Глубокое погружение или «Для тебя всегда открыто»

Предполагалось, что после этих слов глаза Сяо Синчэня должны были стать больше, или что он, будучи довольно впечатлительным и сострадающим, должен был сорваться с места и с громким восклицанием: «Что?!» допрашиваться у Ванцзи деталей. Но не тут-то было. Он, во-первых, по своему личному убеждению, был уже довольно староват для подобных реакций, а во-вторых, не в его характере в принципе было удивляться подобному набору слов. Он был гораздо опытней такого все еще наивного и по-прежнему крепко влюбленного в Вэй Усяня Лань Ванцзи. Он, который начал интимную жизнь в довольно раннем возрасте, можно сказать, читал в сердцах людей, мало того, что зная все их страхи и противоречия, так еще и не осуждая эти извечные человеческие слабости. Он, в отличии от Лань Ванцзи, не преследовал это романтичное, но такое наивное желание любви, той любви, которую красочно расписывают книги и можно увидеть по TV. Синчэнь был не просто реалистом, а имел еще и очень здравые и трезвые суждения насчет всех человеческих страстей, в число которых входила и любовь как чувство, а не как процесс. Конечно же, подобная линия поведения и убеждений не были делом какого-то там бзика или слепой убежденности в чем-то, что было удобным. Это был опыт, и прежде всего опыт человека, который с юности не предавался плодам своего воображения, пропуская через себя только то, что видели его глаза и чувствовало тело. Секс был таким же способом взаимодействия и обмена чувственной сферой, как и любое другое взаимодействие, в которое вступаешь дабы через связь с другим ощутить что-то личное, можно даже сказать пробудить то, что без этого взаимодействия пробудиться не может. Но люди очень пугливы и дотошны, ведь для них близость — это больше способ порабощения и захвата, навязывающее какой-то обязательный долг, отношения, порой даже вину. В любви физической они не видят этот «разговор», они видят возможность захватить под контроль отношений определенного человека, сделать его зависимым от них, покрывая своей ревностью и собственничеством. У Синчэня не было таких проблем, и уж тем более подобными фантазиями он не страдал. Для него вступить даже в одноразовую связь не было чем-то постыдным или греховным, ведь люди могли сойтись, чтобы найти друг в друге что-то, что будет удерживать их заинтересованность как можно дольше. Но не находя нормально ведь разойтись полюбовно и продолжать поиски, верно? Но когда тебе попадается нечто, что насильно навязывает тебе какой-то долг и обязанности, прикрываясь тем, что у вас была именно эта «связь»… Вот это Синчэнь откровенно хотел держать от себя подальше. Еще будучи подростком он уже был из тех, кого интересовало собственное тело, а когда обнаружил в себе влечение, а после осознав, что интимная связь с другим человеком усиливает эти ощущения, он понял, что равно как разговор по душам, дабы эту самую душу расслабить и освободить от гнета, так и «диалог» тел способен усилить и усложнить эту самую чувственную сферу, и что это абсолютно нормально, желать чувствовать себя каждой клеткой, каждым волоском на теле. Он был нежным со своими партнерами, его отдача была искренней и откровенной. Потому что Синчэнь был мягким и над ним владело сильное желание любить и обмениваться любовью, нежничать, теряться во взрыве ощущений. Он считал себя живым человеком, а потому страстно хотел жить, в полноте своих ощущений, как сердечных, так и физических… В этом и заключалась вся глубина его желания и его чувств. Он сам был безумно откровенен в близости, а потому и желал такой же откровенности в ответ. Если он чувствовал, что партнер всецело раскрыт ему, он преисполнялся сердечного волнения от того, что они будут делать друг друга счастливыми, прислушиваться к общим ощущениям, изучать, настраивая друг с другом более глубокую связь. В глазах людей это не всегда была любовь, потому что такая откровенность не предполагала собственничество, сомнения, стыд. Она просто дарила радость и удовольствие. А такое, как известно, очень любят приписывать легкому поведению, чем унижают то прекрасное и естественное, на что сами либо не способны, либо не решаются быть способными. Грешно ли быть счастливым, сливаясь своей любовью с любовью другого человека, ведь у каждого она своя и каждый её по-своему проявляет. Вот Синчэнь нежный, но в приоритет ставит откровенность, причем не только о физической речь. Значит его сильно взволнует человек страстный и открытый в своих чувствах, возможно даже чересчур «голодный», что только усилит выплеск его страсти. Такие люди обычно останавливали свой выбор на ком-то одном, чтобы и душой, и телом привязаться только к одному партнеру. Но бывали и просто с обычным голодом, который насыщали ровно настолько, чтобы тот какое-то время не давал о себе знать. Само собой, что когда это время иссякнет, придется снова рыскать в поиске наполненной кормушки. И очень часто таких людей, особенно в горячий летний сезон, когда наступали отпуска и заграничные поездки, можно было увидеть в кое-каком кабинете с белой ширмой, за которой они прятали свои грустные глаза и печальные места, что были, так скажем, бойцами из горячих точек, вернувшиеся с особым набором… сувениров. Конечно, Синчэнь не отрицал и партнерских отношений, но людям было привычно уставать друг от друга, или до конца не «насыщаясь» чувствовать порыв продолжать поиски. И понимая это он вполне спокойно расставался, почти всегда на теплой дружественной ноте и без капли негатива. Возможно он тоже до сих пор не «насытился», так как, наверное, все еще не встретил человека, чья страсть и откровенность убедили бы его, что в нем нуждаются слишком сильно, чтобы не разрывать связь. — Изменил? — спокойно переспросил Синчэнь. — А причина? — Причина… — тускло пробормотал Лань Чжань. — Ну, может он устал от тебя? Лань Чжань резко сжал челюсть. — Или ты перестал его удовлетворять? Такое ведь бывает, что порой больше от психологии, а не от физиологии зависит. Губы Ванцзи сжались плотнее. — О, — вдруг догадался Синчэнь, — а может его у тебя кто-то увел? — Увела! — вдруг рыкнул он и опасно сощурил взгляд. — И я не хочу об этом говорить. — Но ведь ясно же, что ты все еще страдаешь. Лучше выскажись, тебе явно полегчает. — Тут не о чем высказываться. Он обманул меня, играл со мной, развлекался. А я, идиот, поверил в чистоту его чувств. Да и как тут не поверить, когда на тебя, даже потного и грязного, набрасываются с такой прытью, что просто искры из глаз! Или когда дарят цветы почти каждый день, да с такой улыбкой, что грудь ходуном ходит. Или когда он сжег мою плиту, когда пытался испечь мне пирог. Он был подгорелым, сырым внутри, и он не всю скорлупу выбрал, что попала в тесто, но я… — Съел его, да? — улыбнулся Сяо Синчэнь. Мягко, понимающе, даже нежно. Ведь он его понимал. — И как, вкусно было? — Вкусно, — отчего-то размягчившись, буркнул Лань Чжань. — Хотя я был уверен, что мой желудок это переварит. Мне было стыдно, когда ночью нам пришлось ехать в больницу, а он рыдал в три ручья, пока мне делали промывание. Он так плакал, что я утешал его всю ночь. Хотя по идее пострадавшим ведь был я. «Какой самовлюбленный, — не без иронии подумал Синчэнь. — Даже в такой ситуации умудрился всё внимание на себя переключить. Хотя те же дети, случайно причинив кому-то боль и видя её последствия тоже рыдают в три ручья, потому что переживают за боль другого даже больше, чем сама жертва…» — Лань Чжань, — Сяо Синчэнь подпер рукой подбородок и взгляд его стал мечтательным. — Ты все еще любишь его. Я, конечно, не знаю деталей, но исходя из того, что ты сказал, не могло такого случиться, чтобы он сам… Быть может, ты что-то не так понял? Я знаю тебя уже много лет, и знаю, какой ты пугливый и нервный. В 99% случаев ты предпочтешь рассматривать более негативную информацию, потому что у тебя есть странная потребность к страданию. Ты лучше будешь мучиться в сомнениях и противоречиях, потому что тебе так почему-то более комфортно. Может из-за того, что ты