы. — Вот только я же говорил вам, что лучше будет снять волосяной покров с зоны обработки, — сев за стол, сказал Сяо Синчэнь. Сюэ Ян сразу же заметно напрягся. — Или это вас смущает? Сев на стул, Сюэ Ян отвел глаза, прежде чем выдать: — Я не хочу там бриться. Я мужчина, мне незачем. Взгляд Сяо Синчэня стал донельзя снисходительным и нежным. Как часто он с этим сталкивался, особенно у пожилых мужчин, которым нужна была операция и, собственно, требовалось брить пах, что для последних было тем еще шоком. Синчэнь и сам не понимал, почему волосы на этом месте у многих мужчин напрямую ассоциируются с мужественностью или даже брутальностью, но сам помнил, как еще в школьные годы они с одноклассниками иногда запирались в туалете, хвастаясь как растительностью, так и размером. Наверное, это шло с детства, оттуда же и появлялись и комплексы. Если у взрослого парня там были довольно жиденькие волосы, ну вот как у Синчэня, то к такому юноше могло резко поменяться отношение, его даже могли сравнивать с девчонкой. Или когда под мышками тоже не было плотной растительности, или когда борода не росла. Синчэнь всё это прекрасно помнил. Должно быть, Сюэ Ян тоже такими сравнениями баловался вместе с остальными парнями, вот и приучен к такому глупому убеждению. Синчэнь думал, что тому незачем было переживать, у него там всё очень даже мужественно, и даже если убрать эту густую шапку волос, то размер члена никому не позволит сравнивать Сюэ Яна с девчонкой. К тому же, если побрить, зрительно он увеличится в размере. Вот как так могло получиться? Лицо такой невероятной красоты, а между ног притаилось настоящее чудовище. Кажется, сильнее лица, большая часть мужской энергии Ян этого парня притаилась именно в корне жизни. Большом таком корне, плодовитом по всей видимости. «Ну, он еще молод, — задумался Синчэнь, что-то черкая на бумаге. — Когда-нибудь заведет себе красивую девушку, та нарожает ему кучу детей. Думается мне, чтобы заполучить такого парня, за него и подраться не грех. Сколько же красивых прядей будет выдрано в драке за него, сколько, должно быть, слез прольется, когда он все-таки выберет себе своего человека…» Хлоп! Звук поставленной печати перебил на бумагу квадратную метку с красными иероглифами, и вручив лист Сюэ Яну, Сяо Синчэнь бросился в разъяснения. — Здесь указано, что вы здоровы и никаких проблем с половыми органами нет, — сказал он. — А это печать для военкомата, что по этой части с вами всё хорошо и к службе годны. — Так-то так, — вдруг протянул Сюэ Ян, — но дед добился для меня права не проходить службу в армии, так что эта печать мне без надобности, только деда зря нервировать, получается. — Как это? — удивился Синчэнь. — Он же дитя войны, — улыбнулся Сюэ Ян, — и в документах заявил, что он круглый сирота. Как бы объяснить… Он выписал всех своих родственников из завещания, а в качестве опекуна оставил только меня. Да, у него есть сын и внуки. Но он заявил, что его единственный внук — это я. У него много заслуг перед родиной, так что ему пошли на уступки. Да и потом, после смерти родителей и деда я единственный, кто действительно позаботится о том, что оставляет мне в наследство дед, то есть о доме. И младших детей обычно не трогают с этим, а я и есть самый младший в нашей семье. Кто-то же должен заботиться о родителях и стариках… Вот меня и не трогают. — А вы правда хотите остаться в провинции? — спросил Синчэнь. Сюэ Ян дернул бровью, слегка склонил голову, и видно было, что он задумывается над ответом не потому, что сомневается, а как бы даже удивлен таким вопросом. — У меня с самого начала был только наш дом, наша семья и земля, которую меня научили обрабатывать, чтобы она плодоносила и кормила нас, — слегка отрешенно, но как-то мечтательно произнес он. — Вкусная рыба, которую каждый день можно наловить на ужин, фрукты, которые не нужно покупать, овощи, рис, пшеница, чтобы сделать муку. Я знаю, что весной нужно начинать бронирование почвы, когда верхний слой земли достаточно подсохнет. Для этого нужно использовать тракторную фрезу, чтобы