Игра в жизнь

Тепло, темно и мягко. Лёгкий кофейный аромат покрывал все вокруг уютной пеленой, щекоча ноздри. Мерное дыхание раздавалось прямо над головой, ласково шевеля мои волосы и грея лоб. Я осторожно и с опаской посмотрел наверх, умоляя всех богов, чтобы происходящее не оказалось больным сном, воображением, что Сасори сейчас действительно рядом. Но крепкие руки на моей талии и спине, знакомый до боли запах доказывали, что это правда, что Сасори здесь, и, как и я, заснул, даже во сне крепко прижимая меня к себе. За окном чёрным-черно. Либо ночь… нет, зимний вечер. Потому что с кухни доносился звон посуды и шум воды. Чиё, наверное, готовила ужин. Я был ей дико благодарен. Бабушка ничего не спрашивала, но она обладала каким-то шестым чувством, которым поняла, что произошло. Она не верила, что Сасори в самом деле оставил меня. Успокаивала и убеждала, что это не в его духе, и у него что-то случилось. Что у него была веская причина сделать это. Только это держало меня в последний день на поверхности зыбких песков, засасывающих в пучину отчаяния, крайнего ужаса и пугающих суицидальных порывов. До этого я сидел в своей старой квартире, оставшейся мне после смерти родителей, в полнейшем отрешении от жизни, в какой-то прострации, зависании. Словно не существовал эти дни. Я и не помнил, как добрался туда. Очнулся на следующее утро от криков соседей за стеной и обнаружил себя сидящим на тумбе в пыльной прихожей с нераспакованным чемоданом. В секунду нахлынули чувства, воспоминания и несколько часов я провел в позе эмбриона, иногда выдавливая из себя хрипы от приливов острой душевной боли и отчаяния — голос сорвал за несколько минут — и заливал пол и дрожащие руки слезами, сбивая в кровь костяшки рук, клоками выдирая волосы. Наверное, то было самое сердцераздирающее, ужасное время моей жизни. Пришёл в себя только когда что-то с громким звоном выскользнуло из нагрудного кармана. Это оказались ключи. Ключи от его квартиры. Сасори вздрогнул во сне и ещё крепче сжал меня в руках, судорожно вздыхая. Я зарылся лицом в его расстегнутую на верхние пуговицы рубашку, утыкаясь носом в ямочку меж ключицами и аккуратно касаясь губами ароматной кожи. Теперь все будет хорошо, да. Через час Сасори зашевелился, уже стискивая меня в своих объятиях. Дышать становилось трудно, но я не возражал. Чем крепче он сжимал, тем спокойней было мне. Пусть затискает до полусмерти, только бы не оставлял меня одного. Мой Сасори… — Спишь? — еле разобрал я и поспешно ответил: — Нет… — Встаём? — Ну неет, не хочу, — тихо проныл я, не желая вылезать из уютных объятий, тёплого одеяла и нагретого местечка. Но ещё больше я боялся, что стоит Сасори отпустить меня, как он исчезнет, как фантом, призрак, и все это окажется игрой воспаленного воображения. Мы помолчали, в унисон дыша и боясь сделать хоть движение, чтобы не нарушить идиллию момента, воцарившееся спокойствие. А потом Сасори нервно сглотнул и быстро зашептал: — Прости… прости меня за то, что натворил. Прости… Я псих ненормальный, дурак, идиот непроходимый, болван… — Придурок ты последний, Сасори! — я, сердясь, слегка ударил его в грудь, и он, вздрогнув, выпустил меня из объятий и откатился в сторону, — Куда?! Я, перекинув ногу, быстро уселся на его бедра, прижал собой к постели и приказал: — Обними меня! Нет, не так! — он словно опасался касаться меня и это напрягало. — Я тебя уже простил, Сасори, ну чего ты? — Я тебя ударил тогда… ты и это простил? — неуверенно спросил он, в струнку лёжа подо мной. — А я тебя! В живот, да! Квиты?! А теперь обними меня, как раньше! Ну?! Он чуть сильней сжал руки, но