Мой ласковый и нежный зверь

«Я такой наивный…» — Женька смотрел в окно и тяжело вздыхал, тщательно наглаживая скатерть. На улице зажглись фонари, и в их оранжевом свете кружился пушистый снег. Местами уже взрывали фейерверки, хотя до Нового года еще целых шесть часов. Женька помог матери нарезать салаты, почистить картофель к жаркому, развесить гирлянды и «дождик», а теперь оставался последний штрих — нагладить скатерть, накрыть на стол и наконец проводить старый год под хохот гостей «Голубого огонька». Мать все еще суетилась на кухне в фартуке, и только Анжелика как обычно оказалась не у дел: уже час прихорашивалась в комнате, меняя то один, то другой наряд и постоянно перекрашивая лицо. После боя курантов к ней собирались нагрянуть подружки-соседки и, скорее всего, какие-то мальчики, раз уж ее так волновал собственный внешний вид. Даже мать, которой любая помощь сегодня не помешала бы, устало махнула на дочь рукой и разрешила весь вечер лоботрясничать. Последний разговор с Медведем не выходил у Женьки из головы. Парню показалось, что он прожил жизнь с закрытыми глазами, а общение с Потаповым постепенно приоткрыло завесу бытия. Истину жизни. «Я такой наивный…» — думал он, медленно поглаживая утюгом по раскаленной скатерти и даже не следя за монотонными движениями. Судьба Анны Петровны выбила его из привычного расклада жизни. Действительно, зачем расчетчица и инспектор прячутся по углам, чтобы пообщаться? Например, Женьке не надо прятаться: он сам приходит к Потапову в кабинет, сам находит его, если хочет поговорить. Женька злобно прищурился: у Анны Петровны губа не дура — позариться на Медведя. Видимо, после принятия алкоголя ей совсем крышу снесло. Конечно, по сравнению с другими мужчинами во всем учреждении Потапов выгодно выделялся брутальной внешностью и неким подобием кодекса чести. Даже голос у него отличался от всех, с кем когда-либо разговаривал Женька — глубокий бархатный баритон. Манящий, уверенный, словно звучащий из глубин его души. А еще Потапов — высоченный и широченный амбал. Если бы женщина попала в его крепкие объятия, все тревоги и заботы позабылись бы в тот же миг. Женька снова тяжело выдохнул и тут же вздрогнул от крика матери за спиной: — Господи, Женя! Где ты витаешь? — она выхватила из его рук горячий утюг и поставила на подставку. — Ты так скатерть спалишь, а другой у меня нет! Смотри, как она раскалилась! Все, накрывай на стол и сам одевайся. Лика! — крикнула она в спальню. — Ты готова? Помоги брату расставить тарелки и бокалы! — Сам что ли не справится? — отозвалась наглая девчонка. — Я не готова. Еще платье запачкаю. — Мама, — Женька мотнул головой. — Я сам все сделаю. Иди одевайся. Женщина поплелась в ванную, а Женька надел на себя те самые брюки от новогоднего костюма и белую рубашку, причесал волосы у настенного зеркала, сменил носки. Вот и полная мужская боевая готовность к наступающему празднику. Мать выскользнула из ванной в бархатном платье темно-зеленого цвета, на ногах — черные колготки, завитые локоны ниспадали на плечи, ресницы подкрашены тушью, на губах — карамельная помада. Светлана Васильевна надевала золото только по праздникам: сегодня на мочках ушей сверкали серьги с жемчугом, а на груди — ожерелье из жемчуга. Единственный ювелирный набор — подарок от отца Анжелики на первый день рождения дочери. С тех пор он больше ничего не дарил. И если объявлялся, то максимум с бутылкой вина и коробкой конфет. Мама по-доброму принимала его подачки и не гнала, хотя парень отчетливо понимал, как ей горестно и обидно от того, что отец их общего ребенка игнорирует факт существования дочери и заявляется в гости только по великим праздникам. — Мама, — Женька начал издалека. — Ты красивая сегодня. Тебе надо носить жемчужный набор и на работу. — Зачем он на работе? — женщина поправила ожерелье и встряхнула головой, поправив локоны. — Еще потеряю. Или того хуже — украдут. А так — лежит дома и кушать не просит. Зато не изнашивается. — Вдруг кто-нибудь увидит тебя такой красивой и как влюбится. Светлана Васильевна задумчиво взглянула на сына через отражение в зеркале, а потом снисходительно усмехнулась: — Поздновато мне женихов искать. На всю жизнь «наженихалась», с двумя-то детьми. Хватит с меня. Женька собрался с мыслями, несколько раз медленно вдохнул и выдохнул, а потом решился: — Мама, кто мой отец? Расскажи мне о нем. Я очень тебя прошу… — Я же тебе говорила, не хочу это обсуждать! — мать резко, как и всегда, когда тема касалась отца, изменилась в лице и обернулась на сына. — Зачем ты снова начинаешь? — Потому что хочу знать, кто он. Это не дает мне покоя. — Если скажу, что он погиб, ты отстанешь от меня? — внезапно выпалила женщина. — А он правда погиб? Тогда расскажи мне, как вы познакомились. Как его зовут? Кем он был? Почему вы не поженились? Вам помешали родители? Он тебя не любил? — Довольно! — выкрикнула женщина. — Я не буду о нем говорить. Тем более, в новый год. — Нет, мы поговорим о нем! Именно сегодня! — упрямо проговорил Женька. — Я устал ждать, когда ты созреешь для разговора. Лично я готов. Мне все равно, насколько ужасна правда. — Все равно? — женщина прищурилась и нервно выдохнула, напирая на обескураженного парня. — Действительно все равно? Почему я одна? Почему я не вышла замуж? Почему ты рос без отца, а я — без мужа? Да ты весь в НЕГО. Такой же равнодушный и черствый! Такой же испорченный, как… как… — Как кто, мам? — взмолился парень. — Скажи мне хотя бы, как его зовут?! — Да не знаю я, как его зовут! — выпалила женщина и разрыдалась. Ноги подкосились, и она рухнула на диван, закрыв мокрое лицо руками, а потом вытерла темные подтеки туши и всхлипнула. — В тот вечер мы с Катей натанцевались до упаду: лето, университетские экзамены позади, каникулы. Потерялись во времени, даже не заметили, как стемнело. Черт нас дернул пойти через парк, срезать путь. Их было трое. Катя сразу бросилась наутек, а я… — она запнулась и снова разрыдалась. — Они сказали, что не обидят, я и встала как вкопанная. Побоялась, что догонят, изобьют, пырнут ножом. Меня словно парализовало. Они меня даже не держали, я… сама… просто не двигалась, пока они… А когда все закончилось, побежала домой, не разбирая дороги. Мама хотела найти их, наказать, но от меня было мало толку. Я могла сказать примерный рост и комплекцию. Больше ничего. А потом я узнала, что беременна. Только из-за наказа матери я оставила тебя и родила, — женщина с ненавистью посмотрела на шокированного парня. — Я носила тебя в муках, родила тебя в муках, мне приходилось видеть тебя каждый божий день и мучиться. Ведь ты — самое яркое напоминание о том проклятом дне. Ты не похож ни на кого из нас. Даже Анжелика похожа на меня, а ты… ты весь в того подонка. Я пыталась тебя полюбить, но это… это