произвести безопасное рыхление почвы, не слишком глубоко, чтобы полезные элементы земли оставались невредимыми. В осенний период аграрии делают ставку на более глубокую пахоту земельного участка, и зачастую в ноябре, но здесь нужно учитывать регион, потому что на юге это порой приходиться делать даже в декабре. Вся соль из-за температуры. Вспахивать землю необходимо до того, как в ночное время суток показатель опускается ниже 5 градусов тепла… Сяо Синчэнь слушал и на его лице просматривалась искренняя заинтересованность. Он смотрел на это молодое юное лицо, что излагало ему знания взрослых мужчин и никак не мог поверить, что этот красивый юноша садится в трактор и пашет земельные участки, со всей ответственностью отслеживая температурный режим и следит за качеством самой обработки. — Каждый год дикие зайцы остаются на полях и их шинкует фрезами, или их попросту давят колесами тракторов, — сказал Сюэ Ян. — Я всегда стараюсь ловить этих камикадзе раньше, чем их поймает смерть, и отпускаю. Знаю, что они вернутся, но все равно ловлю и отпускаю. Вечером, когда я прихожу домой, мама уже ставит передо мной ужин, дед как всегда клянется срезать мои волосы, отец как всегда тихо сидит где-то у себя в уголке и занимается резьбой по дереву. Он человек творческий, а потому очень нежный. Часто я защищаю его от нападков деда, когда тот унижает его. Но отец не обижается, он всё понимает. Понимает, что внук гораздо более любим ему, чем родной сын. Но папа и правда очень талантлив. Он вырезает из дерева целые картины, мы потом очень дорого продаем их в город. Я это к тому, что у меня есть место, где я любим и где моему сердцу спокойно. Каждый день меня окружает свобода лесов и полей, я счастлив от этого широкого простора. Да, работать тяжело, но именно в этой работе я чувствую, что расту как человек. Я дышу без переживаний и совсем нет никаких душевных тревог. Мне легко и просто, потому что хоть земля много требует, но еще больше дает. В том числе и для души. Она всегда даст понять сделал ли ты что-то правильно или неправильно, и в отличие от городских это не ввергнет тебя в истерику. Все очень просто: ты учишься на своих ошибках, и тебя учат, что допускать их нормально. Земля снисходительна, ей нет надобности унижать тебя за то, что что-то не получилось. Большие глаза Сюэ Яна смотрели на Сяо Синчэня, что почти тонул в них и не замечал, как губы растянулись в нежной улыбке. Сюэ Ян увидел её и замолчал. Только тогда Сяо Синчэнь заметил, что опирается локтем на стол и, прижав ладонь к щеке, не перебивая слушает его. Да еще и улыбается! «Где мой профессионализм?! — тут же дернулся он. — Изыди, изыди наваждение. Я слишком стар, чтобы влюбляться, изыди, любовная сатана!» — Кстати, — Сюэ Ян расстегнул рюкзак и вытащив какой-то сверток положил его на стол, — это вам. Это что-то было завернутого в фольгу и источало вкусный, но слишком знакомый запах. Сяо Синчэнь посмотрел на этот сверток, не решаясь протянуть к нему руку, и начав догадываться, что это, все же спросил: — Это… — Причина нашей встречи, — криво улыбнулся Сюэ Ян, и в его глазах сверкнул хитрый огонек, что в целом придало его лицу еще большей обворожительности. — Приятного аппетита. Я сам его запек. В глине. Должно быть очень хорошо, не бойтесь. Наша живность растет не на комбикорме и антибиотиках, так что смело ешьте. Даже если мяса не едите, все равно съешьте. В городе все равно одни помои, хоть желудок побалуете. — Да нет, я ем мясо, — медленно ответил Синчэнь, не сводя глаз со свертка. — Но это что, и правда тот несчастный петушок? И вы зарезали несчастного, чтобы принести его ко мне? — Несчастного? — вдруг развеселился Сюэ Ян и вольготно откинулся на спинку стула. — Позвольте, но ведь это я несчастный, так как пострадавший. А над ним просто в скором порядке провели судебный процесс, где приговор «Виновен» он услышал как раз перед взмахом топора. Ну, просто молотка под рукой не было, а вот топор очень удачно оказался поблизости, а то бы я ему голову точно раскроил, — однако увидев, как расширились глаза