постоянно выбираешь позицию жертвы, господин Вэй снова возник в твоей жизни, чтобы как следует подразнить и развлечь тебя? — Развлечь? — дернул бровью Лань Ванцзи. — В смысле? Я не… Ах да, развлечь. Лань Чжань живо прикусил нижнюю губу. — Говорю же, он со мной играет! — снова повысил голос Лань Ванцзи. — И да, я дурак, я всегда ему проигрываю. Но я не могу… не могу, когда он такой, такой… доступный. Я чувствую, что это только для меня, но… — То есть, он так доступен лишь для тебя одного? — Потому что знает, как меня это злит. — А по-моему, тебе это очень даже нравится. — Он просто пользуется этим! — Потому что ему, видимо, слишком нравится, когда ты разозлен, — улыбнулся Синчэнь. — Посмотри на себя, весь приободрился и пыхтишь, аж пар из ушей идет. Я очень хорошо понимаю господина Вэя, у меня на такое тоже бы слюни потекли. Но, — его лицо вдруг стало серьезней, — только в том случае, если этот человек мне действительно нравится. Потому что, когда человек нравится, ты принимаешь от него многое, концентрируя и повышая свой интерес на определенном его поведении. Ты, Лань Чжань, похоже, мазохист, или точнее любишь играть в мазохиста, когда речь заходит о нем. — Я не… — Ты будешь барахтаться в своей неуверенности и комплексах, что лишь усилит твое желание. Ты же сам намеренно позволяешь себя раздразнить, чтобы покруче потом пар выпустить. Но ты сбежал от человека, который всецело тебя такого принимал. Лань Чжань, скажи, ты сам веришь до конца, что он тебе изменил? Как ты пришел к такому выводу? Не кажется ли тебе, что все эти годы ты цепляешься не за сам факт измены, которой могло бы и не быть, а за свои личные сомнения, которые ты бессилен в своем разуме убить. Ох и бурное у тебя воображение, уж я-то тебя знаю. — Я доктор, — низко сказал Лань Чжань. — Мне по долгу службы иметь бурное воображение вредно, так как фактам плевать на мои чувства. Моё мышление всегда должно соответствовать фактам, а не выдумкам. — Что касается логики, то здесь ты выигрываешь только в том случае, если врос своим телом в студенческую скамью и сдаешь очередной экзамен, выучив наизусть тысячный том по медицине. Ты весьма ловко оперируешь знаниями, используя их четко и взвешенно, я этого не отрицаю. Но профессия, что мы с тобой выбрали, исключает возможность развить свой эмоциональный фон. Усилить — да, но прокачать… Ты неспособен импровизировать, так как слишком деревянный, и это в первую очередь касается того твоего спектра эмоций, что уходят именно на твои субъективные реакции. Ты всегда оцениваешь только объективно, не подключая к этому свои индивидуальные соображения, однако если всё же подключаешь, хотя, как по мне, что ты там можешь подключить, то неизбежно теряешься, впадаешь в панику. Я это о том твоем «особом» случае, с которым ты так удачно возобновил… кхм, контакт. Вот почему «кое-кто» так ловко дергает за все твои нервные окончания, и хотя ты и бренчишь как заржавелая гитара, но всё же не халтуришь. Врать не умеешь, вот и держишь рот закрытым. В чем вина того молодого господина, что он, прекрасно зная об этом, увлек твой рот в другое поле деятельности, что, учитывая твою от него зависимость, ты наверняка принял с большим восторгом, так как твое тело честнее твоих слов. Сяо Синчэнь был слишком опытным. Он читал в сердцах людей, и проблема Лань Ванцзи не стала для него каким-то откровением. Он видел перед собой не мужчину, а молодого, терзающегося тяжелыми чувствами парня, что попав под обстрел сомнений не нашел в себе мужества вступить с этим в бой. Возможно, он не нашел мужества только потому, что боялся, что его сомнения подтвердятся… Как бы там ни было, а в то время своей жизни Лань Ванцзи нехотя возвратился мыслями. Ах, как прекрасно было то время, какая чудесная весенняя пора головокружительной молодости с её вседозволенностью. Ну, если быть точнее, то со вседозволенностью того, что с собой позволял делать Вэй Ин и что делал сам… Вэй Усянь и Лань Ванцзи все-таки начали встречаться, и то время их взаимоотношений Лань Ванцзи мог назвать только одним словом — счастье. Нежное, терпкое, липкое и влажное счастье. Утром, едва проснувшись, даже порой в обед, если удавалось слиться с тенями в дальних углах, и вечером, перед сном — везде было это страстное липкое счастье. Влажное, как язык Вэй Усяня, как его пот, покрывающий разгоряченную кожу. И как влага на самых беззащитных местах, которой было так много, что простыни стирались каждый день. И это было прекрасно. Прекрасно было стирать их вместе, стирать нижнее белье друг друга, порой им обмениваться. Прекрасно было целоваться, сладко и с волнующим душу и тело трепетом, прекрасно было получать от Вэй Ина те смущающие сообщения, прекрасно было кормить его и следить, чтобы перед сном он выпил чашку молока. Они жили в квартирах друг у друга, ночуя то у одного, то у другого, куда успевали добраться, попадая в зенит своей страсти. Только для него Вэй Усянь покупал те бесстыдные трусы из секс-шопа, только для Лань Ванцзи Вэй Ин жарил яйца в одном лишь фартуке с принтом из сердечек. И да, не всегда жарке подлежали именно куриные яйца, но поутру фартук неизменно был, ибо если Вэй Усянь вставал раньше, то именно этот предмет на нем первым делом видел Лань Ванцзи. Вэй Усянь любил учиться, но не любил писать доклады и рефераты, так что Ванцзи приходилось помогать ему с этим. Зато пока писал, Вэй Ин воодушевленно рассказывал ему о форме человеческой печени, о плотности мышечных тканей. Даже о том, как повесил в морге табличку «Соблюдать тишину. Мертвые отдыхают», за что его по головке точно не погладили. Но странности Вэй Ина не знали пределов. Он был полностью уверен, что мертвые все прекрасно слышат и понимают, а потому не упускал случая, чтобы не рассказать им как же богат их внутренний мир. Буквально. — Представляешь, — однажды рассказал он, — в желудке одного нашего клиента мы обнаружили карту памяти. Я попробовал её восстановить, но дело не пошло, потому что желудочный сок клиента был настолько свирепым, что уничтожал память даже с цифровых носителей! Видимо, это был член какой-то группировки, что выбрал такое место хранения из острой нужды. Но, думается мне, он не знал, что его потом все же пристрелят. Лань Ванцзи слушал, взбивая белки для крема. Он слушал внимательно, чтобы в случае, если ему зададут вопрос, он смог бы ответить, вот только ко всему сказанному он не относился серьезно, не проявлял отвращения. Ему просто нравилось то, что Вэй Ин с ним говорит, что желает высказаться ему. А высказывал он многое, и если не про трупы, которых называл клиентами, то обязательно про то, какой высший пилотаж Лань Ванцзи устраивает в постели. И последний не то чтобы от души начинал гордиться собой, скорее уж мечтал от души доказать Вэй Усяню, что он может еще лучше. Ну, или хотя бы в который раз подтвердить, что такая похвала не преувеличенная. Так что в их маленькой семье вполне нормально было завалить Вэй Усяня на стол и, обмазав его белковым кремом, вылизать столь горячее тело так, чтобы возбужденный до предела Вэй Усянь делал для Ванцзи такое… в общем, о-очень «такое», как в живом порно. Они каждый день предавались этой страсти, никак не имея сил насытиться друг другом, потому что как только силы возвращались, единственное, на что их хотелось бросить, это на новый забег в экстаз нирваны. Вэй Ин даже книжку какую-то притащил, и в первый же вечер ему так защемило спину, что больше Лань Чжань не давал ему скручиваться ни в какие узлы. Однако множество обязанностей, что врывались в их кипевшую страстью жизнь, вынужденно отдаляли их друг от друга. Ванцзи ведь тоже учился, да и Вэй Усянь был не меньше заинтересован в приобретении новых познаний и их активном использовании. Он был легок на подъем и учился, как могло бы показаться, не в полную силу, но обладая уникальным чутьем превосходил всех, даже толком не открывая учебники. Только глубокую анатомию он изучал от корки до корки, перерисовывая рисунки и дотошно всматриваясь в детали прорисованности органов и тканей. Любил он это