трудно… почти невозможно… Ты изводишь меня своим присутствием. Лучше бы я сделала аборт. Я зря послушалась мать, пошла у ее добросердечности на поводу, лишь бы не брать грех на душу. Но разве я сейчас не грешу, когда с остервенением желаю, чтобы ты однажды ушел и не вернулся! Чтобы перестал меня терзать… Вся моя жизнь пошла под откос, как только я тебя родила! Все могло быть иначе! Абсолютно все! Я могла бы быть замужем, могла бы быть счастлива! Но твое рождение… оно… словно прокляло меня… — Мама! — голос предательски дрогнул. — Не говори… не говори так… я… — он хотел подойти ближе, но она подскочила с дивана и отшатнулась от сына, словно от чумного. — Не трогай меня! Никогда ко мне не прикасайся! Вот теперь ты знаешь правду о своем отце. Полегчало? Весь праздник коту под хвост! Все благодаря тебе. Никакого толку от тебя нет и не будет. Как знала, никакое воспитание не сможет сделать из тебя достойного мужчину. Хотя бы помогаешь вырастить мою дочь, и на том спасибо. Хоть в чем-то будешь полезен семье, отработаешь проклятую карму! Она закрылась в ванной, а Женька вяло подошел к комоду, переоделся в теплую одежду и вышел из квартиры, мягко притворив за собой дверь. Он слышал, как сестра пытается остановить его словами, но не хотел оставаться здесь. В голове звенело, словно рядом взорвался боевой снаряд: «Я родился из-за изнасилования». Пазлы жизни медленно, но верно вставали на место. Женька топал вперед, не разбирая дороги, и устало протирал мокрое лицо холодными пальцами. Одышка сделала поганое дело, парень так устал брести непонятно куда, что сел на заснеженный бордюр и разрыдался, не в силах остановить соленую горечь. Казалось, впервые накопившееся в душе напряжение почувствовало свободу и вырвалось наружу бесконечным потоком слез. Где-то снова громыхнул фейерверк, заглушая стон боли в пустом темном дворе и заставляя жмуриться от яркого света в небе. Женька на какое-то время затих, с детским восторгом рассматривая красивые разноцветные брызги в небе, а потом умыл лицо снегом, вытер капли рукавом и вздохнул, прикрыв горящие веки. Дорога домой закрыта, по крайней мере, сегодня никакая сила не заставит его вернуться в родную квартиру. Так будет лучше всем: и ему, и матери. Им обоим надо остыть и успокоиться. Женька вынул сотовый из кармана: пропущенных нет, сообщений тоже. Значит, он правильно делает, что не возвращается. Его там не ждут. Нигде не ждут. Пальцы сами собой открыли окно для сообщения: «Я только поздравлю его. Просто напишу слова поздравления. Мне сейчас необходимо кого-то услышать. Иначе я совсем помешаюсь от ужаса…» Он почти нажал на клавиатуру, как вдруг на экране загорелось: «Привет, Женя! С наступающим новым годом! Уже нарезал оливье?;)» Слезы сами собой покатились из глаз. На этот раз от счастья, что в данные минуты, прямо сейчас, когда ему так это необходимо, о нем вспомнил сам Медведь. Грубый, бессердечный, угрюмый социопат Дмитрий Сергеевич Потапов. Женька вытер слезы, шмыгнул носом и начал набирать замерзшими пальцами: «С наступающим, Дмитрий Сергеевич! — потом немного подумал и дописал. — Как празднуете? У себя или в гостях?» «Да пока никак. Стою в жуткой пробке на кассу в супермаркете. Дернул же черт пойти отовариваться в последний день! Сейчас выстою этот кошмар, приду домой и нажрусь в хламину, как всегда. Вот и все празднование Нового года аля Дмитрий Потапов.» Женька зажмурился, уже предчувствуя, к чему приведет разговор: Потапов не оставит его в беде, даже если Женька не признается, почему празднует Новый год вне семьи. «Составить вам компанию в этот Новый год?» Стало все равно, что о нем подумает инспектор. Прямо сейчас он откровенно навязывался в гости, и мужчина сразу же это поймет. Потапов некоторое время молчал: наверное, крепко раздумывал над ответом, а потом все же отозвался: «Буду рад. Приезжай к супермаркету, где мы покупали готовую еду и коньяк». Женька понесся бы в район Потапова бегом, если бы они жили недалеко друг от друга. Такси сейчас стоило заоблачно дорого, поэтому парень добирался на автобусах с пересадками, периодически сокращая расстояние между собой и точкой назначения настоящим бегом. Дорога немного расслабила взвинченный после тяжелой беседы организм. В переполненный супермаркет он прибежал более-менее невозмутимым и посвежевшим на морозе, пробивался к кассам с напористостью бывалой старушки, слушая вслед реплики о наглой и беспардонной молодежи. Потапова сложно было не заметить: его голова возвышалась над всей толпой, стоящей в очереди у одной из касс. Вот туда Женька и ринулся. Еще бы пара метров — и он протиснулся бы к инспектору… — Да куда ж ты прешь-то?! — грозная тучная пенсионерка перегородила ему дорогу собою и переполненной тележкой. — Не видишь, очередь? Все стоят, и ты стой смирно. Все сейчас домой торопятся! Ишь ты, борзый какой… Крепкая ладонь ухватила его за плечо и потащила вперед. — Он со мной, — проговорил сверху суровый баритон. Женька обернулся и встретился с теплой улыбкой. Потапов с легкостью подтянул к себе несчастного парня и, как только тот более-менее уютно устроился рядом на своих двоих, выпустил плечо из мертвой хватки. — Спасибо! — облегченно выдохнул парень. — Я все же прорвался к вам, рискуя заработать клаустрофобию. — Как только сумел. Мне кажется, тут мышь не проползет, — мужчина кивнул на тележку и продолжил. — Я тебе вкусного разливного пива купил. Светлого пшеничного… — А можно мне… пить коньяк… как и вы… Потапов задумчиво посмотрел на него, наверняка, заметив покрасневшие глаза, но головой все же кивнул: — Добро, будем пить коньяк. Хорошо, что я литр взял. Чтобы дважды не бегать, — и он весело подмигнул обескураженному парню. Женька был ему бесконечно благодарен: вот прямо сейчас Медведь должен со вкусом и пристрастием бывалого инспектора расспросить, почему молодой парень желает упиться в новогоднюю ночь крепким напитком, который еще ни разу в жизни не пробовал. Вместо этого он поддерживает, веселит, обходит острые углы стороной, потому что понимает: как только Женька примет на грудь, сам все выложит и без лишних вопросов объяснит, почему сегодня самый паршивый день не только в году, но и во всей его жизни. Даже в переполненном супермаркете с нервными обитателями становилось уютно и хорошо, потому что рядом стоял Потапов, от которого за версту веяло уверенностью и силой духа. Да, он такой же обычный человек, как и многие: расстраивается, когда о нем сплетничают; напиваясь коньяком, рыдает и размазывает слезы по лицу. Тем не менее, этот мужчина — крепкий, закаленный жизнью человек, которого вряд ли получится сломить: наученный горьким опытом он выдержит все преграды на сложном пути. Наконец, подошла их очередь расплачиваться у кассы: Женька помог выгрузить контейнеры с салатами и горячей