доктора, Сюэ Ян не выдержал и прыснул со смеху. — Да ладно вам, не смотрите на меня так. Курица это, не петух. Мерзавец где-то затаился, не дошли у меня до него руки. В общем, это вам моя благодарность. Это очень вкусно, серьезно. Вот, что сказал он, прежде чем спешно ретироваться из его кабинета. Только выйдя, Сюэ Ян наконец-то вздохнул всей грудью и слегка покраснел. Упираясь спиной в стену, он опустил глаза в пол и слегка пожевал зубами нижнюю губу. Доктор выглядел так растерянно, когда он отдавал ему курицу, но когда рассказывал о своей жизни смотрел так… неожиданно мягко, что даже лицо его стало излучать, кажется, еще больше той нежности, которую Сюэ Ян заметил у него еще с первой их встречи. Хотя, это еще ничего, ведь каких трудов стоило неподвижно стоять на не трясущихся ногах, когда снова пришлось снимать штаны, и просто чтобы не умереть с этой неловкости рассказывать небылицы из истории своей семьи. Всё же неправ был Синчэнь, некоторые вещи даже простые люди не всегда скажут и шутки ради, не говоря уже о том, чтобы донести это на полном серьезе. «В любом случае я его больше не увижу, — наклонив голову к плечу и слегка прижавшись к нему губами, словно хотел спрятаться, подумал Сюэ Ян. — И что он там написал в своей бумажке помимо того, что мой член здоров? Поберечься…» В листке было написано, что некоторое время он должен был поберечься от любого сильного давления в ту зону, куда ему недавно был причинен дискомфорт. Сюэ Ян даже не успел толком подумать почему ему нужно поберечься, потому что дверь, что он хотел открыть, неожиданно распахнулась сама, причем так резко и неудачно, что ударила ему прямо между ног. Сюэ Ян упал и неожиданно для себя взвыл от сильной боли. Даже его легкие сжались словно от болевого шока, и лежа на полу он яростно стрельнул глазами на человека, что показался из-за двери. — Плешивый ублюдок… — сквозь зубы просычал он и зажмурился, просунув руки между ног. — Придушу… — Ой, прости, — непонятно, искренне или просто приличия ради сказал Вэй Усянь, спешно осмотрев сбитого им парня. — Ух ты, у тебя такие волосы красивые. Ты прости меня, ладно, я спешу просто, вот и навалился на дверь. Тебе помочь встать? Но кажется Сюэ Яну нужно было нечто большее, чем просто встать, потому что хоть парень и предложил помощь и даже опустился на корточки, но Сюэ Ян так резво взмахнул рукой, что чуть не попал тому по лицу, из-за чего Вэй Усянь заключил, что если хватает сил на такие удары, то и встать будет не проблема, а потому не задерживаясь встал и побежал дальше. Сюэ Ян же, корчась в приступе острой боли, с испугом для себя обнаружил, что между ног, кажется, стало как будто немного влажно. А отняв руку от паха увидел, что в одном месте на джинсах появилось темное, постепенно разрастающееся пятнышко…

***

— Ну вот как так? — очень недовольно, сильно нахмурившись, Синчэнь с надетой на губы и нос маской осматривал место трагедии. — Вот поэтому я и написал, что вам нужно беречь это место от давления и ударов, чтобы не спровоцировать разрыв кожи. Она затянулась, конечно, но произойти могло всякое. Ладно могло. Но почему так скоро? — Вы говорите об этом так, как будто я сам с распахнутыми объятиями на ту дверь напоролся! — огрызнулся Сюэ Ян, которого уложили на кушетку, включили яркий свет, что теперь он снова без штанов оказался на обозрении этих темных глаз. — В тот момент я как раз читал о том, что мне не нужно… Он замолчал, так как увидел, что мужчина взял бритву, и быстро встал на локти. — Что вы хотите сделать? — резко спросил он. — Я только немного волосы уберу, — все еще будучи каким-то рассерженным, сказал Сяо Синчэнь. — Потому что вижу, что нужно зашивать. — Что?! Сяо Синчэнь выдохнул и кратко объяснил Сюэ Яну почему должен это сделать. — Мне очень жаль, что это произошло, — хмуро сказал он, — ведь я только-только отпустил вас домой. Но зашить придется, это будет совсем маленький шовчик, не бойтесь, я сниму его где-то через 6-12 дней, может даже раньше. Просто так я точно буду уверен, что никакой инфекции туда не попадет, вы