очень, но вот те, кто мог бы ему в этом подсобить, не очень-то его и любили. Но у него была подруга, которая тоже его не особо любила, но видя его серьезные намерения не отказывала ему в помощи. Эту подругу звали Вэнь Цин, и именно на ней завязана история о том, как всё между Лань Ванцзи и Вэй Усянем внезапно оборвалось. В тот вечер, уже довольно поздний и глубокий вечер Лань Ванцзи гулял по городу, постоянно посматривая на свой телефон. Вэй Ин отсутствовал три дня, готовясь к сдаче, что даже не мог выделить время просто посидеть рядом с Лань Ванцзи и попить чай. Нет, не «тот» чай, просто чай. Но и «того» чая не было еще дольше. Лань Чжань знал, где Вэй Ин живет, и купив его любимый допинг в виде кексов с изюмом, пошел к нему домой. Его удивлению, шоку и растерянности не было предела, когда постучав в дверь ему её открыла… девушка. Причем девушка в халате, тапочках, сонная и слегка растрепанная. Лань Ванцзи показалось, что его сердце остановилось. Он, не имея сил произнести хоть один звук, молча уставился на неё, пока она, протерев глаза, устало прижалась к двери. — Вы кто? — ровным, но приглушенным голосом спросила она. Ванцзи моментально напрягся. При таких обстоятельствах встречу с этим человеком он ранее видел лишь в своих кошмарах, почему и первоначальный шок был настолько велик, что вынудил всё его тело застыть. Вэй Усянь ведь ни словом не обмолвился о том, что у него в квартире кто-то мог жить. Понятное дело, что такой неожиданный «сюрприз» нехило так сбивал с толку. Они ведь разговаривали буквально вчера вечером, и когда Ванцзи спросил, не скучно ли Вэй Ину одному, тот ответил, что отчаянные времена требуют отчаянных мер, так что приходится ограничиваться лишь самим собой. — Где Вэй Ин? — тускло, с небольшим нажимом произнес он. — Вэй Ин? — слегка удивилась девушка. — Он спит. — Спит? — переспросил Лань Чжань. — Спит, — подтвердила Вэнь Цин и зевнула. — Мы перестарались немного, вот решили отдохнуть. Простите, так вы кто? Он не говорил мне, что кого-то ждет. Глаза Лань Ванцзи остекленели. — «Перестарались»? — не мигая, приглушенно сказал он. — И что значит «кого-то»? От его тона, а самое главное взгляда, Вэнь Цин явно стало некомфортно, но вместе с тем её посетило странное чувство. Она не боялась этого человека, скорее он… внушал своим видом какое-то потрясение. Вэнь Цин не знала о вкусах Вэй Усяня, а потому даже предположить не могла, что этот человек — его возлюбленный. Разумеется, в таком случае она бы подобрала более удачные слова, а еще лучше — не осталась бы в этой квартире. Но Вэй Ин настаивал, а ей всегда было трудно ему в чем-то отказать. — Я… — видя застывший в нижней точке взгляд Лань Ванцзи, Вэнь Цин слегка напряглась. — Я, наверное, пойду разбужу его. Как вас представить? Ну, в смысле, как сказать, кто пришел? Ванцзи ей не ответил. Неслышно выдохнув сквозь слегка приоткрытые губы, он молча дал ей в руки коробку с кексами и так же молча ушел. А на следующий день уже подал заявку и пакет нужных документов на то, чтобы закончить учебу экстерном на удаленке… Сяо Синчэнь устал считать сколько стаканчиков чая он выпил, пока слушал столь душераздирающий рассказ Лань Ванцзи. Он чувствовал, что ему бы впору погрузить пальцы в волосы и широко раскрытыми глазами смотреть на этого вымахавшего дурака, который от любви совсем с ума сошел. Любовь она такая, часто делающая из людей идиотов и провоцирующая самые нелепые ситуации. Влюбленный человек очень раним и раскрыт, и он всегда напряжен, так как мечась в различных страхах всегда ждет какого-то подвоха, какой-то западни. Вот и Лань Чжаня не минула эта участь. Сомневаясь в себе, он не смог выстоять ситуацию, когда эта же самая ситуация заставила его сомневаться в Вэй Усяне. — И ты даже не потребовал с него объяснений?! — схватился за голову Сяо Синчэнь. — Ты… — Это все равно было бы бессмысленно, учитывая, что я увидел. — А что ты увидел? — вскипел Синчэнь. — Ты что, застукал его в постели с кем-то? — Ну уж извини, не пришел я чуть пораньше, чтобы именно эту картину застать. — Молчать! — неожиданно властно прикрикнул Синчэнь. Лань Чжань мигом притих. — Да ты же из страха, что это и правда могла быть измена, и провернул всё так, чтобы сбежать и оставить весь этот вопрос в подвешенном состоянии, чтобы до окончания дней своих страдать! Ты просто побоялся свой хрустальный мир разрушить и решил, что лучше побег, нежели правда. — Да не нужна мне никакая правда! Он мне изменил! — То, что тебе открыла дверь девушка в халате еще не значит, что именно так оно и было. — А как тогда было? — Да хотя бы так… — и Синчэнь рассказал ему, что это вполне могла быть его близкая подруга, которая поднатаскивала его в нужных вопросах, а из-за их тесной дружбы вполне могла остаться на ночь. — Да я даже не отрицаю вариант, что это и правда могла быть родственница его родственников, которой негде было переночевать. Ты же знаешь, что когда люди съезжаются подавать документы на вступление, они живут у родственников! И я уже молчу о тех, кто даже отучившись постоянного угла так и может не иметь, скитаясь по дешевым съемным квартирам! — Но ведь он мне об этом и слова не сказал! — А должен был? — Да! — Действительно, — перекривил Синчэнь, — потому что ты, баран уксусный, прежде сам себя в этих кислых испарениях спалишь, нежели разберешься в сути дела. Уф, брыкастый упрямец! Прямо всё ему рассказывай! Ты тогда еще не был врачом, к чему такая дотошная детализация? — Дотошная? — возмутился Лань Ванцзи. — Это разве дотошная? А как насчет того, что я каждую трещинку в попе этого наглого мерзавца знаю, по его, между прочим, желанию. Ты вообще знал, что он любил делать «это» при включенном свете, чтобы всего его я видел везде и в каждой впадинке. Да я даже знал сколько дней его щетине, причем не на лице! — Ванцзи, — Синчэнь иронично изогнул бровь, — ты чем-то недоволен, что ли? Тебя посвящали в такие детали, еще и добровольно. Этот человек не мог тебе изменить. Да ты даже оправдаться ему не дал, просто сбежал. Это глупое упрямство так похоже на него… — На кого? — спросил Ванцзи, на что Синчэнь задумался. Но взгляд при этом резко потеплел. — Да так, есть тут один пациент, — мягко сказал он. — Эй, ты чего на меня так смотришь? В отличии от тебя, у меня хоть какие-то рамки приличия есть. И между прочим, сегодня он пострадал из-за одного дурного козла невоспитанного. Жаль, я его не нашел, а найти ой как хотелось. Из-за этой особи мне пришлось отправить пациента домой в моих штанах и… да не смотри ты на меня так, это была необходимость. Вот только он кошелек у меня оставил. Видимо случайно уронил. — Редко когда ты говоришь о своих пациентах, — задумался Лань Ванцзи. Синчэнь хитро прищурился. — Хочешь фото его покажу? — вдруг возбужденно выпалил он. — Поверь, я таких красивых людей еще не встречал, а встречал я многих. Он так молод, и, кажется, невинен, но его красота, она… сладко очаровывает, хотя по ощущениям пряная. — Пряная? — Ну, как пряность, — уточнил Синчэнь. — Что значит особенная. Что толку сравнивать со сладостью или солью, или остротой. Все едино. А вот пряность, она… всегда особенная. Может быть сладкой, но отдавать терпкостью, может быть соленой, но с возбуждающей горчинкой. — Да понял я, что ты все еще страстно дышишь на восточную кухню, — казалось, улыбнулся Ванцзи. — С чем хоть сравниваешь его? — С мясным хачапури и рахат-лукумом, — чуть ли не облизнулся Синчэнь и достал фото. — Разумеется, фото я верну в кошелек, не могу же себе оставить. Но вот полюбоваться же не запрещено… вроде. А запретный плод был очень сладок, и желудочные спазмы, захватившие не только желудок, но еще желудочки сердца, очень сильно бодрили, вот прямо до потоотделения. Лань Ванцзи посмотрел на фото и, честно сказать, был слегка впечатлен. Парень на фото был молод и действительно красив, обаятелен и невероятно притягателен. Его внешность и правда отдавала чем-то изысканным, но не сказать, чтобы прямо на любой вкус. Скорее уж эта изысканность относилась к довольно чуткому и опытному