едой, бутылки пива, сока и коньяка, колбасу, сыр, связку мандаринов. Потапов с другой стороны кассы по-хозяйски сложил продукты в большие пакеты, оплатил покупку и попер все сам, игнорируя желание помочь со стороны назойливого парня. — Лучше иди впереди и подсвечивай землю телефоном. На улице уже темно. Я, конечно, выучил все кочки и ямы по дороге домой, но все равно не хочется рисковать и разбить бутылку хорошего коньяка в какой-нибудь неподходящий момент. Женька покорно светил им под ноги до самого подъезда. Лифт сегодня работал, что несказанно порадовало взмокшего Потапова. Часы пробили восемь вечера, когда они ввалились в теплую квартиру. Мужчина еще даже не разделся, но в первую очередь присел у миски Барсика и вывалил ему на ужин целую консерву: — Барс, я тебе «вкусняху» купил. Дорогущую, аж зависть берет, — рассмеялся Потапов, наблюдая, как голодный котик с аппетитом поглощает предложенное лакомство. — Вижу, угодил тебе. Эх, еще один год вместе, — вздохнул он и ласково почесал животное за ухом, а потом вскинул усталый взгляд на парня и проговорил. — Женя, сможешь сам накрыть на стол? Ты ведь у меня тут все уже знаешь. Я так пропотел, что хочу принять хотя бы быстрый душ. Раз уж у меня сегодня гость, надо быть опрятным хозяином. — Да, конечно. Я все сделаю. Накрывая на стол, Женька с легкой улыбкой слушал шум душа и переглядывался с любопытным котом. На вид Барсик казался довольно постаревшим и, по всей видимости, давно растерял интерес к шкодливости и игривости. Спокойный флегматик серо-белого цвета «дворянской» породы. — Хорошо, что ты есть у Потапова, — тихо проговорил Женька и ласково погладил его по голове: животное обнюхало руку и разок лизнуло палец. — Рядом с тобой он — совершенный добряк. Видел бы ты, какой твой хозяин грозный на работе. Не знай я его поближе, обходил бы кабинет десятой дорогой. И потерял бы возможность заиметь замечательного друга… — Ты с котом что ли разговариваешь? — за спиной скрипнула дверь ванной: Потапов быстро натянул футболку, но от ошеломленного взгляда Женьки не ускользнул крепкий широкий торс, переходящий в узкие бедра. Медведь однозначно не качался, но его тело выглядело весьма подтянутым для комплекции великана. Парень мгновенно оценил завидные рельефы мужской груди и отвернулся, чтобы прийти в себя. Было стыдно за эмоции и уж тем более за неприличные мысли, которые появлялись у него в голове при взгляде на мужчину. Остатками разума он понимал: так нельзя. Он не должен обращать пристального внимания на мужское тело и, безусловно, не должен хотеть к нему прикоснуться. Вот только почему-то Женьке заочно подумалось, прикоснись он к гладкому обнаженному торсу, абсолютно все проблемы мира мигом перестанут для него существовать. — Ты отлично сервируешь стол, — Потапов покивал головой, с удовлетворением рассмотрев новогодний натюрморт, закинул в рот кусочек огурца, взглянул на часы и добавил. — Еще рано начинать праздновать, но если честно, я настолько голоден… — Я не против. Вы хозяин, ваши правила. «Чем скорее мы сядем, тем быстрее я нажрусь. А чем быстрее нажрусь, тем скорее выговорюсь…» — пронеслось в голове расчетливого парня. — Потрясающий гость! — рассмеялся мужчина и жестом пригласил за стол. — Присаживайся, Женя. Будем провожать старый год. У меня, конечно, не домашний стол с самодельными салатами… — Все очень даже по-домашнему, Дмитрий Сергеевич. — Блин, Женя. Ну хорош уже! Заладил — «Дмитрий Сергеевич»! — недовольно пробурчал Потапов. — Давай уже на «ты»! Второй раз вместе бухать будем. А если еще посчитать облепиховый чай в том кафе, то и все три раза. — Не могу, — смущенно улыбнулся парень. — Хотел бы, но пока не могу. Может, если выпью… Потапов тут же схватил бутылку коньяка и начал ее откупоривать: — Точно! Может, если напою тебя, ты перестанешь мне «выкать». А то уже уши пухнут, — он расставил рюмки, наполнил каждую до краев и убрал бутылку. — Накладывай себе в тарелку закусь, я пока включу телевизор. Совсем в тишине сидеть как-то не по-праздничному. Женька всегда затруднялся поддерживать с кем-либо разговор. Проще молчать и слушать собеседника, но не сегодня: намеренно ли, но Потапов не позволял ему молчать. Они поговорили обо всем, где могли столкнуться общие интересы. О зимней солнечной погоде, которая порадовала пушистым снегом вечером тридцать первого декабря. Женька честно признался, что любит, когда зима снежная, но в ветреном Владивостоке с муссонным климатом выпавший снег либо быстро разлетается, либо, тая, превращается в гололед, чем совсем не радует горожан и автолюбителей. Обсудили домашних животных: мать парня никогда их не заводила. Для них лишний рот — непозволительная роскошь. Именно по этой причине Женьку в первый день посещения квартиры Потапова так удивило присутствие кота. Животных он побаивался, потому что не знал, как с ними обращаться. Но добродушный флегматичный Барсик воспринял его, как друга, сразу же, как только Женька появился на пороге. И даже сейчас: свернувшись в клубок на краю дивана, с безмятежным взглядом рассматривал двух болтающих людей за столом и не прерывал их беседу. Первый прием коньяка Женька перенес с трудом: Потапов показал, как лучше всего выпить — выдохнуть и залпом опрокинуть порцию в рот. Перед этим он, по настоянию мужчины, навернул вполне годного магазинного оливье, чтобы резко не опьянеть на голодный желудок. Вторая стопка прошла намного легче, третью Женька даже не почувствовал. Все ждал, когда алкоголь начнет действовать, и только спустя полчаса с неудовольствием отметил про себя, что при разговоре язык почти перестал его слушаться, голова начала слегка кружиться, а с очередной порцией коньяка все стремительно усугубилось. Еще немного — и его окончательно вырубит. По крайней мере, Женька сильно в это верил. Потапов некоторое время поглощал закуски, ненавязчиво присматриваясь к состоянию парня, и расслабленный Женька понял — пора. На пару часов он отрешился от внушительной проблемы, которая обрушилась на него тихим зимним вечером, словно ледяной водопад, но опьянение, как ни странно, не помогло забыться окончательно. Скорее, пробудило воспоминание с еще большей силой воздействия. Женька больше не мог молчать. — Я поговорил с мамой сегодня. Об отце. Как и хотел, — Женька запнулся и уставился в тарелку отрешенным взглядом. Потапов молча наполнил стопки коньяком, видимо, предчувствуя тяжелый монолог. — Маму изнасиловали. Тем летом она с подругой сильно задержалась на дискотеке и возвращалась домой очень поздно. Через парк. Там ее окружили трое. Подруга убежала, а она… Женька взглянул на притихшего Потапова: тот смотрел на него, не моргая, и его глаза были огромнее, чем в тот день, когда Женька рассказал ему про сплетню о бывшей супруге и квартирном вопросе. Наконец, он очнулся