все равно это было не то. Неловкость, страх, неуверенность витали в воздухе, вызывая смущающую смесь ощущений. Я грустно вздохнул и отстранился от Сасори под молчание и бездействие последнего. — Не хочешь, ну и ладно, — в досаде пробормотал я и отсел на кровати в сторону, устроился к нему спиной и всхлипнул. Что я сделал не так? Я бы хотел, чтобы все было как раньше, но похоже такого больше не будет. Начинать все сначала? Сасори не хочет ко мне прикасаться, но я же сказал, что простил его. Да, он поцеловал меня, но как-то виновато или… боязно? Может, ему больше не нужны наши отношения и он просто так извинялся за причиненную боль… — Значит, это все же правда, и между нами больше ничего…? Не успел я выразить вслух гнетущее предположение, как неожиданно меня обхватили родные руки и крепко прижали к горячему ото сна телу сзади. — Вот так? — неуверенный тихий шёпот в ухо. — Сильнее… ещё… стоп, задушишь, — просипел я, удивляясь и наслаждаясь его проявлением инициативы. Сасори послушался и чуть ослабил тиски. А потом аккуратно уложил меня вбок на спину и устроился сверху, обхватывая руками и нежно прижимаясь щекой к щеке. — Так, да… а теперь поцелуй меня, — довольно прошептал я на ушко, на мгновение забыв о терзаниях, которыми мучился минуту назад. Почти как раньше. Он медленно прижался к моему лбом своим, отводя мою чёлку в сторону, ведя ощутимо дрожащей ладонью мне сзади на шею. Дрожь насторожила — что с Сасори происходит? В темноте его выражения лица, глаз невозможно было разглядеть и мне это не понравилось. — Стой… — Что? — нервно вздрогнул на мне Сасори. — Включи свет. На столе. Я хочу видеть тебя, да. — успокаивающе поцеловал его в нос, и он, неуверенно отрываясь от меня, нажал на выключатель настольной лампы. Хоть освещение было слабым, а в круг света мы не попадали, оно резало глаза. Привыкнув немного, я заметил рядом Сасори, который, будто ожидая чего-то, с тревогой и опаской смотрел на меня, прикусывая губу и беспокойно хмурясь. Напряжен, как электрощиток в коридоре, блин. Так нельзя. Вздохнув, я уселся рядом и взял его руки в свои. Наверняка до сих пор терзает себя. — Сасори… Я понимаю, почему ты так со мной поступил. Это из-за своего отца. Ты боялся за меня и пытался так защитить. Я понимаю. Слышишь? Я тебя уже простил, да. Только не бросай меня больше, ладно? Он, все ещё заметно нервничая, кивнул. Похоже мои слова его не убедили. Что же ему нужно ещё сказать? Стоп. Похоже, сегодняшняя ситуация повторилась с точностью наоборот. Теперь он хочет услышать от меня это… Я решительно посмотрел в ищущие глаза Сасори, стискивая его дрожащие руки: — Я тебя люблю! Слышишь? Люблю, да! Он замер, словно его в секунду заморозили. А потом облегчённо вздохнул, наконец-то немного улыбнулся: — Спасибо… — и трепетно прикоснулся своими губами к моим. Я довольно улыбнулся сквозь лёгкий, невинный поцелуй и, зарыв руку ему в мягкие красные волосы, углубил его, врываясь в горячее пространство и встречая его язык своим. За несколько секунд температура в комнате словно поднялась на добрый десяток градусов, и я, ненадолго отстранившись, снял с себя футболку, а с него рубашку. Жарко. Удивлённый Сасори тоже тяжело дышал и прижал меня к себе, когда я оседлал его бедра. А потом снова повалил на постель и устроился сверху, ложась и придавливая к матрасу всем весом. Словно сбросив сдерживающие оковы, Сасори жадно расцеловывал мои губы, щеки, шею, присосался к ключице, чуть прикусил плечо, а я задыхался и все больше возбуждался, пытаясь ему отвечать в прикосновениях. Ерзая под Сасори со сладким туманом в голове, я направился ладонью по