сомелье, который лишь взглянув на цвет вина уже знал предел его сладости или терпкости, насыщенности и выдержки. Но это было очень молодое вино, раз уж пошел такой разговор, но, без сомнений, лучшего урожая. — Теперь понимаю, — медленно сказал он. Сяо Синчэнь повернул на него немного удивленный взгляд. — А как насчет ксерокса? Ну, чтобы сохранить фото. В торговом центре, через несколько улиц, цветной в наличии. Хотя не об этом. Так значит ты… хочешь «похрустеть» им? — Что? — То, что это рахат-лукум по внешности, я уже понял, — продолжил Лань Ванцзи. — Но ведь хачапури… Твои любимые ведь те конвертики с мясом, сыром сулугуни и восточными приправами. Это и правда вкусно, ведь слоеное тесто так чувственно хрустит, а сок, выделяемый мясом в приправах, сильно заводит… вкусовые рецепторы. Плюс еще и сыр с его чувственной кислинкой. — Да я… — смутился Синчэнь, — даже и не думал… похрустеть. Он ведь… совсем еще юноша, кажется. В общем, молод и невинен, застенчив и стеснителен. Я бы никогда… То ли Лань Ванцзи слегка надоело слушать романтичные распевы на кого-то еще, кроме его обожаемого Вэй Усяня, которого он любил и… еще любил, ревновал до вздувшихся вен и одновременно робел перед его страстью, то ли что-то заприметил, но взяв фото и перевернув он увидел надпись. Сяо Синчэнь подивился этому, ведь слишком залюбовавшись фото он даже не додумался его перевернуть. — Лав-отель на Харадзюку, Япония, — медленно прочитал Лань Ванцзи написанную хорошеньким почерком строку и посмотрел на притихшего мужчину. — «Невинен и застенчив», говоришь? Ну-ну. Челюсть Синчэня медленно уехала вниз. И чего он, собственно, ожидал, точнее, что себе нафантазировал? Взаправду: где же такое видано, чтобы парень с такой внешностью и такой… хрустящей хачапурой и сладеньким рахат-лукумом был одинок. Да чтобы похрустеть этим шикарным тестом не жалко и по земле распластаться, если вдруг такому красивому человеку взбрело бы в голову на подобное посмотреть. «Действительно… — пребывая в тоскливой и скорбной нирване, думал Синчэнь. — Он и поцеловал меня как-то слишком уверенно, даже не дрожал. И несмотря на возраст, тело у него… до хрустящей корочки доведено, просто идеальный конвертик с ароматным мясом. И что я себе понапридумывал…» — Ну давай, удачи, — похлопав по плечу все еще зависшего в прострации Сяо Синчэня, Лань Ванцзи, казалось, был горд и доволен тем, что наконец-то непрошибаемого Сяо Синченя что-то поставило в тупик. Наконец-таки. — Так как у тебя появилась пища для ума, я оставлю тебя наедине с твоим шоком. — Ага… — не мигая, потерянно выдавил он, — мне даже как-то спать перехотелось. — Да не расстраивайся ты так, — пытаясь подбодрить, еще раз похлопал его по плечу Лань Чжань. — Кто ж знал, что и твой глазомер может барахлить. Видать, стареешь. Не всегда же быть молодым. Синчэню нечего было на это ответить, он так и не смог защитить свою профессиональную честь. Он только и делал, что смотрел то на надпись, то на само изображение. И находил странное, бередящее душу утешение в том, как красивы эти руки, отчетливые линии вен, тонкие пальцы. — И правда, — тихо прошептал он. В кабинете сейчас был только он, с включенной настольной лампой и ночной тишиной. — Если присмотреться, интерьер комнаты выглядит дорого. И плотные длинные шторы, диванчики и кресла. И губы цвета вишни на самом красивом в мире лице…

***

Лань Ванцзи потерял сон. Потерял аппетит, потерял покой. Ну просто в студенческие времена вернулся, что до встречи с Вэй Усянем, что после. До, потому что этот гад все-таки мелькал у него перед глазами, что Лань Ванцзи невольно обратил на него внимание еще тогда, а после, потому что не обращать внимания уже не мог. Вэй Ин, что так нежно украл его невинность, так страстно поработил сердце, впрыснул себя ему в душу… и не только душу, что этот жар буквально растекался по коже Ванцзи. А иногда даже во рту… Лань Ванцзи не мог его не любить. Каким бы человеком ни был Вэй Усянь, он, прежде всего, всегда был его. Да, именно так Лань Чжань и думал. «Мой и только мой, словно рожденный уже будучи моим, и чтобы в этой жизни тоже моим стать». Думать о нем как о неотделимой части себя было настолько естественным и важным, а самое главное необходимым и вполне логичным, что оставшись вдали от него Ванцзи сходил с ума и молчаливо горевал, тоскуя по своей утрате. Он уже и не помнил, гордость ли все эти годы удерживала его от поисков Вэй Усяня, или трусость, обида, сомнения. Жить без него оказалось тем еще мучением, и если даже это было испытанием, ниспосланным выше, то какой же должен был быть у всего этого итог? Чтобы Лань Ванцзи нашел себе кого-то еще? Исключено. Никого так, как Вэй Усяня, он любить не сможет, потому что Вэй Ин не только часть его души, но и тела, и это самое тело отказывалось реагировать на что-то, что было не им. Так прочно засесть в чьей-то голове… это было в характере Вэй Усяня. Вот только никто и никогда не стал бы держать его в голове и сердце (и в штанах, само собой) так, как это мог Лань Ванцзи. И по его реакциям, его страсти, можно было прочесть, как он все еще слаб перед его влиянием, как он льнет к нему, как беззащитно открыт и безоружен. А чем он вообще мог сражаться против Вэй Усяня? Если бы дали выбор, он бы просто пошел сдаваться с поднятыми руками. Уж лучше в плену у него быть, чем в чем-то позволить этому красивому сорванцу проиграть и увидеть грусть отчаяния у того на лице… И нет, Лань Ванцзи не настолько самоубийственно покладист. Просто именно будучи в плену, он был бы максимально близко к Вэй Усяню, что уже достаточно красочно описывало и его зависимость, и его скрытые желания. Но сейчас все было несколько иначе. Лань Ванцзи чувствовал, что теперь не Вэй Ин его, а он Вэй Усяня обидел, хотя и тот случай многолетней давности все еще был под вопросом. Ну глупыми делает людей любовь, глупыми! Тараканы в голове Вэй Усяня устраивают настоящие забеги по лабиринтам его мозговых извилин, а вот тараканы в голове Лань Ванцзи, что получили образование вместе с ним, были менее подвижны. Они, как и Лань Ванцзи, просто замрут и начнут думать. Думать, думать… пока спустя тринадцать лет с горы не спустится один оборзевший гей, что первым делом по своему прибытию начнет в наглую подбивать клинья под одно неподвижное полено, которое его у подножья этой самой горы все эти годы ждало! Однако ладно, не совсем о разлученных геях речь, хотя и не без них. Лань Ванцзи чувствовал, что переступил черту, когда взял Вэй Усяня на кушетке… потом еще раз взял, потому что даже кончив мутный налет неудовлетворенности и долгого воздержания все еще не спал ни с его глаз, ни с его… в общем с того, с чего наконец-то сдунули многолетнюю пыль. Она взлетела подобно снегопаду, под которым с радостью кружился в танце один хитрый лис. Хотя крутился он не только под снегом, но еще и на… — Ванцзи?.. — тихонько позвал Сяо Синчэнь, что неслышно зашел к нему в кабинет и видя откровенную дезориентацию Лань Ванцзи, спокойно подкрался к нему незамеченным. — Лань Чжань. Лань Ванцзи вздрогнул, застыв взглядом в пространстве. Кажется, он все еще не до конца выплыл из своих воспоминаний, бережно запечатанных в разделе 18+, а потому голос Синчэня услышал как-то отдаленно, как если бы тот обращался к нему с расстояния в пару световых лет. — Лань. Ван. Цзи, — аккуратно постучав подушечкой пальца по светлой, в переносном смысле, голове, что была занята далеко не светлыми мыслями, Сяо Синчэнь робко улыбнулся, когда Лань Чжань слегка испуганно перевел на него взгляд. — Ты как вообще, живой? Мы сегодня в одной смене, и она уже полчаса как закончилась. Так ты пойдешь домой, или мне собираться без тебя? Лань Чжань заморгал потерянно, после чего отвел взгляд, что-то пробормотал себе под нос, встал, но спустя секунды четыре снова сел в кресло. Сяо Синчэнь был человеком весьма положительного нрава, а потому такую странную цепочку действий встретил очень даже спокойно, даже сказать адекватно. Увидев, что раскаивающийся в своих смертных грехах Лань Ванцзи никак не может