и, не чокаясь, опрокинул в рот стопку коньяка, тут же наполнив ее до краев. «Вы правы, Дмитрий Сергеевич. Такое тяжко выслушивать на трезвую голову, а еще сложнее об этом говорить». Парень тоже выпил порцию и продолжил: — Мама забеременела. Хотела сделать аборт, но бабушка не позволила. Попросила не брать грех на душу, — слезы вновь, как и несколькими часами ранее, непроизвольно покатились из глаз. — Я — извечное напоминание о той жуткой ночи и причина, по которой маму не звали замуж. Кто захочет взять замуж женщину с ребенком, который к тому же неизвестно от кого родился? Она скрывала правду от всех. В первую очередь, от меня. Возможно, хотела защитить от правды. Я ведь не такого разговора ждал, когда спрашивал. Все, что угодно. Например, папа не любил маму. Или бросил ее, как только она забеременела. Или даже погиб. Но оказалось… я родился после изнасилования, — Женька всхлипнул и судорожно вытер бегущие без конца слезы. — Маме сделали больно, и после этого появился я. Конечно, она будет меня ненавидеть. Я наверняка похож на него… я другой. Не будь меня, у мамы совершенно по-другому сложилась бы жизнь. Она могла бы быть счастлива, выйти замуж, родить ребенка, которого на самом деле ждала. А теперь… теперь… она говорит, я должен отработать карму… — всхлипы стали частыми, парень едва мог говорить. — Должен помочь выучить Лику. Свою дочь. Она так и сказала: «Ты должен помочь мне вырастить мою дочь!» Отработать жизнь, которую мне подарили вопреки всему. А как же я? Я ведь тоже ее ребенок, ее сын! Будто бы мне не нужна помощь! Она сказала, что желала всегда и желает до сих пор, чтобы я… исчез. Ушел из дома и не вернулся. И я… убежал… оделся и убежал. Не смог там находиться. Мне было… так… так больно… Я не знал, куда пойти… Испугался за себя. Испугался, что натворю дел, если останусь один… Уже на середине монолога, он возжелал, чтобы Потапов его остановил. Остановил ту горечь, которая полилась из него нескончаемым потоком бессвязных, как ему казалось, слов и мыслей. Но вместо Потапова его внезапно прервала подкатившая рвота: он беспомощно зажал рот рукой и испуганно заморгал от неприятных ощущений. — Вставай! — мужчина отреагировал молниеносно: подхватил под руки и протащил к туалету. Женька едва успел склониться над унитазом, как из него фонтаном вышло едва ли не все, что он съел. Откашлявшись, он расплакался еще сильнее: — Я бесполезное существо… Перевожу продукты… — Женя, это нормально, — теплая рука Потапова ласково погладила его по спине. — Ты не привык к крепкому алкоголю, твой организм посчитал его за яд и теперь любым доступным способом избавляется от него. — Это ненормально! — возразил парень, всхлипывая и вытирая губы. — Я никогда не перевожу еду. Даже дома и в столовой ем ровно столько, сколько смогу съесть. Мы всегда жили экономно. Нельзя так поступать с едой… — Женя, — мужчина тепло посмеялся, — да брось ты оправдываться. Что мне, жалко оливье, что ли? — Не смейся надо мной! — злобно прорычал парень, даже не заметив, как под воздействием алкоголя и негодования перешел на «ты». — Да не смеюсь я! — Нельзя так поступать, я сказал… — Тебе надо избавиться от содержимого желудка, иначе станет еще хуже. Давай, не сопротивляйся. Пусть все выйдет. — Нет, ты ведь деньги потратил… Я должен… сдержаться… — И его снова согнуло пополам над унитазом. — Едрит-мадрид, Женька! — Потапов за спиной не собирался хотя бы из вежливости скрыть смешки. — До чего ж ты забавный, когда пьяный! Он продолжал поглаживать его спину, а вконец захмелевший Женька едва понимал, отчего больше дыхание перехватывает: от непрекращающейся рвоты или от прикосновений теплой ладони. Наконец он нажал на слив и судорожно отдышался, сидя прямо на полу. Потапов поднялся на ноги, включил кран и махнул ему рукой. — Иди сюда, почисти зубы, освежи дыхание. Стоять можешь? Женька медленно поднялся, оперся на раковину и кивнул головой: — Вроде могу. — Штормит? — Очень… — Ну ты сам хотел пить коньяк. — Сам хотел, — с тяжелым вздохом подтвердил Женька и взял из рук мужчины щетку. — Почему не стало легче? Я думал, алкоголь помогает избавиться от неприятных воспоминаний. А мне только хуже стало… Больно… Словно меня наизнанку вывернуло… — Враки маркетологов, парень, — по-доброму усмехнулся Потапов. — Чтобы наивные люди покупали алкоголь, в надежде забыться. На самом деле боль никуда не уходит. Ее можно только приглушить. А иногда алкоголь еще больше ее усиливает, заставляет видеть только ее, словно смотришь в одну точку без перерыва, не в силах оторваться. — Вот… у меня сейчас именно так… — глаза сами собой закрылись. — Эй-эй, Мякушка! Ну-ка не отключайся! — Просил же, не зови меня так! — огрызнулся парень. — Грозный какой, ты погляди! — фыркнул Потапов с улыбкой. — Давай, чисти бивни и пойдем дальше пить. — Я… боше… не шмогу… — жалобно пробубнил Женька сквозь полный рот пены. — Мне хватит… — Ну хватит, значит, хватит. Что я, изверг что ли, заставлять? Давай, не торопись. Я постою рядом, подстрахую, если тебя снова в сторону поведет. Женька вяло задвигал щеткой, периодически контролируя накатывающий волнами сон. Алкоголь не позволил расслабиться. Скорее, наоборот, словно заевший флешбэк, в память снова и снова возвращалась сцена из зала родной квартиры, где мать кричала на него, обвиняя в неудавшейся личной жизни. Истерика прошла, но слезы все равно предательски бежали из глаз. Он умылся, зная, что Потапов стоит за спиной и наверняка наблюдает за ним через отражение в зеркале, но слезы и не думали останавливаться. — Все еще плохо? — Еще хуже, чем было. Ванная беспощадно вращалась вокруг несчастного парня. — Блевать больше не тянет? — Нет. Потапов без комментариев довел его до дивана и уложил под одеяло. — Сколько времени? Еще даже не Новый год… — промямлил Женька, пытаясь встать. — Тебе надо отлежаться. Я разбужу тебя ближе к полуночи. Женька уложил тяжелую голову обратно на подушку. Тело превратилось в свинец, а диван — в пластилин. Ему каждую секунду казалось, что он проваливается куда-то в бездну тягучей липкой карамели. Даже сквозь закрытые глаза слезы все еще накатывали, словно открылся какой-то бесконечный кран отчаяния. Приходилось моргать, чтобы их смахнуть. Рядом скрипнул диван. — Не против, если я тоже полежу? — спросил мужчина. Женька кивнул головой: — Конечно, не против. Это же твой диван. — Женя, я сейчас буду говорить некоторые вещи. Закрой глаза и просто слушай. Ты умный парень, но в тебе заложены установки, которые не позволяют трезво мыслить. Мы очень часто берем на себя вину, словно привыкли к этому, словно так проще жить. Иногда нужно остановиться и подумать, а точно ли ты виноват во всех бедах другого человека? Даже если это твоя родная мать. Я хочу, чтобы ты запомнил одну фразу и повторял ее перед зеркалом