Игра в жизнь

— Это что за хрень? Распластавшись мёртвым грузом на перепачканном, замызганном матрасе, я медленно перевёл безжизненный взгляд на Итачи. Измученное долгим трахом, сильным стрессом, учиховскими ударами тело болело, травмированная у трассы нога глухо ныла, зад надсадно горел, словно Итачи специально воздерживался до момента, когда мог бы завалить меня в постель. Сколько раз он меня… Уже натянувший рубашку на потное тело брюнет вытащил из кармана моих штанов, которые сейчас держал в руках, что-то мелкое. Плоская кругляшка металлически блеснула в тусклом свете грязной лампочки. — Не трогай… — еле просипел я сорванным голосом. При вдохе в горло что-то попало, и я зашелся удушливым кашлем. Жучок. Как я мог забыть? Меня, наверное, ищут по нему. А если Итачи сейчас его раздавит, то… — Что это, я спрашиваю? — мне в который раз за сегодня выдрали клок волос. — Батарейка это, мать твою, отдай! — прохрипел я, дергаясь от его руки, и зашелся новым приступом кашля из-за болезненной щекотки в горле. Нужно было как угодно потянуть время, чтобы моя спасительная соломинка прожила ещё хоть какое-то время. — Батарейка? — ухмыльнулся Итачи, — Да ладно? В любом случае, тебе она больше не нужна. Я с немым отчаянием наблюдал, как он кинул монетку на пол и сильными ударами пяткой разломал её на куски. Нет… Меня уже не найдут. Это конец. Я продолжал отрешенно смотреть на пол. Вспыхнувшая было слабой искрой надежда погасла, но теперь я ощущал лишь безысходность и растерянность, смертельную обиду и животный страх. Тем временем моё тело перевернули и одели на него штаны, перед этим грязно ударив по заднице. Я вздрогнул от неожиданности и поджал губы. — А ты красавец, сопротивляешься ещё. Помнишь, я говорил, что именно такие мне и нравятся? — прошептал Итачи, поднимая меня в сидячее положение. Я дернулся и зашипел от боли, молнией пронзившей мой позвоночник, — Кстати, я могу попросить Шоичи не убивать тебя, пока мы будем вместе. Точнее, он сам так предложил. Только тогда нам придётся переехать, мой цыпленок. До меня лишь полминуты спустя дошли его гнусные слова. Добровольно отдаваться телом в обмен на отстрочку смерти? Резко затошнило и меня вывернуло прямо под ноги Итачи, который, грязно выругавшись, еле успел отскочить в сторону и теперь тихо матерился, пока я надсадно выкашливал из желудка желчь. Согласиться, чтобы потянуть время до спасения? Только зачем мне жить? Я испорчен. Пусть не по своей воле, но теперь я грязный и запятнанный связью с посторонним. И я уже не смогу быть рядом с Сасори. Но ведь я не смогу без него, я тогда снова останусь один… Больше не оставалось причин существовать в этом мире. Больше не было смысла жить, идти дальше… — Но если будешь плохо себя вести, — продолжил Учиха, его глаза угрожающе сузились, а узкий рот растянулся в ухмылке, — я сам его позову. Похоже, этот урод думает, что уже получил моё согласие. Мой тихий смех глупо пронёсся в тишине серой комнаты. Совершенно не атмосферно. Да и похрен. Итачи, сдвинув брови, непонимающе глядел на меня, а я согнулся пополам в припадочном хриплом хохоте. — Зови его! Мне плевать, да! Надеюсь, мне подарят быструю смерть. Не хочу больше страдать, не хочу… Прости меня, Сасори… — Ты ещё пожалеешь об этом, — он прищурился. — Пошёл нахуй, — выплюнул я в его исказившееся от ярости лицо, и получил сильный удар в скулу. Виски взорвались острой болью. Сквозь мутную пелену перед глазами я разглядел стремительно удаляющуюся темную фигуру, а секундами спустя расслышал звук хлопнувшей двери. Я наклонился и опустил глаза на ногу, которая продолжала глухо гореть. Оказывается, рана в нижней части голени не настолько ужасна, как казалось по ощущениям — пуля не задела кости. Но я по-прежнему не ощущал ступни. Хотя, почему меня это волнует? Через несколько минут меня пристрелят, как дворовую собаку. Разве о теле думают люди перед смертью? Воспоминания как будто о прошлой жизни накатили с неожиданной силой. — Дейдара, иди сюда! Я вскакиваю из-за стола и, заплетаясь в затекших от долгого сидения за уроками ногах, подбегаю к папе, который минутой назад вернулся с работы. Тот любовно прижимает к себе грязный зелёный ящик, и я уже догадываюсь, что это что-то интересное. Ведь то, что любит папа — всегда