сосредоточиться на хоть чем-то, кроме как своего любимого занятия — самобичевания, — Сяо Синчэнь принялся молча разминать ему плечи, порой одобрительно по ним похлопывая, ну прямо как Ванцзи ему делал не так давно. Прошло всего несколько дней с того разговора, и с каждым новым днем Лань Чжань становился всё дерганней, на дверь смотрел волком, идя по коридорам постоянно оглядывался, а выходя из больницы смотрел по сторонам, словно ждал кого-то. Поговаривали, что когда доктор Лань заступал на ночные смены, по отделению доносились странные протяжные звуки, словно кто-то тоскливо воет. Луна как раз была полной, и Синчэнь не сомневался в том, кто же конкретно подвывал ей по ночам. А Лань Ванцзи страдал. Боже, как он страдал от того, что Вэй Ин не давал о себе знать. И сколько клял себя за то, что так грубо (с его точки зрения) выгнал Вэй Усяня, прося больше никогда без нужды не приходить, хотя и не уточнял, какая из нужд приведет его к доктору Ланю, а какая — конкретно к Лань Ванцзи. И выл волком, терзая себя муками совести и страданиями очередного круга воздержания, на который, опять же, только своими усилиями себя и подсадил. Нормальные люди подсаживают себя на дорожки с кокаином, а Лань Чжань — на дорожку воздержания. То ли он мазохистом таким был, то ли это была приманка его садистской натуры на привлечение одного конкретного лица, сложно было сказать. Но он разве что не бился головой об стены, в попытках вытрясти оттуда зад, завладевший им целиком. Вот никакой зад Лань Ванцзи не помнил так, как зад Вэй Усяня. Эта задница… казалось, что не он смотрит на неё, а она смотрит на него. И после таких гляделок, Вэй Ин частенько не мог на не дрожащие ножки встать… С точки зрения Сяо Синчэня, в своей проблеме и действиях Лань Ванцзи был похож на бракованного дятла. Вот он сидит на бетонном столбе, в окружении наэлектризованных линий передач, и бьет в железную опору. Ему делать нехер, деревьев-то в лесу нет, что он прицепился к этому столбу и до сотрясения бьет в железную опору. Вот он сидит неделю, месяц, год. Все посмеиваются с его действий, думая, что мать-природа как-то с юмором отыгралась на своем творении. Но проходит тринадцать лет, а этот дятел все еще сидит на долбаном бетонном столбе и продолжал бить в железную опору. И смех как-то так поутихает, даже появляется чувство гордости за такой упрямый напор. Вот и Лань Ванцзи сидит дятлом в мыслях о Вэй Усяне, и постоянно бьет на повтор. А недавно он забил намного дальше и глубже. Целых два раза забил, раздулся с гордости, но очень быстро упал в депрессию после того, как понял, что натворил. Опять. Он же клялся себе больше никогда… Но клялся-то он в одном году, а согрешил в совершенно другом. Можно считать, что срок годности обещания давно истек, он не виноват, и вообще… пора обновлять систему обещаний. — Вот придет, и я ему скажу, — бормотал Лань Чжань, пока Синчэнь помогал ему надевать куртку, — всё скажу. Он больше надо мной власти не имеет, я… прогоню его. — Прогонишь, — вздыхал Сяо Синчэнь, — только определился откуда конкретно? — В смысле? — В смысле, ниже пояса или выше, там, где сердечко щекочет? Или это у тебя так щитовидка пошаливает, а? Не взирая ни на какие уговоры, дятел упрямо продолжал клевать свой излюбленный столб, стачивая клюв и нервы. И это было весьма потешно видеть, как один влюбленный идиот отрывает себя от другого влюбленного дурака, что был посмелее и, как видно, поумнее, раз в прошлый раз предложив полный пакет услуг неожиданно куда-то пропал. Типа, ты давай, Ванцзи, сходи с ума, дожми себя до нужной кондиции, чтобы я снова мог прийти полечить тебя. Да и как он мог не прийти, если дверь в этот кабинет для него всегда открыта. Без разницы, зад его тревожит или сердце, Лань Чжань все полечит. А в процессе лечения подлечится и сам. — Ох, дивный вечер, — хотя и было пять часов, но в это время солнечный свет становился более насыщенным, мягким, приятным для уставших глаз. — Ванцзи, ты там заблудился? Давай, я дверь держу. Всё еще о чем-то думая, Лань Чжань вышел из больницы, неторопливо ступая по ступенькам, как вдруг спустив ногу с последней чуть навернулся, когда чуткие, навострённые за дни ожидания глаза увидели то, что вынудило его сердце резко подскочить в груди. — Ты чего? — уже подставив руку, чтобы Лань Чжань на неё оперся, спросил Сяо Синчэнь, когда проследив за его взглядом увидел на чем замерли расширенные глаза Лань Ванцзи. Там, под навесом невысоких деревьев, что бросали тени на асфальт, сидел человек, причем сел он на спинку лавочки, держа ноги на месте для сидения. Ветерок обдувал его грустное, даже сказать опечаленное чем-то лицо, которое то и дело задевали пряди волос. Но вот он, сделав большой глоток воздуха и распрямившись, слегка выпучил грудь, немного наклонил голову, прослеживая грустным взглядом несколько падающих лепестков из доцветающих деревьев. А потом, снова сгорбившись, устремил взгляд себе под ноги, после чего поднял ладонь, чтобы прижать её к щеке, и наконец-то повернулся на вход в больницу. Казалось, он сидел здесь тысячу лет в ожидании кого-то, на кого, должно быть, и было рассчитано это маленькое представление. Кстати, выполненное на пять с плюсом, ибо Вэй Усянь не врал, когда говорил, что в практике равных ему не найти. Сяо Синчэнь непонятно почему прыснул со смеху, а вот Лань Ванцзи, кажется, было далеко не до смеха. Он, так и не моргнув, сделал шаг назад и резво спрятался за спину Сяо Синчэня. Вэй Усянь, увидев это, то есть то, что его красивый мужчина спрятался за спину другого красивого мужчины, сузил веки и немного нахмурился. Сяо Синчэнь же, которого со спины схватили за руки, согнул их в локтях и поднял на уровень груди, не сразу поняв, что сейчас он отыгрывает роль щита. — Так это он? — увидев, что незнакомец спрыгнул с лавочки, тихонько спросил Синчэнь. — Ты чего выделываешься, а, Лань Чжань? Иди и бери… ситуацию в свои руки. Он удивился, поскольку лишь одного взгляда на Вэй Усяня хватило, чтобы понять, что у Лань Ванцзи, оказывается, очень недурной вкус. Вэй Усянь был красавцем, которого еще нужно было поискать, и ощутив небольшое раздражение от комедии, в которую его втянул Лань Ванцзи, Сяо Синчэнь сбросил его руки со своих. — Добрый день, — как всегда солнечно улыбаясь, он помахал рукой всё больше сокращающему между ними дистанцию Вэй Усяню, хотя тот и шел не так уж и спешно, после чего быстро развернулся на Лань Ванцзи и стиснул ему изгибы локтей. — Иди и поговори с ним. — Не пойду. — Так я тебе в этом подсоблю. Сказал он и резко поменял их местами. Теперь Лань Ванцзи стоял спиной к Вэй Ину, а Синчэнь — спиной к больнице. — Предатель, — напряженно шикнул Лань Ванцзи, как вдруг Синчэнь отпустил его руки и, круто развернувшись, быстрым шагом удалился куда глаза глядят. Лань Ванцзи, то ли потеряв координацию в пространстве, то ли забыв с какой стороны подходит Вэй Усянь, но резко развернулся и практически лоб в лоб столкнулся с ним. Задержав дыхание, он молча, хорошо хоть не с подергивающимся глазом, смотрел на смотрящего на него Вэй Усяня, и, наверное, перенервничав, шумно вдохнул в себя воздух и так же шумно выдохнул. — Я не вовремя? — наконец-то спросил Вэй Усянь. — Ты всегда не вовремя, — очень честно ответил Лань Ванцзи, имея в виду то, что Вэй Ин словно рыщет в поиске моментов, когда Лань Ванцзи не успеет сгруппироваться и должным достоинством выдержать его игру. Однако поняв, как именно прозвучали его слова, тут же пожалел о сказанном. Вэй Усянь же, погрустнев взглядом еще больше, отвёл глаза в сторону. Где-то вдали послышался звук бьющегося стекла, но вот Лань Вацнзи показалось, что это разбилось хрустальное сердце Вэй Усяня, которое он несправедливо обидел. — Ясно, — тускло сказал Вэй Ин и шмыгнул носом. Горло Лань Ванцзи болезненно сжалось. — Ты как всегда прямолинеен. И вот тут очень интересный момент. По всем правилам жанра, Вэй Усянь, тяжко опустив голову, должен был уйти или хотя бы повернуть корпус, чтобы дать понять, что он намерен уходить. И Лань Ванцзи именно этого