его животу вниз, но тут он перехватил ее: — Дей, погоди, мы же не у себя… Чиё услышит, — хрипло выдохнул он, поглаживая пальцем мою кисть. — Ой… прости, я забылся, — я сглотнул и выдернул свою руку. Всё же он почти всегда держит себя в руках, отличие от меня. Поэтому я и не хотел, боялся быть сверху. Эта роль больше идёт ему. Сасори неохотно сполз с меня и лежал рядом, пока мы пытались отдышаться и успокоиться. Наши пальцы переплелись. Подтянув к своему лицу его ладонь, я нежно коснулся губами самых кончиков тонких пальцев. Сасори повернулся ко мне, мягко отнимая свою руку и ей же провел по моей светлой челке, зачарованно прочесывая пряди. А потом, встряхнувшись, торопливо приподнялся на локтях: — Так, ладно, мы так не успокоимся. Пойдём к Чиё. А то она наверное беспокоится, помирились мы или нет. — Да нет, твоя бабушка умная, наверняка догадалась. Тишина — значит не ссоримся, не ссоримся — значит помирились. — чмокнув его в нос, я поднялся тоже, сладко зевая и потягиваясь. Мы оделись и направились на кухню. Ещё в прихожей ощутили сумасшедше приятный аромат чего-то печеного. Бабушка в нарукавниках, переминаясь с ноги на ногу, терпеливо стояла перед духовкой, время от времени поглядывая на часы. Увидев нас вместе — Сасори приобнимал меня за талию, а я положил руку поверх его — счастливо заулыбалась: — Ох, ну что, все теперь хорошо у вас? — мы смущённо и синхронно кивнули, — Ужинать будете? — мы снова вместе кивнули, — Тогда мыть руки и за стол! Ужин был чудесный, вкусный, сытный, так, что в конце трапезы я еле выполз со стола. Но перед этим состоялся разговор. — Сасори… ты понимаешь, что в ближайшее время Шоичи начнёт искать Дейдару? — бабушка по материнской привычке звала отца Сасори по имени, — И это не зависит от того, вернулся бы ты к Дейдаре, или нет. Просто хочу сказать: не рви себе и другим душу. Будьте вместе и никого не слушайте! Это ваша жизнь, вам выбирать, как её провести. — Чиё грустно вздохнула, — Конечно, я очень люблю своего сына, но… будь моя воля, я бы в первый и единственный раз в жизни отшлепала сейчас своего ребёнка. Не могу понять, в какой период я допустила ошибку в его воспитании. Мы с мужем старались не ограничивать их в действии, всегда мягко к ним двоим относились… почему же Шоичи вырос таким? Постоянно задаюсь этим вопросом. — Чиё, ты не виновата. Здесь никто не виноват. Просто все зависит от того, как человек видит проблемы. Ты же сама всегда говорила, что разные люди видят одни и те же вещи по-разному, — утешил её я. — Так то оно так, но… в любом случае нужно как-то разрешить эту ситуацию. Вдруг Шоичи сам остынет и поймёт тебя? А пока вам надо прятаться. И не расставаться. Если будешь уезжать на работу, Сасори, завози ко мне Дейдару. Я уверена, сюда сын сунуться не посмеет. Ремень возьму и отхлестаю. Шутка это, шутка! — она засмеялась, глядя на наши ошарашенные лица, — В любом случае, не оставляй Дейдарочку, — я смущённо зарделся в ответ на мягкую улыбку Чиё, — в одиночестве. Берегите друг друга, ладно? — Да, хорошо, — серьёзно кивнул Сасори. А я с содроганием вспомнил про его руки и попросил: — Чиё… у тебя есть перекись и какие-нибудь противовоспалительные мази? — Мм, да есть несколько, сейчас закончим есть и принесу всю аптечку, сам выберешь, — она проницательно посмотрела на Сасори, а тот удивлённо, а потом испуганно глядел на меня. — доедайте, а то остынет. После ужина она выдала мне несколько корзинок с коробочками, ампулами, таблетками, бинтами, ватой и кучей других медицинских вещей. Я, забрав все, пообещал, что верну утром и направился с ужасно нервничавщим Сасори в