каждое утро: «Я не виноват в том, что жизнь мамы не удалась». Давай начнем с самого начала. Твоя мама пошла на дискотеку и возвращалась поздно вечером. Кто виноват, что она задержалась? Ты? Нет. Она решила срезать путь через парк. Ты вложил в ее голову эту идею? Нет. Когда ее окружили, она могла бы убежать, как и ее подруга. Ты виноват в том, что она не убежала? Нет. Да тебя тогда еще на свете не было! Она могла бы принять другое решение насчет тебя — сделать аборт, и тогда потеряла бы возможность иметь порядочного и доброго сына, которым, уж поверь мне, можно и нужно гордиться. И все же она решилась выносить тебя и родить. В какой-то степени ее терзания и ненависть мне понятны: ее изводят болезненные воспоминания о том, как именно ты был зачат, но ты… именно ты не сделал своей матери ничего плохого. Ты благодарный ребенок, послушный, заботливый. Вместо учебы в университете ты отслужил в армии, устроился работать в наш чертов серпентарий и даже каким-то чудом там задержался. Сейчас, как ты сказал, ты помогаешь выучить сестру, отдаешь все деньги на нужды семьи. Боже, Женя! У твоей матери нет ни единой причины тебя ненавидеть, понимаешь? Она ошибается. И если не сейчас, то очень скоро она поймет, как глубоко в тебе ошибалась. Возможно, ваша размолвка и расставание дадут ей почву для размышлений. Она заскучает по тебе. Возможно, ей и впрямь хочется распрощаться с тобой, возможно, прямо сейчас она рада тому, что тебя нет рядом. Твое отсутствие на время ослабит постоянное удушье, но однажды она прозреет и увидит в тебе совсем другого человека — родного сына. Она — твоя мать. И даже если она в эти минуты не бомбардирует тебя беспокойными звонками, совсем не значит, что она не переживает за тебя. Поэтому, когда оклемаешься, обязательно напиши ей смс о том, что с тобой все хорошо. Не нужно входить в новый год с обидами и ненавистью к родным. Будь выше этого. Будь взрослее, мудрее, а самое важное — умей прощать. Я к этому шел несколько лет, мучил себя обидой, пока не понял, что она съедает и уничтожает только меня одного. Надеюсь, тебе не придется долго ждать. А теперь поспи, — салфетка легонько промокнула мокрые глаза, погас свет. — Как проспишься, отметим новый год с другим настроением.

***

Вспышка, следом другая, с усердием пробивалась сквозь прикрытые веки. По ушам, сначала тихо, потом громко, ударил грохот взрывающихся салютов. Женька медленно открыл глаза: Потапов лежал рядом и внимательно смотрел ему в лицо. — Проснулся? Как себя чувствуешь? Первые секунды парень совершенно не понимал, где находится: потерялся во времени и пространстве. Почему он у Потапова? Почему лежит на диване под одеялом? Почему Потапов так волнуется за его состояние здоровья? Секунды пробуждения показались расслабленному Женьке такими воздушными и приятными, но только до тех пор, пока не накатила ноющая головная боль и беспощадные воспоминания о распитии коньяка и теме разговора. Все сразу же встало на свои места, а реальность снова стала устрашающе жестокой. Женька заморгал, жмурясь от стремительных вспышек за окном, и приподнял голову: — Я что, проспал Новый год? — Ну выступление президента точно проспал, но я думаю, мы ничего не потеряли, а салют… — Потапов поднялся с дивана и отодвинул занавеску, — его тут вообще не видно. Зато наша соседская алкашня фейерверки взрывает. Хочешь посмотреть? Женька кивнул головой и присоединился к просмотру: в небе рядом с гостинкой сверкали разноцветные огни, ослепляя и пугая оглушительным треском. Снизу доносились хохот, свист и веселые вскрики. И только сейчас Женька наконец-то ощутил то самое праздничное настроение, когда все же начинаешь верить в чудеса и даже пытаться загадывать какие-никакие желания. Сейчас, на мгновение, но такое сладкое мгновение, Женьке показалось, что он счастлив. Прежде чем уснуть, он слушал глубокий тихий голос Потапова, который говорил ему очевидные и логичные вещи. Женька слушал его и понимал, насколько мужчина прав. Осталось дело за малым: убедить самого себя в том, что он совершенно не виноват в том, что случилось с матерью. Убедить себя в том, что скоро все образуется, мама оттает и позвонит ему сама, позовет его домой и обнимет, как родного ребенка. Женька вытащил телефон из кармана: ни смс, ни пропущенных звонков. — Напиши ей сам, — проговорил Потапов, видимо, заметив печальное выражение лица парня. — Поздравь с Новым годом и скажи, что с тобой все хорошо. — Со мной не все хорошо, — прошептал парень. Даже смотреть на пустой экран телефона было больно. — Ты справишься. Я уверен. Женька набрал: «Мама! Поздравляю с Новым годом! Со мной все в порядке». Потапов, как минимум, прав в том, что не нужно входить в новый год с обидами, но писать матери длинные поздравления и пожелания казалось лицемерием. Он отписался, он поздравил, он сообщил, что никуда не пропал. И это главное. — Ну а теперь отпразднуем Новый год! — хлопнул в ладони Потапов. — Коньяк? — Буэ! — фыркнул Женька и усмехнулся. — Нет уж, сам травись этой гадостью. — Вау! — мужчина так ласково ему улыбнулся. — Ты посмотри на него. Все же перестал мне «выкать». А я боялся, протрезвеешь и опять станешь «дмитрийсергеевичать». — Черт! — Женька застыл в испуге. — Я что, называл тебя… то есть вас… — он запнулся от озарения и вытаращился на пасмурневшего инспектора большими глазами. — Ну едрит-мадрид! — поморщился Потапов. — Ну нормально же общались! Надо было не делать акцент. Так, парень, завязывай мне тут выкать! Быстро сказал мне: «Давай праздновать, Дима!» Женька в ужасе замотал головой: да не может он так сделать, при всем уважении к старшему коллеге. — Я тебя сейчас за порог выгоню! — нагло пробасил мужчина. — Ты у меня в гостях, не забыл? Хозяина надо уважать. Быстро сказал, что я прошу! — Не могу я! — Можешь! Еще пару часов назад рычал на меня у толчка. — Я был не в себе… — Еще как в себе! Давай! Смелей. Говори! Женька замер, всего на одно мгновение, а потом… — Давай праздновать… Дима… Мужчина даже в лице изменился: напряженные морщины расправились, и он расплылся в широкой улыбке, как довольный котище перед миской со сметаной. — Вот! Совсем другое дело! С тобой всегда нужно грубо вести диалог, чтобы дошло? Женька в смущении опустил взгляд: слишком сложно отвыкать от стандартного обращения к инспектору, но назвать его по имени оказалось весьма волнительно. И как-то… слишком лично. Словно они стали еще на одну ступеньку ближе друг к другу. — Я правда могу обращаться… к тебе… на ты? — спросил он на всякий случай. — Правда, можешь. Давно уже пора, Женя. Ты так не думаешь? За эти три месяца мы узнали друг о друге слишком много личного, чтобы притворяться чужими. Как же Женька обрадовался после слов мужчины! Ведь сам Медведь только что, прямо и без намеков, признал, что они действительно