сможете спокойно мыться, а раз не носите нижнего белья, то вам не будет трудно отгородить это место от лишнего трения, правда? Вот только что делать с вашими джинсами, они ведь кровью испачканы… Говоря это, он аккуратно снимал бритвой волосы, чтобы не задеть рану, и, как ни странно, Сюэ Ян покорно лежал, даже звука лишнего не издал. Вдруг он выдохнул сквозь неширокую улыбку, после чего негромко рассмеялся, хотя и знал, что сделай он это, нижняя часть тела непременно, хоть немного, да растрясётся. — Простите, — прикрыв ладонью глаза, извинился он. — Просто… я так старался достойно держаться, хотя вы и сразу поняли, что я не в восторге от этого места и ваших действий в принципе, но в итоге я лежу почти голый, и мне от этого… как ни странно, но совсем не стыдно. Смешно, хотя немного и обидно. — Обидно? — продев иглу через кожу, Синчэнь потянул её вместе с нитью. — Обидно, что только смешно, — ответил Сюэ Ян. — Будь это кто-то другой, я бы, пожалуй, предпочел сбежать. Действительно, побег был бы сподручней. — Кто-то другой… — пробормотал Синчэнь, что низковато склонил голову к главному месту действия и, хотя дышал через маску, бедро Сюэ Яна все равно ощутило тепло его дыхания. — Я, наверное, должен быть польщен? — Я вам нравлюсь? — вдруг в лоб спросил Сюэ Ян, и успевший чиркнуть хирургическими ножницами Сяо Синчэнь поднял на него взгляд. Юноша смотрел на него уже без улыбки, но вот глаза его излучали свет, хотя и были черными. Черными-черными, да такими, что почти затягивали в себя. — Да что же вы так сразу напряглись? Я в том смысле, что доставляю вам хлопот. Он отвернулся и начал прожигать взглядом потолок, слегка согнув одну ногу. Он сделал это только сейчас, раньше две ноги держал распрямленными, но как будто напрягшись или заволновавшись сделал неосознанное движение, чтобы чувствовать себя более устойчиво, что ли. Когда человек лежит ровно, это никогда не внушает чувство защиты, скорее уж беззащитность, почти что беспомощность. С такой позиции не так-то и легко быстро вскочить, если что, или быстро сгруппироваться, приняв позицию менее смущающую. А он лежал, да еще и на кушетке, и свет бил прямо в его промежность, над которой склонился мужчина, зашивающий ему разрыв на коже. И молчал, чем создал еще большую неловкость, учитывая, что последним сказал Сюэ Ян. — Но со штанами и правда проблема, — вдруг нахмурился юноша, — мои джинсы-то светлые, а это чертово кровавое пятно даже толстовкой не прикроешь, как назло не слишком низко она сидит. Может портфелем?.. — Джинсы вы носить не сможете, — закончив зашивать, Синчэнь заклеил рану и строго велел: — Не мочить два дня. Дезинфицировать утром и вечером, заклеивать сложенной чистой марлей, не допускать трения и не носить ничего обтягивающего. Как и прежде, избегать состояния возбуждения. Я выпишу вам кое-что, оно не даст реагировать. — Да вы изверг, — вдруг усмехнулся Сюэ Ян. — Простите? — Ну вот сами подумайте, — юноша поднялся на кушетке и сел на неё, — сколько уже дней я хожу словно кастрированный раб? И еще столько же ходить должен. — Даже дольше, я бы сказал, — вдруг ответно улыбнулся Сяо Синчэнь. — И за это я должен сказать «спасибо» товарищу, что пнул меня теми дверьми, — скрипнул зубами Сюэ Ян, отведя взгляд. — Убью. Он вдруг заметил, что доктор исчез из его поля зрения, и почему-то стало так тихо, что Сюэ Ян даже заволновался. По его просьбе Синчэнь закрыл свой кабинет, так что с разбега никто бы сюда не вошел, но все равно сидеть без штанов было как-то… — Вот, — внезапно показавшись, по ощущениям Сюэ Яна словно возникнув из стены, Сяо Синчэнь подошел к нему и что-то развернул. — Это джоггеры. Не самая красивая модель, правда, но у меня она лежит как запаска на случай, если я останусь на ночное дежурство. — Вы предлагаете мне свою одежду? — удивился Сюэ Ян и потрогал ткань. Мягкие. — Они довольно просторные, и ничего не пережмут, — пояснил Синчэнь. — Там, правда, подкладка есть, так что может быть жарковато, но пар костей не ломит, верно? — Моя рана вспотеет… — Не вспотеет, — махнул рукой