увлекательно. — Я забрал излишки с работы и купил недостающие материалы, — он показывает мне содержимое, и я вскрикиваю от радости, ведь сегодня ночью мы снова пойдём в поля за городом, — сделаем? — Давай! Здесь, получается, — я шарю рукой в ящике, параллельно считая и прикидывая, — если делать большие, то хватит на две терочные, три с фитилем, и… смотри, одна гильза испорчена. — Это для вращающейся петарды, не расстраивайся так, — он щёлкнул меня по носу, а я зажмурился, — Пойдём. Папа плюхается на пол и достает ещё какие-то непонятные коробочки с неизвестными сыпучими веществами. — Смотри сюда, это что? — он поднял небольшой чёрный предмет в виде полусферы. Я подползаю ближе. — Терочная головка, — отчеканил я. Ещё несколько месяцев назад я выучил некоторые составляющие пиротехники, — она будет первой. — Верно, бери свою как ты сказал испорченную гильзу, и вставляй через конец. Так, — папа одобрительно кивает и протягивает одну из мятых коробочек, которые привлекли моё внимание в самом начале, — это замедлитель, осторожно, его мало, не просыпь. Я стараюсь как можно аккуратнее пересыпать состав в заготовку. Папа подстраховывает, придерживая гильзу. От него по-родному пахнет мокрой землёй, какой-то химией, порохом, и чем-то свежим, какой-то молодой зеленью, как будто он извалялся в траве. — Дальше, — он достает из ящика кусочек чего-то темного, — это называется двигатель. Нет, не как в машинах, — смеется он, глядя на моё сомневающееся лицо, и показывает на гильзу в моих руках, — вот эта дырка называется сопло. Нужно, чтобы двигатель оказался самым началом у него. Я стараюсь пропихнуть материал в трубку, высовывая от усердия язык. Жуть, как интересно, ведь это что-то новое. — Всё, остальное ты знаешь, бризантный состав и заглушку поставишь сам, а я пойду, слопаю что-нибудь. — папа встаёт, кряхтя и хрустя коленями, и направляется из комнаты, попутно снимая рабочую футболку. Я задумчиво смотрю вслед натруженной спине — устаёт на своей работе сильно, но никогда не жалуется. И меня учит, всегда находит время. Даже сейчас он в первую очередь помог мне с новым видом петарды, хотя наверняка до ужаса голодный. Мой папа самый сильный. — Дейдара, нам пора, — мама даёт мою маленькую куртку и подходит к погрустневшим детям, — я обязательно ещё завтра приду к вам, мои маленькие! — Завтра же суббота, — робко возражает маленький мальчик с чёрными волосами, подходя ближе и хватаясь за длинную юбку женщины. — Всё равно приду, — пытается успокоить их моя мама, и оказывается облеплена со всех сторон детьми, — во что поиграем завтра после занятий? — Не уходите, пожалуйста, — тихо произносит белокурая девочка, а на маму смотрит с дюжину пар умоляющих глаз, — останьтесь здесь. Мама гладит по голове каждого и успокаивает, а я смотрю на все это, силясь понять, почему они не могут отпустить её. — Мы же завтра ещё придём, сказали же, — я тяну маму к выходу, и дети, словно обжегшись, отдергивают от неё ручки, — мама устала, ей нужно дома отдохнуть, — терпеливо объясняю я поникшим головкам и толкаю маму двумя руками. Сзади слышится тихий детский плач, который переходит в громкие рыдания, когда мы выходим на улицу. Сердце почему-то больно сжимается… — Дейдара, ты слишком жесток с ними, — укоряет меня мама, вздыхая и встряхивая длинными и светлыми волосами, пряди которых упали ей на лицо. Я молчу в ответ. На душе очень тяжело. Мама ласково приобнимает меня и мы вместе идём по ночным улицам домой, вдыхая свежий запах ветра и скошенной сегодня днём травы. Я чихнул от холода, приходя в жестокую реальность. В комнате я до сих пор сидел один. Руки сзади были туго связаны и от этого болезненно немели пальцы. Старался сохранять неподвижность, поскольку любое движение отдавались болью во всем теле. Скоро этой физической оболочке придёт конец. Дыхание и размеренный стук сердца остановятся, голубые глаза закроются, и я никогда больше не увижусь с Сасори. В голове проплывали приятные воспоминания, я вспоминал каждый подаренный им поцелуй, нежные прикосновения… его приятный низкий голос, шепчущий «Дей». Только он называл меня так. Жаль, не смогу сказать ему, как сильно его люблю. В последний раз. Мы так и не поженились… оно и к лучшему, пометка в паспорте постоянно