В сетке календаря

Прокопенко подозревает что-то, раз, когда Игорь вежливо отказывается от вкуснейшего в мире борща, подозревает что-то, два, когда Игорь не засиживается допоздна в участке, подозревает что-то, три, когда в законно положенные и заслуженные выходные Грома не видно не слышно, и окончательно укрепляется в подозрении, когда тот на зачин «тебе одному-то быть не надоело» отмалчивается и не смотрит в глаза, но ничего не доказать и не опровергнуть. Неужели? Игорь очень удивляется стуку в дверь — к нему приходит только один человек, и он уже здесь, красит стену в его футболке с маленьким хвостиком на затылке. — Федор Иваныч? Прокопенко от важности перекатывается с пятки на носок, как будто сейчас поймает с поличным преступника, который долго водил его за нос. — Здорово, Игорёк. Игорь, подвиснув, закрывает дверь, снимает цепочку и открывает пошире, но не очень широко. — Случилось что? — Ты мне скажи, — отвечает Прокопенко, а сам отклоняется в сторону, шаря глазами за его плечом. — Ну, можно войти? Будь добр, стакан воды… Жарища… Прокопенко промакивает лоб, у кромки волос, квадратиком платка, но ему не столько жарко, сколько некомфортно вот так грубо вторгаться в частную жизнь взрослого человека. Нет. Он должен докопаться до правды. Игорь ему как сын, не станет обижаться. Гром его пускает, бубня едва разборчиво, что не один, и шлёпает босыми ногами на кухню… по выстланной газетами дорожке. Прокопенко переступает порог и ахает: у Игоря — ремонт. Старые обои содраны, новые рулонами свалены на диван, створы массивного древнего окна приоткрыты, чтобы было чем дышать, приставлена к стене новенькая, недорогая на вид, дверь — для туалета, должно быть. Стремянка, ведра с краской и клеем, все как положено. И посреди этой картины — чудо ростом с Игоря, с кисточкой в руке и запачканной футболке. Не то что Прокопенко ожидал. Не девушка. — Здравствуйте. Прокопенко, как болванчик, кивает головой: — Здрасьте, здрасьте. Федор Иваныч, а вы, молодой человек? Тот как-то тушуется, улыбается мягко: — А, Сергей. Очень приятно. Я бы пожал вам руку, но… — и он разводит испачканными руками. — Друг, — быстро проговаривает Игорь, вручая начальнику стакан, холодный от холодной воды. Прокопенко с истинным наслаждением выпивает его до последней капли, возвращает: — Вот спасибо. Сергей наклоняет голову к плечу. — Может, чаю? Мы быстро организуем. Прокопенко смотрит на него, потом на напряженного Игоря, протягивает как-то безрадостно: — Да нет, пойду я, не буду мешать. Старый дурак, зачем пришел. Он торопится уйти, Игорь идет за ним, окликает, высунувшись на лестничную клетку: — Федор Иваныч! Чего приходили-то? Прокопенко не смотрит в глаза. — Да так… поглядеть, как живешь. Хороший друг у тебя… где-то я его видел, — бормочет себе под нос в задумчивости. И обращается к Игорю прямо: — Давно дружите? Гром моргает растерянно, как будто не понял вопроса. — Э… — Когда в гости? Вдвоем приходите. — Федор Иваныч! — Это приказ, Игорёк, а приказы, знаешь, что? — Не обсуждаются. Прокопенко по-отечески хлопает его по груди, раз-два: — Вот и молодец, — и уходит наконец. Игорь закрывает дверь, звенит цепочкой. Оборачивается — Серёжа взволнованно следит за ним глазами, руки опущены, краска капает с кисточки на газету. — Мне нужно было спрятаться, да? Расстроился. Игорь смотрит выразительно: пятнадцать нам, что ли? Но говорит другое: — Ты когда в последний раз домашнюю еду ел? Серёжа пожимает плечами — глаза его улыбаются.