В царстве животных

      Как говорил Чайльд: до — это всегда символы и защитные руны, бесконечные битвы за выживание и дикие охоты. До Тейвата — это непрекращающиеся удары по полым поверхностям, жуткие завывания и сотни расписанных пальцев, указывающих на тебя.       Потому что ты — новое звено нового ритуала.       Мне, пусть и с попытками отговорить, поведали о тайнах тех людей. О жизни альф и омег, неспособных понять, что чужая жизнь — это тоже ценность.       Непрекращающаяся череда звуков: удары, много ударов, подхваченных некой хриплостью духовых инструментов и тяжестью мужских голосов. Один из них — само зло, низкий, пугающий, угрожающий.       Неукротимая карусель силуэтов: тени, сотни теней в частичках огня и пепла. Острые концы рогов и когтей, плотные ряды шипов, воздушные рукава одеяний и бряцающие от каждого движения элементы-обереги.       Не понимаю, где нахожусь: ночь стирает очертания, свет огня режет глаз. Воздух душит, нагоняет головокружение травами да елью, а резкий приступ тошноты — самой настоящей людской гарью. Не знаю, как я определяю это, но мозг посылает бешеный импульс. Кто-то горит.       Удары оглушают, голоса ревут, движения силуэтов ускоряются в диком танце, и я как загнанная в ловушку жертва испуганно отступаю назад, не понимая, что происходит, но осознавая — нужно спасаться.       А мое единственное спасение — это Люмин.       Она здесь, рядом со мной, и пока я крепко сжимаю ее ладонь — верю в наш успех выбраться из этого неугомонного ужаса. Только вот Люмин не хватается за меня в ответ. Наоборот — ее миниатюрные ладошки легонько отталкивают от себя, а после со всей любовью украшают мою голову еловым венком.       — Теперь ты принесешь нам счастье.       Сестра остается на месте, пока меня утягивают вперед.       Нет, нет, Люмин, не делай этого!       Лицо будто расщепляется изнутри — ароматы слишком сильны. Голова пульсирует — нужно срочно бежать. Вырваться из сильных рук, остановить эту пытку, не позволять незнакомым омегам приближаться ко мне. Кто они? Почему смотрят на меня как на кусок мяса и тянут свои поганые когтища? И почему Люмин лишь наблюдает за происходящим?       Не выдерживаю крик. Просто верните мою сестру!       — Теперь ты принесешь нам непорочность.       Но люди, которые занимают определенное место в моей жизни… Разрывают одежду, оставляя в одной коже. Заворачивают в белую, расшитую кружевами ткань, чтобы преждевременно не съели. Распускают косу и осторожно, не задевая венок, укрывают волосами открытые плечи.       — Теперь ты принесешь нам солнце, — в сгустке огненного света мерещится лицо Венти, а позади него — все жители Мондштадта.       Поганые золотые волосы лезут в глаза, отвлекая от происходящего. Не могу ничего сделать, даже рукой пошевелить — чужие когти удерживают в мертвой хватке. Тянут, придерживая позади подолы белоснежного одеяния, останавливают, позволяя другим взгромоздить на мою шею амулеты, и ведут дальше по колючим еловым дорогам.       Как невесту к своему жениху.       — Теперь ты принесешь нам жизнь, — в пугающих тенях проскальзывает лицо Чжун Ли, а позади него — все жители Ли Юэ.       Осознание приходит слишком поздно. Они не сделают этого!       Скольжу босыми ногами по земле, пытаясь остановить, но лишь стираясь в кровь. Кричу изо всех сил, но голос мой — едва уловимое эхо. Слышу крик Люмин, звонкий, протяжный, однако никак не помощи — это часть безумнейшего ритуала.       Опора уходит из-под ног, и острые веточки впиваются уже в открытые лопатки, плечи, забираются в волосы. Внезапная тяжесть сверху, болезненное давление прямо меж ног и никакой возможности противостоять. Немыслимый жар чужого тела, голодные на прикосновения руки и мое безоговорочное «согласие» на этот кошмар. Исследуют, больно царапают, яростно срывают тонкую ткань, оставляя в полном обнажении.       На глазах у всех…       Люди, которые занимают определенное место в моей жизни, станут лишь свидетелями. Замрут призраками на фоне бушующего огня и завоют жуткой песней с первым мокрым шлепком о бедра, знаменующим кульминацию. Сдавленный стон затеряется в крике Люмин, сознание растворится под бешеные, неконтролируемые толчки, а тело навсегда перестанет являться моим.       