и ждал, внутренне готовясь к тому, чтобы приложить всю свою волю на то, дабы оторвать собственные ноги от асфальта и броситься за Вэй Усянем в погоню. Ну или просто молча идти за ним, в чем он очень даже подналовчился. Ага, в мечтах своих, где преследует его уже бог знает сколько лет. В общем, с грустного взгляд Вэй Усяня неожиданно стал мрачным, а затем он сверкнул своими темными глазами на Лань Ванцзи так, что в их отблеске Ванцзи усмотрел сияние выпущенной Эротом стрелы, что, кажется, метила ему в причинное место, а не сердце. Потому что взгляд Вэй Усяня стал настолько враждебным, что по затылку Лань Чжаня прошелся неблагоприятный холодок. — Ты плохой врач, — неожиданно взяв его за руку, Вэй Усянь пошел вперед, таща Лань Чжаня за собой. — Я накатаю на тебя жалобу в тысячу иероглифов! Даже если бы Лань Ванцзи и догадался бы сопротивляться, вряд ли у него получилось бы на ходу остановить мужчину, так упорно преследующего свою цель, что бы он там не преследовал. Потому что Вэй Усянь явно перестал играть в хорошего мальчика, настолько Лань Ванцзи его разозлил. Он втащил его обратно в больницу, протаскал за собой по этажам и впихнул в коридор ведущий в кабинет проктолога. — Мой зуд не прошел! — почти вкинув его внутрь как мешок с поленом, зло сказал Вэй Усянь. — Меня мучает то жар, то озноб. Я требую удовлетворения! «С какой стати?!» — гордо хотел воскликнуть Лань Ванцзи, когда уже оказавшись в кабинете, так и не повернувшись к Вэй Усяню спиной, услышал звук медленно повернутой задвижки. Лань Ванцзи сглотнул, так как невольно этот звук вызвал у него ассоциацию щелчка, что издает курок револьвера перед выстрелом. И, кажется, он невольно упустил момент, когда этот судьбоносный заряженный револьвер приставили к его виску. О да, револьвер был заряжен в полный барабан и страх как хотел выстрелить во весь опор. — Ты прекрасно знаешь, куда за этим можешь пойти, — не сумев взять под контроль сердцебиение, Лань Ванцзи решил обуздать хотя бы дыхание, а потому намеренно задержал его, чтобы не дать сердцу активней пойти вскачь. — Конечно знаю, — согласился Вэй Усянь. — И я уже пришел. Доставай инструмент и приступим к инвазивной процедуре в твоем исполнении, доктор Лань. Лань Чжань невольно сглотнул. «Вот же бесстыдник, — не то кипя праведным гневом, не то праведным возбуждением, подумал Лань Ванцзи, прикусив губу. — И это называется «не учил теорию», засранец!..» Инвазивная процедура была основана на введении специальных инструментов в любую полость или органы. Основными словами, описывающими эту процедуру, были слова «проникновение, «введение», «вход»… То есть учитывая, из чьего рта вылетело это предложение, уже можно было понять на лечение чего будет брошено это частное «проникновение». Тут даже к латыни не обращайся, чтобы понять, но если всё же обратиться, то от новолатинского, invasivus или invado означало «вхожу внутрь». Наверное, про этот особый инструмент проникновения уточнять не нужно, потому что даже латынь не остудит всю пошлость этого эректильного элемента, который так упорно преследует особь с болезнью особого назначения. Ненадолго потерявшись в своих мыслях, к слову, не совсем прилежного содержания, Лань Ванцзи проморгался, силой сгоняя с себя эту инвазивную пелену, после чего обернулся, натыкаясь на весьма красноречивый взгляд Вэй Усяня, и прочистил горло. Потом еще раз, после чего невольно закашлялся по-настоящему, уже не притворяясь. — Вот видишь, — отчего-то улыбнулся Вэй Усянь, — а если бы вылизывал мою шерстку, сейчас бы не давился этим вставшим поперек горла комком, собранным тобой за годы одиночества. — С чего ты взял, что я был одинок? — почему-то возмутился Лань Ванцзи. Вэй Усянь задержал на нем немигающий взгляд, после чего криво улыбнулся. — Так ты займешься мной или нет? Лань Ванцзи снова невольно сглотнул. Взгляд Вэй Усяня стал тяжелым, опаляющим, излучающим волны нетерпения и желания. Сейчас он стоял между Лань Ванцзи и дверью, за которой были все пути к отступлению и желанная свобода. Но так уж ли желанная? — Я… — протянул Лань Ванцзи. Глаза его резко забегали. — Я вспомнил, мне нужно кое-что закончить, так что буду работать до вечера… до ночи… до утра в общем. — Хорошо, — блеск в глазах Вэй Усяня стал опасней. — Диванчик уместит двоих. — Кхм, — невольно поперхнулся этим заманчивым уточнением Лань Ванцзи и прижал ладонь ко рту. — Ты, наверное, не понял, но работать я буду один. — Тоже неплохо, — отойдя от двери, Вэй Усянь с улыбкой подошёл к Лань Ванцзи, заставив того отступить. — Мне всегда нравилось наблюдать как ты… работаешь над собой. — Вэй Ин, это не работа над ошибками, — чувствуя, как его все сильнее загоняют в угол, Лань Ванцзи продолжал отступать. — Ну тогда поработай над моими, — продолжал наступать Вэй Усянь. — У тебя это всегда прекрасно получалось. Твои… замечания порой пачкали не только бумаги, когда ты исправлял мои ошибки. — Но ты сам виноват, — отчего-то принялся оправдываться Лань Чжань. — Ты постоянно ошибался. — И ты все еще веришь, что это было не без задней мысли? — Да хватит уже думать задом! — не сдержал голос Лань Ванцзи, когда толкнув его Вэй Усянь заставил его сесть на диван, а сам склонился над ним, опаляя тяжелым задумчивым взглядом. Лань Чжань и рад бы куда-то отклониться, но Вэй Усянь зажал его с двух сторон, упираясь ладонями в спинку дивана и никак не желал перестать на него смотреть. Лань Чжань вынужденно смотрел на него в такой откровенной близости и совсем не знал, что сказать. — Гэгэ, — сев рядом, Вэй Усянь положил ногу на ногу. — Может хватит уже несправедливо обижать меня? Можно подумать тебе не нравится, когда рядом с тобой я думаю причинным местом. И оно же всегда выводит меня на тебя. Ну ты вспомни только. Наше дерево, та вечеринка, твой доклад, та пыльная подсобка. А теперь еще и больница. Гэгэ, я весь твой, и мой зуд тоже твой. Перестань уже бегать от меня, давай поговорим. — Не хочу, — упрямо засопротивлялся Лань Ванцзи и немного отсел от него. Вэй Усянь сразу же придвинулся. — Гэгэ, — Вэй Ин наклонился, словно пытался его поцеловать, когда Лань Чжань снова уклонился. Тогда Вэй Усянь попытался сделать это настойчивей, на что Лань Ванцзи тоже стал настойчивей… уклоняться. — Гэгэ, я начинаю злиться, — слегка нахмурился Вэй Усянь. Лань Чжань молчал. — Если не перестанешь, — сузил глаза Вэй Усянь, — я уйду. Ты хочешь этого? Лань Ванцзи плотнее стиснул губы. Вэй Усянь шумно выдохнул носом, точно злясь, и резко встал. Лань Чжань не проронил ни звука, но плечи его отчетливо напряглись. Где-то в глубине души он и сам понимал, как себя ведет, но… но что он мог сделать? Он все еще варился в этой жуткой ревности и обиде, чувстве, что им не то что пользуются, а он сам чуть ли не с радостью дает собой воспользоваться. Зачем Вэй Ин пришел, зачем продолжает его мучить? И Ванцзи тонул в этих мыслях, не имея сил и воли выбраться оттуда самостоятельно. — Ну что за упрямец! — сперва повернувшись, словно действительно был намерен уходить, Вэй Ин резко развернулся обратно и под испуганный взгляд Лань Ванцзи впился в его губы своими, обхватив сперва побледневшее, но тут же резко покрасневшее лицо своими ладонями. Лань Чжань, не предугадав от него такого неожиданного домогательства, невольно рассредоточился и не успел даже пальцем дернуть, как Вэй Усянь повалил его на диван, зацеловывая до искр в глазах. Он был абсолютно уверен, что пока ему удается держать этого человека в своих объятиях, у него есть все шансы вновь покорить его и вернуть в родную гавань заднеприводных кораблей особого назначения, у которых был только один капитан. Упрямый, порой наивный, как ребенок, и такой же глупый капитан. И Вэй Усянь настойчивей пленял его кольцом своих рук, ограждая Лань Ванцзи от прежнего одиночества и обволакивая лаской. Ну а теперь, отклоняясь от прописи литературных эпитетов, позвольте сказать, как это выглядело на самом деле. Мыча и пытаясь отстраниться, Лань Ванцзи лишь глубже вдавливался в диван, пока его губы буквально обгладывали, наваливаясь всем