напоминала бы обо мне. Мы не успели съездить на озера… Купить большой дом… Я не доучил английский… Я грустно усмехнулся. Какой нахрен английский? Думаю, фотографии, которые мы сделали однажды зимой на одной из прогулок по центру города, он выкинет, после того, как узнает об измене. Зачем ему горькие воспоминания? Он заслуживает лучшей жизни. — А что бы ты делал, если бы я сейчас исчез? Странный вопрос, особенно когда ты чистишь морковь, а он неторопливо помешивает овощную смесь в раскаленной на плите сковороде. — Искал бы, пока не нашёл, — не задумываясь, отвечаю я. Сасори откладывает деревянную лопатку в сторону и оборачивается ко мне: — Я имею в виду, если бы меня не было, то что бы ты делал? Чую какой-то подвох. Он явно хочет до чего-то дознаться. Я тоже откладываю овощ и нож в сторону, быстро вытираю руки полотенцем и подхожу к нему: — Что случилось? — Ничего, мне просто интересно, — он кладет руки мне на спину, прижимая к себе, и целует в лоб, — ну так что? — Я не знаю… — задумался я, — наверное, пошёл бы за новой ролью. — А в плане… личной жизни? — неуверенность в голосе. Подумав, я ответил: — Искал бы человека, с которым мне было бы хорошо, как сейчас. — То есть, я тот самый случайный человек, с которым тебе хорошо? В смысле, не встреть ты меня, ты мог бы найти ещё кого-нибудь, с кем тебе было бы тоже хорошо, или даже лучше, чем сейчас. От таких слов становится больно где-то в груди. Он что, сомневается в моих чувствах? Вырвавшийся всхлип прерывает повисшее молчание, и Сасори вздрагивает, отстраняясь и заглядывая мне в лицо: — Дей, ты что, плачешь? — он берет моё лицо обеими руками, а я отвожу глаза в сторону. Мне до жути обидно и грустно. — Прости, я сказал такую глупость… я снова довёл тебя, прости, пожалуйста. Я вырываюсь из его объятий, отпихиваю его руки: — Ты думаешь, я не люблю тебя за просто так? Думаешь, ты первый попавшийся мне по дороге, и поэтому выбрал тебя? — меня понесло, — Думаешь, я рядом только потому, что ты хорошо ко мне относишься? А может, скажешь: из-за денег? Ещё сукой меня обзови, да! Я в истерике несу ещё какую-то ерунду и не позволяю прикоснуться к себе, отступая к стенке. Перед глазами все плывет. — Дей, нет! Вовсе нет! Посмотри на меня, прошу, Дей! — я слышу слезы в его голосе и я в изумлении поворачиваю голову, — Прости, я очень жалею о своих словах… я знаю, ты меня очень любишь, я не сомневаюсь в тебе! Он крайне трепетно, словно спрашивая разрешения, прикасается к моему лицу, и я, завороженный, не отстраняюсь. Он судорожно сглатывает и продолжает: — Просто… просто я думал, ты заслуживаешь человека лучшего, чем я… тебе тяжело, я же вижу… но ты любишь меня и мучаешься. — Дурак, и ты собирался меня отпустить, да? Может это ты меня не любишь? — я закрываю руками лицо, отстраняясь от него. Ужасно больно. Я отступаю все дальше, пока не упираюсь в стену спиной. — Дей, я очень сильно тебя люблю, ты даже не представляешь как, — он аккуратно разводит мои руки, а я опускаю голову ещё ниже, — ты веришь мне? — Пригорает… овощи, — говорю я, уловив в воздухе неприятный запах. Сасори не сдвигается с места: — Плевать, ты важнее. Дей… Я молча высказываю из ловушки между ним и стеной и оставляю сковороду в сторону. Открываю окно, и оборачиваюсь. Сасори стоит все там же, не поменяв позы, словно статуя. Блядь, вот что я за придурок! Ему тоже сейчас больно и страшно. И он просто беспокоится так за меня и наши отношения. А я тут со своими истериками, сопли распустил. Псих недоделанный. Подбегаю и порывисто обнимаю его сзади: — Прости, пожалуйста… я верю тебе, Сасори. Я люблю тебя. Мне очень повезло, что мы встретились. И мне вовсе не тяжело. Вся эта ситуация с твоим отцом — это просто временные проблемы, я думаю, они скоро решатся, да. Простишь меня? Он медленно оборачивается и кивает, вытирая лицо рукавом, и я продолжаю, крепко обняв его: — И не надо мне ничего доказывать, ясно? Просто будь со мной. Прикасаюсь к его губам, вводя в лёгкий извиняющийся поцелуй. — О чем задумался, гомик? Большая тень нависла надо мной. Меня хватко схватили за плечо, и подтащили к стулу, а я прохрипел от ужасной боли. Блядь, похоже быстро убивать меня не собираются. — Ну и? — я узрел мужчину, который как гиена кругами ходил вокруг меня, скованно