Только его, моего альфы. Чьи липкие метки холодят кожу, чьи грубые пальцы буквально ощущаются под тазовыми косточками, и чья сильная жажда подпитывает невыносимые движения, настолько сильные, что до крови терзается спина.       Очередное попадание по сладкой точке — и проигрышно выгибаюсь назад, в судорожном припадке сгибая и выпрямляя ноги. Волосы натягиваются по еловым веткам, рот широко раскрывается в попытке захватить хоть частичку воздуха. Рука лихорадочно тянется к сестре, ее босым ногам, внутренний крик — только бы ухватиться, почувствовать, и будет не так страшно, но мой альфа перехватывает, с некой злостью переплетает наши пальцы и вжимает в колючую поверхность.       У меня нет сил для слез. Но есть остатки для последнего взгляда, прежде чем раствориться.       Глаза моего альфы горят насыщенным золотым…       А мое тело — неистовым жаром.       Нет, я соврал. Ночные кошмары продолжают убивать.

***

      И маячить воспоминаниями тогда, когда это не нужно от слова совсем.       Делаю вдох, поднимая голову к небу: редкое явление — наблюдать тяжелое свинцовое полотно над Ли Юэ. Почему-то всегда представлял себе, что Архонты словно защищают свои города от природных буйств, даруя вечное солнечное тепло. Однако сегодня отец всея Ли Юэ почему-то выполнить обязанность не смог, и вот-вот хлынет дождь.       Конечно не смог. Потому что сейчас Гео Архонт сам любуется пасмурными красками. Целый и невредимый, живой, в образе простого смертного.       Улыбаюсь своим мыслям. Ох уж эти боги.       — Привет, Надя, — замечаю фиолетовый силуэт близ ограждений из красного дерева. Девушка не оборачивается ко мне, только реагирует на голос, а потому быстро скрывает какую-то бумажку с ручкой под теплой тканью плаща. А после, осознавая, смущенно смеется в ладонь.       — А, это ты, Путешественник. Здравствуй и прошу прощения, — Надя пятится к закрытым дверям Банка и в привычном жесте сцепляет руки в замок. — Я думала, это… неважно. Чем могу помочь?       — Как и всегда — ищу Чайльда. А ты, как погляжу, с письмами не расстаешься.       Маленькая тайна девушки тоже имеет место в моей копилке.       — Мы смогли договориться на первую встречу, — вижу, каких усилий стоит держать себя, чтобы не засиять от переполняющего счастья. Увы, Фатуи обязаны сохранять лицо всегда и везде. — Когда придет Праздник морских фонарей, он… найдет меня по аромату. Это так волнительно, словно… словно на меня откроют настоящую охоту.       Но я не пополняю ряды Фатуи, а потому успокаиваю Надю светлой улыбкой.       Тейват продолжает убеждать, что он не так уж и плох. Да, бог свободы прячется от обязанностей. Да, бог богатств не имеет ни гроша. Да, люди выискивают себе спутника жизни по феромонам, и чаще всего без обоюдного согласия, просто подчиняясь животным повадкам. Такие жалеют, очень сильно жалеют о своем выборе, но принимают участь. Однако данный случай — исключение. И вполне реальное.       Выстраивать судьбу собственными руками, а не инстинктами. Пробуждать интерес не феромонами, а строками, фразами, чувствами через бумагу.       И я являюсь частью этого маленького явления. Более того, прекрасно знаю вторую тайну — альфу в маске Фатуи, такого же одинокого, не принимающего законы природы, но верно ожидающего нового письма.       У меня нет сомнений. На Празднике морских фонарей я увижу настоящее чудо.       — Ох, прости меня, — тушуется девушка. — Забиваю тебе голову своим. Господин Чайльд сейчас на пристани, с самого утра отчитывает наших торговцев из Снежной. Прямо как маленьких детей.       — Спасибо, — с усмешкой прикладываю руку к сердцу. — И не смею больше отвлекать.       — Погоди, — успокаиваю собеседницу повторной улыбкой. — Скажи… Ты ведь будешь на Празднике фонарей?       Если я посмею пропустить одно из важнейших событий Ли Юэ, то сам Гео Архонт обрушит на меня кару небесную. Или заставит отдать из собственного кармана три миллиона моры на очередную травинку или камушек…       — Разумеется.       Надя все же нарушает ради меня кодекс Фатуи, засияв от счастья.