стали настоящими друзьями. Для парня такой подход означал, что мужчина перестанет отгораживаться от него и умалчивать о своих намерениях относительно их общения. Они больше не чужие. Вот что сейчас действительно важно. — Перекусим? — Потапов присел за стол и подтянул к себе тарелку с оливье. — Я снова проголодался. Точно не будешь коньяк? — Нет, — Женька пригладил лохматые волосы и сел напротив. — Только сок. — Давай включим телевизор, чтобы не было скучно. — Я включу. Они смотрели Comedy Club, изредка нарушая тишину коротким смешком, а потом чокались — Женька стаканом с соком, Потапов стопкой коньяка — и продолжали празднование Нового года. — Я даже не подарил тебе ничего в честь Нового года… — пробормотал Женька, с тоской разглядывая пустую тарелку. Есть больше не хотелось несмотря на то, что в желудке практически ничего не осталось после обильной рвоты. — Так и я тебе ничего не приготовил, — небрежно бросил Потапов и закинул в рот кусочек огурца. — Мы квиты. — Ты приютил меня в Новый год. — Ну значит в следующий Новый год ты накрываешь на стол, — подмигнул ему мужчина. — Я не знаю, где буду праздновать следующий Новый год, — вздохнул Женька. — Я даже не знаю, где буду завтра. — Там же, где и всегда, Женя. У себя дома, с семьей. Ты ведь понимаешь, что обязан вернуться. Все дети рано или поздно ссорятся с родителями. Ссора — не повод исчезать с радаров. Уйдешь — считай все потеряно. Не ломай семейные узы, не иди на поводу у разрушительных эмоций. Ломать — не строить. Потом вы вдвоем пожалеете, что не смогли вовремя наладить друг с другом отношения. Как бы то ни было, она — твоя мать, а ты — ее сын. И это уже не изменить. Сегодня проспишься на моем старом скрипучем диване, а утром поедешь домой. Это не обсуждается. Ближе к трем часам ночи они устали смотреть телевизор, по очереди приняли душ и легли спать. Потапов давно уже сопел в подушку за спиной, а Женька рассматривал темноту перед собой и слушал хохот подвыпившей молодежи под окном. Дома у инспектора было тепло: маленькая комната быстро нагревалась от единственной батареи, и они частенько оставляли окно на проветривание. Сейчас парень лежал под стеганым покрывалом, и ему казалось, еще немного — и он начнет потеть от духоты. Слова Потапова о том, что ему необходимо завтра вернуться домой, не выходили из головы. Он боялся наступления утра. Того момента, когда ему все же придется покинуть уютное убежище. Потапов мог бы приютить его подольше, чем на одну ночь. В конце концов, он ведь жил один, а Женька умел быть приятным и хозяйственным сожителем. Вот только злоупотреблять гостеприимством доброго мужчины парню тоже не хотелось. Он должен взять волю в кулак и исправить то, что вчера случилось. Отчасти он сам виноват в скандале: сам запросил у матери разъяснений по вопросам своего рождения. Значит, придет домой, попросит прощения за настаивание и искупит вину любым способом, который будет ему доступен. Он так и не уснул до самого утра. Барсик промяукал рядом с диваном, оповестив о том, что ночь благополучно закончилась, наступил новый день, а пушистый питомец голоден. Позади скрипнул диван: Потапов хотел незаметно встать, но, увидев, что парень лежит с открытыми глазами, быстро поинтересовался: — Барсик разбудил? — Ага. Не станет же он говорить, что всю ночь прозондировал потолок. — Сейчас покормлю его, и сами позавтракаем. Женька усиленно тянул время до момента расставания: долго принимал душ, тщательно умывался и чистил зубы, медленно завтракал. Потапов не выгонял его, внимательно слушал по телевизору новостной выпуск и попивал крепкий растворимый кофе. Парню на мгновение показалось, что Потапов уже забыл о намерении выпроводить его восвояси. — Я знаю, как сильно ты этого не хочешь, — вдруг проговорил мужчина, продолжая смотреть в экран телевизора, — но ты должен вернуться домой. Я дал тебе достаточно времени, чтобы набраться храбрости. Мне не сложно оставить тебя здесь, но так нельзя, Женя. Нужно разрешить возникшую дилемму раз и навсегда. Женька тяжело вздохнул и покивал головой: — Я помою посуду и… — последняя попытка задержаться. — Я сам помою. Женька неторопливо оделся у зеркала, натянул куртку, ботинки и шапку и поднял грустный взгляд на стоящего неподалеку мужчину. — Хвост пистолетом, парень, — непринужденно улыбнулся ему Потапов и мягко хлопнул по плечу. — Все будет хорошо. — Спасибо, что приютил, — Женька протянул ему ладонь, и Потапов крепко ее сжал. — Напиши мне, как приедешь. А лучше позвони. Хочу знать, что с тобой все в порядке. — Хорошо. Первый день нового года выдался солнечным и морозным. Женька топал на остановку, щурясь от искрящегося снега, и мысленно представлял все варианты развязки при разговоре с мамой. Почему-то ему с трудом верилось, что мама оттаяла за ночь и беспокойно ждала его возвращения. Он отчетливо помнил ее слова: «Желаю, чтобы ты однажды ушел и не вернулся!» Комок слез предательски подкатил к горлу, но Женька мужественно сдержался. После таких слов не станешь ждать ребенка домой. Он сделал ей огромное одолжение, убежав в новогоднюю ночь из дома. Наверняка, впервые в жизни она спала крепко, зная, что рядом наконец-то нет причины всех ее бед. «Я не виноват! Я не виноват!» — твердил про себя самодельную мантру парень, пока ехал в автобусе, пока шел к дому, пока поднимался на нужный этаж. Входную дверь он открывал очень тихо, и его немного покоробило, что он пытается попасть домой, как настоящий вор. Он включил свет в коридоре и принялся раздеваться. Скрипнула дверь спальни. Женька обернулся и увидел мать. Та молчала, завязывая халат и зондируя его подозрительно спокойным взглядом. — Доброе утро, мам, — пробормотал парень и добавил. — С Новым годом! Женщина коротко кивнула в ответ, прошла мимо и закрылась в ванной. Женька судорожно выдохнул: вроде ничего страшного не произошло. Да, она молчит. Да, не поприветствовала и не поинтересовалась, где он пропадал, но это еще ничего не значит. В зале все еще стоял накрытый стол: почти все блюда съедены, грязные тарелки и бокалы. Судя по количеству грязной посуды, к Лике все-таки приходили подруги. Женька решил перво-наперво прибраться: унес остатки салатов в холодильник, грязные тарелки уложил в раковину, собрал стол-книжку и убрал его в угол, где ему и место. Скатерть положил в корзину рядом с ванной. Намывая посуду, Женька вдруг почувствовал некоторый покой: он снова дома. Сейчас поможет матери с уборкой, и она поймет, что зря ругалась в его сторону. Он благодарный сын, послушный, хозяйственный, уравновешенный. И, что немаловажно, уважает и любит мать. В данный момент он — единственный мужчина в семье, и, если будет нужно, он подставит мужское плечо, чтобы успокоить и защитить. — О, вернулся? — сонная и лохматая сестра прошлепала до холодильника, вынула