доктор, — только если в баню в них пойдете. — Ни за что, — вдруг мягко улыбнулся Сюэ Ян и забрал их. — А белье? — М-м… — тут уже Сяо Синчэнь задумался. Предлагать свое, пусть даже чистое, как-то… да и не было у него запасного. Он уже начал оглядываться, припоминая, что в квартале отсюда вроде как есть небольшой мини-маркет, в котором продается одноразовое нижнее белье, когда Сюэ Ян вдруг ловко спрыгнул с кушетки и аккуратно поднял ногу, пропуская её через одну штанину. Он согнулся, его задница натянулась, что Синчэнь только сейчас и увидел, какой она была формы. Интересно. У Сюэ Яна были довольно крепкие бедра и мясистая задница, хотя обычно у парней его телосложения зад был маленьким, но аккуратным. А эта попа выглядела мягкой, и ляг он на живот, она довольно аппетитно бы смотрелась, эти два выступающих холма… «А на холме стоит безумец и кричит: «Сейчас поймаю тебя в сумку, и сверкать ты будешь в ней, мне так хочется, чтоб стала ты моей…» Слова известной песни вдруг сами всплыли в голове, и как-то странно было Синчэню осознавать, что катализатором для этого неожиданного «прозрения» стал чей-то зад. Группа Король и Шут не простили бы такой срамной грех, чтобы такая наиболее известная их песня как «Дурак и молния», всплыла в голове по причине созерцания чьей-то сверкающей в наготе своей прелести. Ох, ну конечно же, вот почему он вспомнил. Синчэнь вдруг понял, отчего сложился этот набор слов известной песни. Сюэ Ян ведь «сверкал» перед ним, даже выражение такое есть. Вот только причем тут «мне так хочется, чтоб стала ты моей» мужчине было не совсем понятно. Хотя про холмы он сразу отчетливо всё понял. Глаза Синчэня сделали полукруг, когда он отвел их и вернувшись к столу что-то быстро написал на бумажке. Сюэ Ян как раз нагнулся, чтобы продеть ногу в свою обувь и завязывал шнурки. — Вот, — Синчэнь дал ему бумажку, и, завязав шнурки, Сюэ Ян поднялся, с удивлением впитывая глазами набор цифр. — Через три дня на дезинфекцию и осмотр, и если всё будет хорошо, то потом придете только для снятия швов. Я думаю, что следа не останется, хотя если и останется, волосы его обязательно прикроют. — А это… — Сюэ Ян не отнимал взгляда от цифр. — Это на всякий случай, — ответил Синчэнь, дав ему свой номер. — И я, наверное, вас провожу, или хотя бы первым выйду, чтобы больше подобного с дверьми не повторилось. Сюэ Ян смотрел на цифры и вдруг ему стало так тепло на душе, что ему даже показалось, что он начал таять. — Спасибо, — подняв рюкзак и просунув руки через две лямки, он полностью зафиксировал его на своей спине, — большое. Синчэнь кротко улыбнулся, не понимая, отчего взгляд юноши неожиданно стал таким нежным, когда вдруг он неожиданно возник так близко, что при всем желании Сяо Синчэнь ничего бы не сумел сделать. Он ощутил прохладные пальцы на той части шеи, что уходит к мочкам ушей, и слегка скользнув, большие пальцы оказались на его скулах, в то время как остальные скользнули в волосы. Но главное было не это. Привстав на носочки, Сюэ Ян вдруг… поцеловал его в губы, просто поцеловал, прижавшись к ним своими. Их тепло и мягкость не могли быть проигнорированы, а потому лишь ощутив их Сяо Синчэнь замер, так и не решившись открыть свой рот. Но, кажется, Сюэ Ян и не ждал этого. Он молча отстранился, наглядно сунул номер в карман штанов, да еще и с таким взглядом, словно бы что-то для себя понял. Но что понял? Синчэнь дал ему его без каких-либо задних мыслей… ведь так? А потом Сюэ Ян, бросив ему прощальный взгляд, просто ушел. Просто. Ушел. А дезориентированный, покрасневший до мочек ушей Сяо Синчэнь чуть не упал словно ветром сдутый, и резво развернувшись живо подбежал к окну. Оно у него выходило как раз на сторону главной двери больницы. Увидев, как юноша вышел и бодрой походкой направился в сторону дороги, Сяо Синчэнь прижался пальцами к окну и выдохнул, что стекло тут же запотело. Он так и не понял, что это был за поцелуй, что, возможно, Сюэ Ян неправильно понял эту дачу номера телефона. А потом вобрал нижнюю губу в рот, начав медленно возить по ней языком изнутри.