***

      — Чувствуешь?       С шумным вдохом прикрываю глаза, погружаясь в мир обостренных ощущений ради того, что уловил мой товарищ. И да, я чувствую: леденящий саму душу холод, но не простой — могильный; пугающий звон, будто колокольчики наигрывают где-то вдалеке, а может и в моей голове; нечто подкрадывающееся, почти касающееся оголенных участков тела, словно духи решают создать тактильный контакт. И аромат. Едва уловимый, но тяжелый, обозначающий сразу — рядом альфы.       Открываю глаза, возвращаясь в сгусток темных красок и призрачных огней. Склон Уван — тайна, которую я никогда не разгадаю.       — Кажется, за нами хвост, — Тарталья хищно скалится, а я закатываю глаза. Дай Предвестнику повод — с радостью обуздает гидро стихию, сформировав в руках смертоносные клинки. — Проявим гостеприимность и встретим? Или хочешь продолжить путь?       — Все, что я хочу — поскорее найти скрытый дворец и выполнить задание. Ну и то, чтобы Уван не прославился новостью «Теперь на десяток умерших душ больше».       — Ох, Закатник, какой же ты…       Ворчит, нет, издевается, потому что прекрасно знает, насколько сильно я ненавижу данное прозвище. Благодаря нему я, наконец, понял, с каким послевкусием остаются альфы — оказывается, мой аромат напоминает сладость сочного закатника, что так и хочется, как однажды высказал Чайльд, «надавить на кожу и проверить, не польется ли нектар». В тот момент я и отгородил себя от рыжего плута невидимой стеной, заключив контракт.       Тронет — лично отрублю пальцы.       Однако не стоит забывать, что Тарталья — джентльмен. Руки не распускает да договор соблюдает. Хотя…       — Еб твою мать… — слышу позади одну из коронных, «красноречивых» фраз Снежной. — Какого они тут забыли?       Я по привычке хватаюсь за меч — отдающий призрачной синевой лес словно выплевывает представителей Фатуи, обладателей того преследующего запаха. Несколько застрельщиков, крупная фигура борца — каждый вылетает из чащи так молниеносно, непредсказуемо, что и Тарталья цепенеет в боевой стойке, толкая меня назад, за спину.       Звучит ужасно, но выходить против своих ему не впервой.       Зато впервой наблюдать, как отряд альф страшно мчится по склону: спотыкаются, едва не отпечатывают лицами вмятины на земле и, что самое пугающее, постоянно оборачиваются, словно кто-то, или что-то настойчиво вынюхивало их след…       Ощущаю, как холодный пот очерчивает линию поясницы. Вот оно, родное, что никогда не отпустит — пронзительный животный страх. Зароется глубоко, засядет под ребрами и будет отбивать изнутри в такт зловещему звону колокольчиков.       Звук становится нестерпимым, режет по самым нервам, что я упускаю момент, когда больно хватаюсь за голову, надеясь унять пытку. Фигура Тартальи становится расплывчатым пятном в моих глазах, а его голос как глухое эхо:       — Надо… иначе оглохнем.       Или уже?..       Ведь душераздирающий крик не только сносит всех нас невидимой ударной волной, но и заставляет содрогнуться в агонии склон Уван. Пробудить в нем неизвестное, вырвавшееся в воздух демоническими черными сгустками.       Касаюсь дрожащими пальцами мочки уха, и кровь обжигает подушечки. Только не это…       — Помогите!       Не успеваю ничего предпринять, даже сообразить под мучительным звоном, что следующий крик был наполнен всей человеческой болью. Руки Чайльда крепким жгутом перехватывают поперек талии и легко отрывают от земли, уносят в эпицентр давящего звука и тяжелого марева. Туда, где некто находится на грани смерти и ждет помощи.       Позади же остаются фигуры чудом выживших Фатуи.