телом и всей силой своей любви. Должно быть из-за излишней, даже сказать страстной и горячей настойчивости Вэй Усяня, у Лань Ванцзи появился некий стимул бодаться с большей активностью, а потому понимая, что еще несколько секунд такого откровенного домогательства и он сдастся как последний лох, Лань Ванцзи, призвав на помощь все свое хладнокровие, кое-как изворотившись выполз из-под тела Вэй Усяня и бросился к двери. Но Вэй Усянь оказался быстрее его, а потому преградив ему путь у этой самой двери расставил руки. Часто и возбужденно дыша, Вэй Ин следил за Лань Ванцзи своими поблёскивающими от возбуждения глазами, видя, как часто вздымается грудь покрасневшего и невольно раздразненного этими откованными домогательствами Лань Чжаня. — Любимый, там третий этаж, высоко, — увидев его метнувшийся в сторону окна взгляд, улыбнулся Вэй Усянь. — Ты погибнешь. — Не успею. Костоправ еще в больнице, у него сегодня ночная смена. Столь откровенная дерзость и упрямство, снова сверкнувшее в глазах Лань Ванцзи, вынудило возбужденного до предела Вэй Усяня мрачно нахмуриться. — Выбирай, — он слегка склонил голову, — или погибаешь в моих объятиях и сразу возносишься в рай, либо в объятиях той клумбы, в которую приземлишься. И я настоятельно советую тебе выбрать первое, крольчонок. Лань Ванцзи напрягся, медленно поджав губы. Да с какой стороны ни глянь, выбор сомнительный. В клумбу, конечно, по доброй воле не особо хотелось нырять. Но и в объятия Вэй Усяня нырять еще больше не хотелось, учитывая, что эти объятия оплетут тебя как спрут, еще и залезут далеко за линию горизонта. Но, черт, если бы Вэй Усянь не блокировал дверь… Лань Ванцзи видел все свои шансы на выживание именно за этой дверью, потому что это была больница, в которой Вэй Усянь не ориентировался так хорошо и быстро, как в университете, а значит, если удастся выскочить в коридор, то всё, комедия ля финита, кому-то придется развлекать себя в одиночестве, а не с помощью своего бывшего любовника и партнера. «Секундочку, — неожиданно протрезвев от страха и, хотя он все еще это скрывал, медленно зарождающейся похоти, думал Лань Ванцзи. — И чего это я отступаю? Я не слабее его. Да я этого вымогателя на руках носил, пока он бормотал ерунду о том, что еще пара крупных заходов без контрацепции, и он точно будет на сносях…» И все же одно дело убегать от него физически, и совсем другое физически отталкивать, то есть прикасаться так, чтобы проявить силу. Но у Лань Чжаня не было времени слишком долго об этом думать, ведь велика была вероятность, что Вэй Усянь снова проявит неприличную активность. Лань Ванцзи собрал волю в кулак, неслышно выдохнул носом и начал идти вперед. Вэй Ин сразу увидел, что что-то в глазах Лань Ванцзи поменялось, а потому его собственные глаза распахнулись шире, когда в полном молчании Лань Чжань сжал свои пальцы на руках Вэй Усяня чуть повыше локтя и так же молча отодвинул его от двери, даже слегка отстранив, после чего повернулся спиной и повернул задвижку. Странно, но Вэй Усянь даже ничего не сказал. Лань Ванцзи уже было навалился на дверь, когда вдруг в его голове словно что-то взорвалось, а сердце упало. Он услышал… сдавленный всхлип, и именно он заставил его затылок онеметь, а внутри всё съежится. Он резко развернулся и увидел, что, спрятав лицо в ладонях, Вэй Ин… плачет. Он всхлипывал и издавал тонкие, очень болезненные звуки, от которых все переворачивалось и сжималось. С Лань Ванцзи мигом слетело всё хладнокровие, а сердце, мгновенно раскрывшись, буквально полетело навстречу Вэй Усяню. Он, изменившись в лице, подошел к нему и приобнял за плечи, тихо допрашиваясь не сделал ли ему больно, когда обхватил пальцами. Он не знал, отчего Вэй Ин так неожиданно разрыдался, однако его слезы сильнее всего прочего заставили Лань Ванцзи самому подойти к Вэй Усяню, ослабив бдительность. Лучше бы он её не ослаблял. Совершенно неожиданно этот «плачущий» человек обвил его шею руками и буквально запрыгнул на него как лицехват, прочно присосавшись к одному конкретному месту, в этом случае к губам. Дезориентированный Лань Ванцзи снова попытался его от себя отцепить, однако из-за веса этого вторженца не сумел стойко устоять на ногах, и пока возился с Вэй Усянем сделал неудачный шаг и, поскользнувшись, упал вместе с ним прямо на стол возле дивана, сбив тот с ножек и сломав. Они настолько громко упали, что разнесли стол, и пока Лань Ванцзи лежал на обломках, Вэй Усянь соизволил отстраниться от него и, оседлав, впился в него улыбающимся взглядом, облизнув свои распухшие и покрасневшие губы. Точно такие же губы красовались и на покрывшимся соблазнительным, весьма красноречивом для мужчины здоровых сексуальных аппетитов, лице Лань Ванцзи. Они молчали, пока глубоко и часто дышали, пытаясь выровнять количество вдохов и выдохов, что плохо получалось, учитывая их общее давление на бедрах, ведь Вэй Ин хорошо знал, чем давил между ног Лань Ванцзи. Тот все равно продолжал выказывать сопротивление, хотя уже и не такое активное, скорее уж упрямо-отчаянное, смешное, учитывая очевидное. — Знаешь, мне сейчас и стыдно, и приятно, — улыбнулся Вэй Усянь, — напоминает нашу первую ночь. Ты же, я надеюсь, все еще помнишь, как мчал во весь опор? — Не помню. — Упрямец, — сильнее заулыбался Вэй Усянь. — Ты и тогда упрямился… упрямился кончить прежде, чем несколько раз это сделал я. Лань Чжань стиснул зубы. — Не помню, значит не было. — Тц, — цыкая языком, Вэй Усянь придержал его весом своих бедер, когда Лань Ванцзи пробно дернулся. — Может твои мышцы и сильнее моих, но я точно знаю одну твою мышцу, которую мне будет одолеть по силам. Лежи тихо и не рыпайся. — Не сто́ит, — на выдохе сказал Лань Ванцзи, имея в виду не продолжать, но Вэй Усянь понял его отличимо от его ожиданий. — Очень даже стои́т, — с улыбкой сказал он, и исходя из того, какое ударение он сделал на слове «стоит», Лань Ванцзи понял, что быть беде. — Вэй Ин! — Лань Чжань! — голос Вэй Усяня выдал его откровенное раздражение. — Ну почему ты никак не поймешь! Я хочу, чтобы на одной параллели встречались не только наши глаза! Заедь уже в мой переулок, прыгни в мои волны, достань жемчужину из моей раковины! Да что с тобой не так?! — Что со мной не так?! — прикрикнул Лань Чжань. — А ну слезь с меня! Ты что думаешь, что можешь… — Да завали ты уже меня на этот гребанный диван и жарь до тех пор, пока я не расплавлюсь в твоих руках! — Вэй Ин! — Или мне тебе напомнить, как это делается? Всего недавно ты так ярко проявил свою страсть, дважды причем. — Это… была случайность. — Какая крепкая, однако, случайность, — дернул бровью Вэй Усянь. — Чертов Лань Ванцзи! Прекрати уже меня отталкивать, начни толкаться! Я столько лет грезил о тебе, проводя вечера дома за просмотром наших фотографий, слушая нашу музыку, попивая йогурты из пакета, а не из твоего… Лань Ванцзи во все глаза смотрел на него, пока Вэй Усянь в привычной для себя бесстыдной манере нес многословную ерунду о печальной жизни своей, одинокой, из-за чего очень скверной… — Оставил меня, бросил не приголубленного на столько лет! — громко продолжал Вэй Усянь. — Негодяй, мерзавец! В мозгу Лань Ванцзи слова Вэй Усяня начали складываться в один конкретный сюжет, из которого выходило, что Вэй Усянь… — …ни с кем не встречался все эти годы, — с лицом вселенской обиды, Вэй Усянь весьма красноречиво вжался в бедра Лань Ванцзи, скрестив руки на груди. — И не спал ни с кем. Не знаю, кем ты меня там считал и продолжаешь считать, но, как я тебе тогда сказал, на мне греха нет, я люблю только тебя и верен тоже только тебе. Я был так счастлив, когда ты снова полюбил меня, пусть и в смотровой, но все же… Он продолжал говорить, но Лань Ванцзи его не слышал. Его состояние кратко можно было описать как «в сердце на поражение», когда Вэй Усянь сказал, что… все эти годы не был ни с кем и скучал по нему, Лань Ванцзи. — А как же… — только открыл рот, как из него тут же полился уксус, — как же Вэнь Цин? Вэй Усянь посмотрел на него с тем же сожалением, с которым смотрят на ворчливых и упрямых