Waving Goodbye

Джисон в студии как и всегда по пятницам. Минхо часто поражается этой троице, из них биты льются как и талант — бурным потоком, сильно, снося своей лирикой все на своем пути. Мелкие агенства покупают у них музыку и авторские права, и теперь Минхо не может не думать о том, что Джисон зарабатывает своим талантом, а он сам рутиной. Это объясняет многое из того, что клубится внутри Минхо с тех пор, как он окончил университет и понял, что диплом хореографа теперь не больше чем просто подставка под шатающийся стол. Хенджин дает возможность это исправить. Возможно, не новую работу (потому что даже если бы предложил, Минхо из принципа бы отказался), но вспомнить что-то, что грело его сердце однажды, ради чего он жил столько лет. Оказывается, жизнь была серой не из-за цветов. Минхо понимает это, когда заходит в зал, большой, красивый. Он озирается, вспоминая, когда разминался вообще в последний раз, и Хенджин не сводит с него взгляда, гордого, нежного из-под полуприкрытых ресниц. — Нравится? — тихо шепчет он и Минхо часто кивает, переводя взгляд на зеркало и глядя на них. Видеть себя рядом с Хенджином кажется неловким и странным. Это не Джисон, который ниже на полголовы и с которым они даже по цветовой гамме сочетаются, это Хенджин, который свободно может положить подбородок Минхо на макушку не вставая на носочки. Контекст, в котором они сейчас находятся, неловкий и странный, но чем больше Минхо смотрит на их отражение, тем больше привыкает. — Какую музыку включить? — спрашивает Хенджин, мимолетно скользнув ладонью по чужой талии и заставив старшего вздрогнуть. — Что-то спокойное, — пожимает плечами Минхо, начиная разминаться и чувствуя, как приятно тянутся мышцы, как хрустят суставы, и очень жалеет, что забросил то, чем жил. — Сия подойдет? — Минхо кивает. И это так по-хенджиновски. Даже если он спокоен, в нем всегда есть что-то такое, от чего внутри просыпается пожар. Не спичка, не искра — пожар, и Минхо слышит в песне то же самое. За танцем Хенджина невозможно угнаться, он гнется как ветка, но не ломается, сочетает в себе в одинаковой мере плавность и резкость, делая все настолько грациозным, что у Минхо кружится голова. Он хочет смотреть на него, хочет впитывать в себя ту энергию, которая давно угасла, и это не поддается логическому объяснению. Минхо хочет так же, хочет стать на минутку Хван Хенджином, чтобы почувствовать что-то подобное: не стыд за себя и за свои чувства, не скованные попытки подвигаться, а уверенность в том, что он делает и чего хочет. Хенджин не совершает ни одной ошибки, в то время, когда Минхо наступает себе же на ногу и много злится, швыряя куда-то в сторону бутылку. — Давай еще раз медленнее? — аккуратно спрашивает Хван и не боится попасть под горячую руку, когда мягко опускает ладони Минхо на плечи. Прежде чем Минхо был готов взорваться и импульсивно свалить отсюда, Хенджин заземляет одним жестом и жмется со спины так правильно и хорошо, что хочется расплакаться. — Хорошо. Это помогает. Опыт не пропьешь, Хенджин это замечает, когда Минхо тонет в том, что делает, и перестает себя сковывать. У танцоров это заложено внутри — рано или поздно ты отпускаешь себя, пока полы вибрируют битами и долбит так, что забываешь про существование чего-то еще в принципе. Хочется вымотать себя до предела и чувствовать себя далеко не уставшим — отдохнувшим. Они оба знают это чувство, и Хван следит за Минхо пристальным взглядом, хочется верить, что это профессиональная издержка. Минхо устало падает рядом с Хенджином и чувствует, как стена холодит вспотевшую спину, пока он открывает бутылку с водой. — Понять не могу, почему ты отказался от этого в пользу обычной работы, — спрашивает Хван, облизывая губы слишком часто, скользя взглядом по чужим бедрам слишком пристально, дернувшись, чтобы убрать с чужого виска взмокшую прядку. Минхо все это видит, но едва ли напрягается. — Родители, — лаконично отвечает Минхо и Хенджин понимает, что на сейчас это все, что он может узнать. Его устраивает, лучше так, чем вообще ничего. — Ты слишком хорош, — отвечает Хван, забирая бутылку из чужих рук и отпивая сам. Минхо смотрит. Нечитаемо, стеклянно, как он умеет, на то, как выпирают жилки на чужих руках, как Хенджин запрокидывает голову, пока пьет, и думает, можно ли порезаться об эту линию челюсти. Старший тянет ладонь, касается чужой щеки совсем невесомо, и это касание не имеет никакого смысла, никакой цели, вот только кожа под подушечками мягкая, чуть влажная, и горячая — обожжешься. Хенджин перехватывает его запястье, убирает бутылку и слизывает каплю с уголка губ. Минхо ненавидит то, как пристальный взгляд может приковать его к месту, заставить унестись в какое-то другое измерение. Ему даже говорить ничего не надо — глаза показывают все, карие, глубокие, такие, что с ума сойти и никогда не вернуться, и Минхо тяжело дышит, когда понимает, что еще немного и случится непоправимое. — Мне пора. Спасибо тебе. Хенджин улыбается уголками губ и коротко целует тыльную сторону его ладони, не отводя глаз.