***

      Если бы я знал, что задание на склоне Уван впитает горечь пылающего леса, то возможно… Нет, я бы не оставил. И сейчас не оставляю — вытираю кровь и иду вперед.       Происходящее напоминает застывшие кадры: первый — краски огня меж обугленных деревьев; второй — человеческие тени, что стремятся к спасению. Третий же — таинственная черная рябь, которая проглатывает все синие огоньки и оставляет после себя… пепел.       Чайльд маячит призраком и оповещает о себе грозной руганью. Вытаскивает из огненной клетки своих товарищей по организации, отправляет их прочь, на спасительную открытую местность, а сам движется дальше, в беспросветный дым. А я только успеваю бежать за ним, лихорадочно перекладывая мысли.       Что здесь забыли Фатуи? Зачем они подожгли проклятущий Уван? И что за дрянь ползет по воздуху?       Переложил, молодец. Теряю Тарталью из вида и становлюсь беспомощным существом в окружении леса. Впереди дьявольская мгла, а позади — языки пламени. Ненавижу эту местность всей душой, от труднодоступных путей до непроглядной темноты, словно понятие вечной ночи здесь естественно.       — Стойте! Помогите!       Механическое движение — схватиться за рукоять меча — едва не оставляет страшные последствия. Еще немного, усилился бы звон в ушах или адреналин во всем теле, то точно бы пронзил насквозь вылетевшую навстречу девушку. Однако меня добивает слабость, и все, что я успеваю — поймать выжившего и повалиться вместе с ним на землю.       — Голодны! Нужны им! — неистовые крики, кажется, отражаются новой волной крови в моих ушах. Чужие руки хватаются за одежду и яростно трясут, выбивают последние части сознания и нагоняют тошноту, а потому я, приподнимаясь, с трудом перехватываю их. — Они съедят нас!       Что-то с этой девушкой не так. Она не смотрит на меня — жмурится как от нестерпимой боли. Каждый возглас срывается хриплым стоном, а действия беспорядочно лихорадочные, неосознанные, настолько странные со стороны, будто к каждой конечности привязали нить.       Как марионетка в руках…       Нет, это не просто страх, паническая атака или приступ безумия. Во мне пробуждается инстинкт, незнакомый и предельно ясный одновременно. Нужно проверить. А потому опускаю руку на бедро девушки, тем самым срывая новый стон, и бессовестно задираю край юбки до талии.       На кончиках пальцев остается густая жидкость с примесью крови. Да не может этого быть!       — Что ты здесь забыла в такой период?! — я теряю контроль: крики течной омеги вгрызаются болью в висках и вызывают ненужную панику. Она не отвечает, только хватается за меня, крепко и отчаянно, что я для нее — спасательный круг или же альфа, способный избавить от страданий.       Альфа… Я замираю в таком ужасе, что не могу вдохнуть и в очередной раз отравить легкие дымом. Нет-нет-нет.       Омега в моих руках изнывает в адском припадке и неосознанно начинает тянуться в сторону просочившегося аромата. Если мы — именно мы, потому что я ее не оставлю — привлекли внимание хищника, и он сделает все, чтобы прорваться к нам, даже сквозь горящий лес и надвигающуюся мглу… Дела максимально плохи.       Взгляд — голодный, плотоядный, пожирающий через метры, разделяющие нас. Улыбка — от уха до уха, омерзительно дьявольская, в блеске выступившей слюны. Надвигается тихой поступью, игнорируя окружающий кошмар, нетерпеливо облизывается, склоняется, готовясь к атаке.       Это не человек. Это настоящее зверье. И если я ничего не предприму, то от нас останутся лишь обглоданные кости.       