сидящего на стуле. — Что? — в растерянности ответил я. — Чем ты его так зацепил? — Шоичи вытащил из кармана дорогого костюма какой-то продолговатый предмет. Я невольно задумался. Действительно, чем? А чем он зацепил меня? Хотя ответ на последний вопрос я знал. Может, сказать его? Я вскинул голову: — Я не пытаюсь его изменить. Я не заставляю его играть придуманные роли. В отличие от вас. Он долго смотрел на меня, с каждой секундой мрачнея, и я на секунду испугался, что сказал лишнего. А потом внутренне встряхнулся: я мог высказать ему в лицо все, что думаю. Мне, без пяти минут трупу, уже нечего бояться. — Вы постоянно пытались навязать ему свои принципы. Вы не захотели спасти его друга в детстве, и он все это время терзался от вины. Вы не захотели выслушать е… Хлесткий удар по лицу прервал мои излияния. Перед глазами почернело, и я чуть не упал со стула вбок, лишь в последний момент поймав опору ногами. В ушах зашумело, но я хорошо расслышал ледяное: — Я спросил про Учиху. И ты все ещё смеешь думать о Сасори после того, как позволил себя выебать? Шлюха. Его слова больно стегнули по моим мозгам, и я вздрогнул, как от удара. — Учиха от твоей задницы без ума. Ещё один говномес херов, — прошипел Шоичи, — по всей видимости, Сасори аккуратно с тобой обращался, — я до крови прикусил губу, пытаясь сдержать слезы, — походу, он тебя и за мужика-то не держал. Может, ты запутал Сасори своей смазливой внешностью? В принципе, ее можно подправить. Мужчина щёлкнул предметом в руках, который оказался складным ножом, и выпустил лезвие. Я в растерянности и животном испуге смотрел на него. Что он собирается делать? — Наверное, для начала стоит кое-что подкоротить, — Шоичи задумчиво посмотрел на меня, и под этим высчитывающим холодным взглядом я невольно сжался и запаниковал. Он резко схватил меня за волосы, а я дернулся в ужасе, завалившись со стула. — Стой прямо, шлюха ебанная, — он сильно дернул мою голову, попутно срезая ножом светлые пряди, которые пухом легко падали на крошащийся бетонный пол. По грязным щекам побежали горячие слезы, и я зарыдал во весь голос. Мама, прости… Волосы были единственным напоминанием о умершей матери. Похоже, я приду к ней в неопрятном виде… — Ну вот, уже на мужика похож. Немного. — мужчина отстранился, разглядывая дело своих рук, и отметил мои слезы, — А нет, не похож. Я сидел на полу, опустив голову, роняя горькие слезы на бетон, который пятнами темнел от влаги, и судорожно вздыхал. — Будешь плакать — глаза вырежу. Бесишь своим нытьём и соплями. Я ещё к самому главному не приступил. Я тут же закусил губы, пытаясь сдержаться и не выдавать каких-либо звуков, чтобы не провоцировать подонка. Тем временем он снова обошёл меня кругом, расценивая. — Пальцы слишком тонкие для мужика. Ты же трогал Сасори, когда вы, два гребанных гомика, трахались? Даже знать не хочу, кто из вас двоих был пассивным петухом. Я задрожал от страха и смятения, когда почувствовал сзади уверенное и жёсткое прикосновение к рукам. Сжал кулаки в попытке защитить пальцы, но Шоичи терпеть этих взбрыков не стал и резко потянул мои связанные запястья вверх, тем самым заставив упасть лбом в пол, и жёстко выудил из кулака моей правой руки указательный палец. Раздался противный хруст, агония заполонила все моё сознание, и я закричал в пол, окончательно сорвав голос. Я содрогался от разрывающей боли, лёжа на холодном бетоне, и в тот момент я лишь молил бога о прекращении страданий… — Ну что, как тебе, тварь? — сквозь пелену разнородной боли услышал я, — Из-за тебя, какого-то гомика и шлюхи, я потерял всё: порядочного сына, жену, репутацию и даже работу. Даже бизнес потерял, представляешь? — он сломал мне второй палец, и я зашелся хрипом, содрогаясь всем телом и задыхаясь от нового наплыва острой боли. Правую руку сводило от мучительных ощущений, все тело припадочно трясло. Ещё один выломанный палец… Хотелось просто умереть, или хотя бы потерять сознание… — У тебя даже глаза голубые. Не находишь это недобрым знаком? Я задрожал в панике и замешательстве — меня подняли за оставшиеся лохмотья волос, нещадно оттянув кожу головы, и бросили на спину, перевернув словно свиную тушу. Когда на меня легла тень мужчины, я в отчаянии и ужасе закричал остатками голоса…