***

В какой-то момент Джисон замечает, что Минхо начинает отстраняться. Вместо мягких разговоров по вечерам односложные ответы, вместо поцелуя на ночь Джисон упирается взглядом меж чужих лопаток. — Не хмурься так много, морщинки на лбу появятся, — говорит Хан и Минхо угрюмо кивает, расслабляя лицо. Никаких саркастичных фразочек в ответ, ничего. Джисон откровенно боится Минхо, когда он злится, стараясь на глаза вообще не попадаться, потому что каждая их ссора как иглы под ногти. Хан успел тысячу и один раз прогнать в уме последнюю неделю и постараться понять, когда все пошло не так, что он не так сделал, но найти точку икс не смог. Это просто случилось, Минхо теперь просто постоянно ходит с поникшими плечами и едва ли поднимает на него глаза, раздражаясь с каждой мелочи. Его состояние, больше похожее на густые тучи перед грозой куда страшнее, чем его громкая злость. Джисон старается возвращаться как можно позже, чтобы Минхо уже спал. Ему не хватает своего парня, своей семьи. Когда наступают выходные, он звонит Хенджину, надеясь влить в себя вместе с ним целое ведро пива. Хван не отказывает, и Джисону кажется, что это идеальный вариант, чтобы попробовать вытянуть из него ответы на свои вопросы. — Скажи, — начинает Джисон, когда язык уже заплетается, а музыка в баре становится не такой раздражающей. Хван так же пьяно моргает в ответ, но даже сейчас он красив до безобразия, пока, Джисон знает, он сам похож на расплывшуюся переваренную картошку. — Если бы твой парень встретил своего соулмейта, что бы ты делал? Хенджин удивленно поднимает брови, смотрит на Джисона, как будто тот захотел прямо сейчас прыгнуть на трамплин и улететь с него на Юпитер. — Не уверен, — чуть хрипло говорит он, механично оглаживая горлышко полупустой не важно какой по счету бутылки. — Я всегда знал, что мои единственные серьезные отношениями будут с соулмейтом. И если бы кто-то вроде Йеджи, с которой мы были вместе, нашла своего соулмейта, я бы не расстроился, потому что… так устроен мир? Однажды ты найдешь кого-то идеального для себя. И я наш… найду. Джисон поджимает губы, чувствуя, как копятся в уголках глаз слезы. Он устал, так устал постоянно думать об этом, устал настолько, что пусть уж лучше Минхо ходит такой — молчаливый и пугающий, чем скажет ему правду. Ту правду, которая сидит сейчас перед ним. — Я не отдам его тебе, — выпаливает Джисон, сжимая свой бокал так сильно, что белеют костяшки, а зубы сжимаются до скрежета. Хан не уверен точно соулмейты ли они, убеждая себя каждую ночь, что ему показалось, но говорит быстрее, чем думает. Хенджин замирает, переставая бесконечно раздражающе трогать свою бутылку. — Я не отдам тебе Минхо. У нас было столько всего, чего у вас не будет никогда. Мне все равно на этот мир, который отбирает у меня любимого человека. — Настолько все равно, что ты говоришь об этом не затыкаясь? — только и говорит Хван, прожигая его взглядом. Джисона бесит, что они с Минхо строили эту связь четыре года, прошли через огонь и воду, а Хенджину было достаточно посмотреть Минхо в глаза, чтобы встать с Джисоном на один уровень. Это так тупо и нечестно. — Больше всего я боялся, что появится кто-то вроде тебя, — выплевывает Хан, хватая свой бокал и выпивая все, что там есть, залпом. Хенджин смотрит разбито, совсем не умея прятать эмоции, и это бесит еще больше. — Ты ведь понимаешь, что если мы сейчас допьемся до того, что не сможем встать, Минхо приедет за мной. Не за тобой, за мной. По его глазам Джисон видит — Хенджин понимает. — Ты не идеальный для него, Хван, — безжалостно выпаливает Джисон. В его глазах море злости и обиды не на Хенджина, не на Минхо — на мир. — Пожалуйста, отступи. На чужом несчастье счастья не построишь. Хенджин кладет купюры на барную стойку и поджимает трясущиеся губы. — Рад был встретиться.