бутылку с молоком и принялась пить прямо из горла. — Лика, ну нельзя же так, — Женька поставил перед ней чистый стакан. — Налей себе и пей, сколько влезет. — А ты мной не командуй! — фыркнула девчонка. — Прогулял где-то всю ночь и еще жизни меня учит. — Я не гулял. И вообще… Помоги мне с посудой разобраться. Я помою, а ты вытри. — Еще чего! Я только проснулась. И даже не завтракала. — Ты собираешься хоть немного помогать по дому? — не сдержался парень. — Мать одна нас растит, готовит, стирает, одевает. Тебе не кажется, что надо отблагодарить ее за заботу? — Ты и без моей помощи неплохо справляешься. — Вот же лентяйка! Постыдилась бы… — Кто тебе разрешал рот открывать? — мать возникла на пороге внезапно. Видимо, услышала их словесную перепалку в ванной. Женька испуганно замер, видя, как женщина внезапно завелась с пол-оборота. И ее ненависть сейчас была направлена именно на него. — Мама, он ругается! — тут же прокричала сестра и спряталась за ее спиной. — Не успела я проснуться, а он на меня начал наезжать! Прямо уж, будто бы я не помыла посуду после завтрака. Нашелся тут хозяин. — Я всего лишь попросил вытереть посуду… — начал оправдываться парень, но мать осекла его: — Я спрашиваю, кто тебе разрешал орать на мою дочь? Я сама бы помыла посуду, не обломалась бы. Не надо мне тут показывать, какой ты заботливый сын! Прошлялся где-то всю ночь, а теперь вернулся и командуешь? Мужчину мне тут демонстрируешь? Хозяина квартиры? Чему ты учишь Лику таким безответственным поступком? Что всегда можно убежать из дома, а утром вернуться как ни в чем ни бывало? Все мужики так поступают, да? — Мама… прости… — Не перебивай меня! Ты вчера испортил мне все праздничное настроение! Хорошо погулял ночью? Повеселился? — Я не… — Ненавижу тебя! Смотреть на тебя не могу! — она грубо пихнула его в плечо ладонью, всхлипнув. Снова и снова. — Только боль приносишь! Только… боль… Она снова заперлась в ванной, и вконец расстроенный Женька услышал, как она громко плачет за дверью. Даже шум воды из-под крана не заглушал стоны истерики. Женька выскочил на холодный балкон без тапочек, чувствуя, как горит лицо. Не хватало воздуха. Он судорожно дышал, пытаясь успокоиться. Вот снова — чтобы вернуться в тот разговор хватило нескольких секунд. — Ты опять маму расстроил! — с укором закричала ему в спину сестра. — Знаешь, как долго она вчера плакала из-за тебя? Я боялась, она до утра не успокоится. Зачем ты спрашивал про отца? Прямо так уж надо знать, кто этот говнюк? Я вот знаю своего отца, а толку? Все равно видеть его не хочу! — Лика, уйди! — Женька уселся в углу на корточки и закрылся руками, стараясь заглушить крик сестры. Она продолжала что-то ему твердить, а Женька мысленно умолял ее покинуть балкон, чтобы хотя бы минуту посидеть в тишине: «Так не может продолжаться… Не должно. Я вчера открыл какой-то страшный ящик Пандоры. И не могу остановить кошмар, в который превратилась моя жизнь и мои натянутые отношения с мамой…» Как только сестра выговорилась, то хлопнула балконной дверью и убежала в спальню. Женька открыл лицо, пытаясь надышаться морозным воздухом и вытер мокрые щеки. То, что происходило вокруг него, казалось ему чем-то невыносимым. Он не понимал, как исправить ситуацию. Попытка попросить прощения ни к чему не привела. Заслужить прощение поступком — тем же самым ненавистным ему мытьем посуды — тоже не сработало. Глухая стена между ним и матерью. Плотная толстая железобетонная, и сейчас парню ни за что на свете не достучаться сквозь нее… В кармане завибрировал сотовый. Женька вытащил его на свет и долго смотрел на экран. Потапов не сбрасывал звонок и усиленно пытался пробиться к нему через долгие гудки, а парень в отчаянии понимал, что сейчас не сможет с ним говорить. Ком в горле выдаст удрученное состояние с потрохами. «Сбрось… — твердил он мысленно инспектору, тихо шмыгая носом. — Не звони». Но мужчина не унимался, и Женька попробовал взять себя в руки: — Да? — Привет. Я написал тебе целых три смски. Не видел? Я же попросил отзвониться. Волнуюсь же… — Прости… — может быть, если шепнуть, он не почувствует. — Женя, что случилось? Ты поговорил с мамой? У тебя все хорошо? Не молчи. Ты дома? — Не могу… не могу здесь больше оставаться… — судорожно выдохнул он, больше не скрывая истерику. — Собери с собой самое необходимое и приезжай ко мне. Уверенный баритон в динамике тут же задал вектор направления. Женька с облегченным выдохом бросился вон с балкона, распахнул шкаф в зале, вытащил старую спортивную сумку, с которой ходил на физкультуру еще по школе и принялся запихивать в нее первую попавшуюся на глаза одежду: свитер, джинсы, футболку, штаны, носки, трусы. В сумку уместилась вся его полка. Единственная полка в шкафу с его одеждой, не считая праздничный костюм на новогодний корпоратив, висящий в соседнем отделе. Женька замер, как вкопанный. В потрепанной сумке — все, что он имел, живя под одной крышей с родными. Ему даже не пришлось долго собираться. Здесь практически ничего ему не принадлежит, и только незапланированный уход позволил это понять. Ключи Женька хотел оставить на тумбочке в коридоре, но вовремя передумал. Такой шаг совсем уж выглядел бы как протест буйного подростка. К тому же, он все еще лелеял в себе надежду вернуться в отчий дом. Хоть когда-нибудь. Бритву, пену для бритья и антиперспирант, которые остались в ванной, где заперлась ревущая мать, парень решил купить по дороге, а зубную щетку Потапов ему и так выделил прошлым вечером. Вот, собственно, и все приготовления. Потапов явно ждал его в нетерпении: отреагировал на домофон почти мгновенно, также быстро открыл входную дверь. Женька шагнул в светлый коридор с сумкой наперевес и поднял виноватый взгляд на молчаливого мужчину: — Прости… — начал он, даже не успев раздеться. — Я не хотел тебя обременять. Честное слово. Просто не мог… — Иди сюда, — Потапов подтянул его к себе и прижал к груди. Женька замер, боясь шелохнуться в первые секунды: с мороза мужчина показался ему очень горячим, а еще — таким добрым и родным, что Женька невольно зажмурился от набежавших слез. Теплая ладонь легла ему на затылок и разок пригладила, и вот тут парень понял, как же был прав: в объятиях Потапова мгновенно стало спокойно и уютно. Хотелось воспарить к небу от воодушевления и приятного ощущения защищенности. — Мне ли не знать, как тяжело находиться в собственном доме, когда близкий человек всячески пытается от тебя отдалиться, — мужчина отстранился от парня и спросил. — Снова скандал? — Не совсем. Как только они уселись за стол, он тут же рассказал о каждой минуте, которую провел вне квартиры Потапова, как только покинул ее. Мужчина тяжело выдохнул и почесал затылок: — Надо же, какая Светлана Васильевна, оказывается, суровая. Ну ничего. Я все еще верю