комнату. — Дей… выйди, я сам обработаю… — он, как ребёнок, спрятал руки за спину и отступал от меня в угол. — Ну нет! Кончай выпендриваться и иди вот сюда! — я потянул сопротивляющегося парня и силой усадил на мягкую табуретку. Сасори испуганно и умоляюще смотрел на меня: — Дей, я прошу… тебе лучше не надо на это смотреть… это мои… — Твои раны — мои раны, ты понял?! — я начал сердиться, — или ты мне не доверяешь? Успокойся! Я просто обработаю их! Я начал разбинтовывать ему руку, а Сасори, закусив губу и болезненно нахмурившись, отвернулся и заметно сжался. Это выглядело очень… очень… Сердце больно защемило. Я нежно поцеловал подушечки тонких пальцев: — Сасори… я просто хочу помочь… не волнуйся, пожалуйста… чем дольше ты их прячешь, тем мне страшнее… Он подавленно молчал. Я отпустил его руку и он повернулся ко мне спиной. — Сасори… прости… я слишком давлю на тебя? Я не хотел, прости… Я упал на колени и, сцепив руки на его животе, прижался к напряженной спине щекой и вздохнул, поддаваясь: — Тогда давай первые несколько дней ты сам будешь обрабатывать, а потом я буду помогать тебе? Сасори… — я сжал его крепче, — чего ты боишься? Ну скажи мне! — Они… — я даже затаил дыхание, вслушиваясь, — они уродливые…отвратительные… я не хочу, чтобы ты их видел. Я сам все сделаю… — Сасори! — я встал, обошёл и плюхнулся на пол перед ним. Взял его руки и посмотрел в грустные глаза, — Раны затянутся! И твои руки не уродливые, они просто болеют! — объяснял, как маленькому кареглазому ребёнку, и ласково расцеловывал его пальцы, — я их вылечу! И они снова станут красивыми-прекрасивыми, да! — Останутся шрамы… — грустно вздохнул Сасори, отводя мрачный взгляд. — Я их сведу, и ничего не останется! Вообще ничего! — он захлопал глазами, — В смысле от шрамиков ничего не останется. Ты слышишь? Я все равно люблю твои руки! Тебя люблю, да! Наверное, мои последние слова его убедили. Он неуверенно кивнул и наконец-то позволил разбинтовать левую руку. Это… это в самом деле выглядело ужасно. Абсолютно распухшая кожа от сгиба кисти до локтя, воспаленные красные полосы одна на другой… бинт в первых слоях почти полностью промок и порезы слабо сочились липкой прозрачной жидкостью. Как же ему больно! Как он вообще выдерживал… это? Но брезгливости или отвращения я не чувствовал. Вместо этого я ощущал лишь сострадание и огромное желание забрать себе хоть половину его ран, освободить от боли… Но я не показывал этого Сасори, а просто аккуратно промывал, очищал, обрабатывал… иногда целовал руку или самого Сасори и успокаивал: — Всё хорошо, видишь? Твои руки снова будут беленькими, чистенькими и прекрасными, да! Я снова смогу их там целовать! А сейчас они лечатся, им нужны чистота и покой… Сасори очень смущался и отворачивал лицо, но потом снова возвращался взглядом на то, как я кусочком бинта с антисептиком осторожно промокал воспаленные полоски. Он иногда чуть вздрагивал, и я испуганно просил прощения за случайную неаккуратность. Наконец, хорошо — не туго, но и не слабо — замотав чистыми бинтами его руку, я попросил другую. На правой было меньше повреждений, оно и понятно — Сасори правша. Я внутренне содрогался от ужаса, когда представлял, как он выводил каждый порез, который я сейчас обрабатывал. Жаль в нашем мире не было магии. Чтобы раз! и избавил от боли. Наконец и правая рука была забинтована чистыми медматериалами, и Сасори облегчённо вздохнул. Я, ещё раз нежно прикоснувшись губами к тонким и гибким пальцам, потянул его в кровать досыпать. День оказался насыщенным на потрясения, поэтому полуторачасового сна явно не хватало, чтобы как следует восстановиться.