детей, но которых всё же любят, очень сильно любят, чтобы воспринимать их бредни всерьез или обижаться на них. — Вот же упрямый дурачок, — ласково посмотрев на него, Вэй Усянь прижал свои ладони к его лицу. — Я всегда был только твоим, и я все еще твой. Не изменяла я тебе, любимый. Имей совесть, я достался тебе в праздничной упаковке, а ты от своего киндер-сюрприза сбежал только потому, что приревновал меня к Вэнь Цин? — Но она же была в твоем доме, в халате и тапочках, я её видел! — А ничего, что она замужем, Лань Чжань?! — расширив глаза, нетерпеливо воскликнул Вэй Усянь. — Колечко не заметил? Думаешь это я его ей его на палец напялил? Да единственное кольцо, которое я держал в руках, эрекционное! И это ведь ты мне его купил, озабоченный мерзавец, а должен был обручальное! Я знаю, как тебе тогда хотелось мой член обручить, но палец что, совсем не вариант? Вэнь Цин помогала мне в учебе, и её муж, кстати, тоже! И это я пригласил их пожить у меня, потому что у них были проблемы с квартирой, а у меня была вторая комната. — Так это они там жили? — вдруг воскликнул Лань Ванцзи. — С каких пор? Ты же… Он хотел сказать, что вообще-то они вдвоем занимались в квартире Вэй Усяня таким, отчего последний орал во всю глотку, очень красноречиво её драл, что любой услышавший придет к выводу, что там явно не убийство происходит. Это Лань Ванцзи был тих как мышка, а Вэй Усянь очень громко кричал, совсем не сдерживался, и если его слышали… — Ты помнишь, когда мы сделали легкий перерыв, чтобы я смог сдать нужные экзамены? — спросил Вэй Усянь. — Вот примерно тогда они и въехали, и я не стал тебе говорить об этом, поскольку мы условились, что это будет только до конца семестра. А ты что устроил? Да я даже не знал, что ты приходил ко мне домой, эта ужасная женщина мне не сказала. Возможно, что она забыла мне тогда рассказать, а возможно, что что-то не так поняла. А потом ты исчез, пропал, вырезал себя из моей жизни! А ведь я думал, что ты просто устал от меня. Да ты хоть знаешь, как долго я заливал свое горе, сколько слез ты заставил меня пролить! — странно, но именно эту фразу он как-то слишком театрально вывел своим голосом, словно баловался, а не говорил серьезно, но Лань Ванцзи не получил время обдумать это, так как следующей фразой Вэй Усянь явно целился в сердце. — Ты же мой первый и единственный, как я могу спать еще с кем-то, кроме тебя? Даже если меня свалила бы алкогольная амнезия, я бы все равно подсознательно искал бы только тебя. — Первый? — наконец-то самые главные слова прояснились в голове Лань Ванцзи, и он замер. — И единственный? — А ты как думал? — качнул головой Вэй Усянь. — Ты меня так прижал на той вечеринке, заставив сосредоточиться на тебе, что с той самой ночи всё мое внимание концентрировалось только на тебе одном. А ведь я был приличным девственником, и посмотри, что ты со мной сделал! — Кем ты был? — встав на локти, скептично изогнул бровь Лань Чжань. Но вот в глазах его сиял теплый свет. — И кто кого кем сделал? Это же ты меня соблазнил! — Я просто не отлипал от тебя, а ты как-то превратно всё понял, — слегка надув губы, пробурчал Вэй Усянь. — Может я на крепкую дружбу напрашивался? — Единственное, на что ты напрашивался, это на крепкий стояк, причем не только свой собственный, — вдруг взяв его под мышки, Лань Ванцзи усадил Вэй Усяня на диван и прильнул к нему. — Ладно, так и быть, победа твоя. Но если я узнаю... — Да не о чем узнавать, Лань Чжань, — улыбнулся Вэй Ин. — Я чистый лист, чистейший. Пачкай меня со всей страстью! Заманчиво, очень заманчиво. Но Ванцзи не спешил терять голову слишком сильно и с разбега бросаться в это интересное предложение, так как он всегда, всегда прежде всего думал исключительно о комфорте Вэй Ина, особенно в этой плоскости. — Ты хорошо подготовился? — Конечно, — тут же возбужденно прилип к нему Вэй Усянь. Наконец-то. — Я съел целую миску устриц во время просмотра порнографии, так что я очень даже готов. — Ты смотрел порнографию?! Глазки Вэй Усяня резко забегали. — Только титры. Но если коротко, то это было то самое порно, где в конце все женятся, — намекающе сказал он. — Да кто смотрит титры в порно? — Ну ты же на себя вето наложил. На что мне тогда было смотреть? — У тебя же наше общее фото есть. — Оно… затерлось. До дыр. Но хранил я его у самого сердца. — Вэй Ин, я уже тогда тебе говорил, что это место в трусах — не кармашек. — Лань Чжань, а сколько раз я тебе говорил, что в моих трусах должен быть только ты! Запрыгни уже в этот аттракцион, пока он не взорвался от напряжения. — Вэй Ин, не горячись. — Как поется в одной песне, — заулыбался Вэй Усянь, — «Твое сердце спасет мой парус». Соответственно, мой «парус» спасет твой капитан. Лань Чжань, мой парус встал. Запрыгивай на борт. — Вэй Ин… — Давай скорее, тебе еще мою мачту до блеска вылизывать. — Вэй Ин… — Лань Чжань, ну когда ты уже начнешь использовать свой язык по прямому его назначению? Тебе самой природой выпал жребий мало говорить, но тем не менее много двигать языком. И самое главное, твоей этой природе предназначен прекрасный я. Ох, ну ладно, если хочешь поболтать, пусти меня уже в трюм, я там похозяйничаю с кое-кем более отзывчивым и прямолинейным. Ах, прямота этого парня достает до таких чувствительных мест… — Вэй Ин! — Лань Чжань, ты видишь, что происходит? Наши рты не заняты друг другом и нам приходится растрачивать столько движений языка на совершенно ненужные разговоры. Я знаю обо всем, что тебя не устраивает, но поверь, очень быстро твое мнение изменит вес. Как и этот парень. О, он уже потяжелел. Ха-ха, и что это тут у нас выпирает такое, а? Возможно, мускулы? Хм, всего один прекрасный мускул, да? Продолжая дразнить Лань Ванцзи своими речами, Вэй Ин таки добился своего, но сгорая от страсти они оба забыли, что дверь, вообще-то, осталась открыта, потому что пытаясь сбежать, Лань Чжань все-таки повернул защелку, но так как наружу так и не вышел, то благополучно забыл об этом. Но, впрочем, в это время в больнице уже мало кто был, только часть персонала, что заступала на ночное дежурство, подтягиваясь в свои отделения. И вот в связи с некоторыми обстоятельствами, Сяо Синчэню позвонили, попросив срочно прийти, заменить коллегу, у которого что-то произошло, и тот не смог приехать, так что Синчэню пришлось вернуться, и он отчего-то резко вспомнил, что когда они выходили из кабинета Лань Чжаня, тот, будучи в прострации, не закрыл его. А потом Синчэнь обнаружил, что почему-то ключи от кабинета Лань Чжаня у него в кармане. Видимо, прихватил вместе со своими, когда Лань Чжань бросил их на стол. Решив пойти закрыть ими кабинет Лань Чжаня, так как поутру Сяо Синчэнь сразу же пойдет спать домой, а ключ оставит на сохранение медсестрам, он и пошел в известном направлении, когда вдруг его остановили звуки, природа которых не была особым секретом для взрослого мужчины. Но, хоть исходили они из кабинета Лань Чжаня, но не голосом Лань Чжаня. Это был кто-то другой, кто-то очень… распаленный и возбужденный. А еще жутко неприличный. — Лань Чжань! — Синчэнь распахнул глаза шире и вздрогнул, когда услышал столь несдержанный крик. — Лань Чжань, не поднимай меня, дай самому попрыгать. — Вэй Ин, хватит строить из себя крутого с моим членом в заднице. — Сказал человек снизу. Дальше послышался какой-то визг, а затем звук то ли хлопка, то ли еще чего-то. Но крики при этом не стихли, а удвоились. — Лань Чжань, еще! Шлёпни еще! — Вэй Ин, не кричи, веди себя прилично. — На твоих коленках? Отшлёпай меня, отшлёпай! — Вот же… Я шлёпнул тебя, чтобы успокоить. Отчего ты опять завелся? Уже забыл, как быть послушным мальчиком? — Я никогда не был послушным мальчиком, отшлёпай меня! Похоже, просьба была удовлетворена, потому что спустя несколько секунд послышались громкие шлепки и радостные счастливые крики. Сяо Синчэнь, отступая всё дальше, выбежал из отделения и закрыл его на ключ. Уборщице, что возмущенно наорала на него, он сказал, что сам помоет полы, за что получил в руки швабру и несколько неприглядных слов прямо в лицо.