в то, что она оттает. Голоден? — Нет, вот только… устал сильно. — Сильные эмоции подточили внутренние резервы, — Потапов включил телевизор на какой-то развлекательный канал. — Пойдем посмотрим телек. Отдохнешь. Женька лежал на диване, посматривая в экран телевизора, по которому шла какая-то старая советская комедия. Потапов сидел недалеко за столом и что-то печатал, работая за ноутбуком. Настроение испортилось еще дома, но так и не пришло в норму здесь — у человека, который уже превратился для Женьки в настоящего спасителя. А еще внутри проснулся стыд. За то, что он не в состоянии справиться с болью в одиночестве. — Я чувствую себя маленьким ребенком, который так и не повзрослел за двадцать лет, — проговорил он вслух. Стук по клавишам прекратился. — Словно прожил вне социума где-то глубоко в пещере. Оттого наивный до безобразия, слабый и неприспособленный к любым, даже незначительным, стрессам. Я понимаю, вести себя так эмоционально не должен. Я же парень, а проревел эти сутки, как девчонка… Но пока совсем не понимаю, можно ли отреагировать иначе. — Жизнь тебя всему обучит, — послышался тихий вздох. — Со временем. Не обтесался еще. Свои шишки надо набить. Лично я называю их мозолями: сначала больно до крови, а потом из раза в раз они становятся плотными и непробиваемыми и больше не причиняют дискомфорт. Твои реакции… они искренние, потому что внезапные, первые. Ты пока еще не умеешь справляться с болью моментально. Как говорят взрослые «брать себя в руки, действовать рационально». Все, что ты чувствуешь и делаешь после, — адекватная реакция на стресс. Если ты считаешь, что другие чувствуют по-другому, то сильно заблуждаешься. Другие просто слегка очерствели, Женя, набили собственные шишки. Научились не столько справляться, сколько бурно не реагировать. Сдерживать внезапные эмоциональные порывы. Знаешь, сколько раз за день мне хочется разбить нос заносчивому Семену? Вырвать волосы грубиянке Анне Петровне? И, кстати говоря, крепко обнять Кудряшова, поблагодарить, так сказать, за все, что он для меня сделал за пять лет. Иногда я представляю все это в воображении, но в реальности держусь, терплю, потому что знаю, чем это чревато. Особенно с Кудряшовым — если увидят наши обнимашки, точно решат, что я его любимчик. Или того гляди другую херню надумают, не удивлюсь, — мужчина снова вздохнул. — Пройдет немного времени, и ты сам научишься сдерживаться. Справишься со всеми порывами. Грусти, злости. Хотя с последним я не уверен. Мне кажется, ты вообще не способен злиться. — Справляться со злостью я научился сразу же, как пришел к вам на работу, — буркнул Женька. — Одна Анна Петровна чего стоит со своим «Мякушка! Принеси мне папки! Срочно!» — дерзко передразнил он. — Начнешь тут сдерживаться… — Очень похоже! А ты можешь быть язвой, — усмехнулся Потапов, — значит, я за тебя спокоен. Хоть что-то хорошее Анна Петровна сделала в своей жизни: научила тебя справляться со злостью и… дала весьма приятную кликуху. — Неприятная она, говорил же… — А мне нравится. Не то, что бескомпромиссный и грубый «Медведь». «А мне нравится…» — подумалось Женьке. Он прикрыл глаза и улыбнулся, шепнув в мыслях кличку Потапова, а потом повторил, но более эгоистично: «Мой Медведь» — и по груди разлилась какая-то щемящая тревожная сладость, напрочь перекрыв ядовитые импульсы здравого смысла. Парень вспомнил крепкое объятие на пороге гостинки, вспомнил чувство покоя и защищенности и позволил ему еще раз похозяйничать в смятенной душе, дабы очередной раз донести до расчетливого разума, насколько сильно он прикипел к суровому инспектору ненавистной организации. Когда он проснулся, верхний свет не горел, телевизор не работал, и только где-то за спиной продолжался тихий стук пальцев по клавишам. Женька поерзал, заботливо накрытый покрывалом, и сонно потер глаза, потом обернулся и уставился на улыбчивое лицо инспектора, подсвеченное светом от монитора. — Выспался? Женька покивал головой и присел на диване: — Совсем не помню, как вырубился. — Ты же всю ночь не спал. Вот и рубануло. — Да, не удалось поспа… — Женька удивленно уставился на проницательного мужчину. — А ты… откуда узнал? — Нетрудно догадаться, что утром ты проснулся не от мяуканья Барсика: ворочался всю ночь да и… — Потапов вдруг запнулся, словно стесняясь продолжать, а потом спросил. — Поужинаем? — Было бы неплохо. — Ну тогда иди приведи себя в порядок в ванной, а я пока разогрею то, что у нас осталось после празднования. Женька неторопливо умылся, проигрывая в голове их последний диалог. Потапов знал, что он не спал всю ночь. Значит ли это, что он сам притворялся, что спит? Парень мотнул головой, вспомнив тихий уверенный сап под ухом. Нет, Потапов точно спал или по меньшей мере дремал. Блеф с вопросом? Вот тут ближе к правде. Они молча перекусили за просмотром новостей по телевизору, а потом Потапов задал весьма неожиданный вопрос: — Ты не против, если я покурю с окна? В подъезде будут ругаться, если надымлю, а при тебе я как-то постеснялся вчера курить. Знаю, ты это дело не жалуешь. Женька на мгновение растерялся, но тут же собрался с мыслями и усиленно закивал головой: — Конечно, кури! Блин, а я даже и забыл, что ты куришь. Как ты держался все время? — Да не то чтобы было сложно, — Потапов открыл окно, и в комнате сразу стало прохладнее, — я успел покурить пару раз, когда ты уехал домой, — он как всегда деловито щелкнул зажигалкой и с удовольствием затянулся, превратившись в того самого инспектора, которого Женька часто наблюдал рядом с курилкой за углом здания. Парень не сдержал улыбки: некоторые вещи намертво прилипают к образу человека. Потапов — это нахмуренные брови, деловой костюм, периодические маты и бессменные сигареты. Без этих атрибутов Медведь резко перестанет быть Медведем. — Наверное, я скажу «баян», но ты правда часто куришь. — Спасибо, кэп, — беззлобно фыркнул мужчина. — Ну я сразу предупредил, «баян» сморожу, — рассмеялся Женька. — Наверняка, для сигарет у тебя отдельная статья расходов. — Без базара, врать не буду, — покивал головой Потапов и с ненавистью посмотрел на сигарету в руках. — Эти палочки высасывают из кармана хороший кусок бюджета. Но без них я бы не справился. Я курить-то начал аккурат пять лет назад. Решил, либо забухаю, либо закурю. Бухать как-то уж слишком накладно, так что выбор очевиден. Меньшее зло, так сказать. — Думаешь, время еще не пришло — бросить? — Нет, — Потапов затушил окурок в пепельнице, выставил ее за окно, хлопнул створкой, оставив ее на проветривание. — Уверен, я сумею резко бросить, как только в моей жизни проскользнет лучик надежды на лучшее будущее. Пока его и близко нет. — Что будет этим лучиком? — Отношения, Женя. Только новые отношения смогут перезагрузить мою чертову жизнь и настроить меня на позитив.