Рукоять меча срастается с моей ладонью. И когда в голове отбивает предупреждающим звоном — взмахиваю изо всех сил, укрепляя удар гео стихией. Ни за что не поддамся, даже если разорвет от желания вкусить грех самому.       Янтарные зубцы перекрывают путь к добыче, ослепляют болью, судя по прокатившемуся рычанию. Хищник явно не оценил поступок, а потому его бешеный взгляд наконец-то переключается на меня. Все его сознание достается мне, цель — разорвать, втоптать и забрать, выплеснуть возбуждение сначала на одной, а после на другой омеге, самой вкусной, истекающей сладостью.       Пальцы режут воздух так близко, почти касаясь шеи, что уже приготовился к неизбежному. Однако неизбежное совершаю сам — свистом скользящего по плоти лезвия. Пепел под ногами окрашивается в красный.       Снова резкий выпад, когтища в опасной близости — отражаю и перерубаю. Нет возможности сделать вдох, задыхаюсь — от страха, от дыма, от крови во рту, но не затихаю ни на миг. Не остановлюсь. Даже когда отбрасывают, впечатывают в дерево под звучный аккомпанемент ломающихся костей — нахожу силы и пробуждаю элемент прямо под плотью, разрывая чужое лицо.       Но не только моя стихия вызывает оглушающий рев…       Брызжет кровь — в череп альфы вонзается призрачный огонь. Так напоминающий по форме… копье?       Падаю на землю, боясь пошевелиться. Возможно, мое сознание уже встречает галлюцинации. Иначе как объяснить демоническую силу, что не только отбрасывает от меня хищника, но и уносит его, как по приказу — копье обязано вернуться в руки хозяина.       Да не может этого быть…       Главный судья демонов собственной персоной — притягивает голодное зверье, словно орудуя поводком, но на деле горящим сгустком-копьем, впечатывает черным маревом и вершит его судьбу. Безжалостно вырывает острие из черепа и пронзает снова, в то же место, вынимая из человеческой головы…       Черный всплеск — и на кончике лезвия остается не что иное, как демоническая сущность. Вот он — самый настоящий обряд экзорцизма.       С меня хватит. Я отключаюсь — не от мира, нет, я на импульсах возвращаюсь к омеге. Потухает мое здравомыслие, взрываются нервы, в очередной раз ломается внутренний стержень. Схожу с ума и ничего не чувствую. Только нехватку воздуха и неконтролируемую дрожь, настолько сильную, что не с первого раза удается обнять пострадавшую за плечи.       Поднимаю голову, жмурясь от пронзительных криков — демоны метаются в страхе оказаться в руках Охотника. Воздух распадается на яркие частицы, нефритовые «стрелы» мерещатся хлопками с разных сторон, черная мгла наползает вязкой жижей, и все это закручивается в такое безумнейшее кольцо, что вряд ли будет возможность выбраться.       Склон Уван сгорает в останках призраков. И мое внутреннее «Я» вместе с ним.       Я уже не знаю, ничего не знаю и не понимаю — голова пульсирует и вот-вот взорвется. Становится жарко, и совсем не от огня, подбирающегося за спиной. Горят мои вены, артерии, хочется оттянуть воротник, глубоко вдохнуть, но не могу. Даже не могу остановить себя, прекратить смотреть на расколотую голову смертного, из которого вырвали сущность, как паразита. Так всегда и со всеми: тебе мерзко, но ты продолжаешь неотрывно рассматривать.       Вижу расплывчатую фигуру, высекающую пепел твердыми шагами.       Новая волна жара.       Вижу заляпанные кровью и черной слизью ладони, что опасливо тянутся к омеге в моих руках.       Привкус железа на языке.       Охотник на Демонов, не прикасаясь, словно убаюкивает девушку, одним шептанием даруя спокойный сон. И, видимо, меня вместе с ней — потому что в моей голове и мысли не было преградить ему путь, остановить, закричать. Хотя помню, очень смутно, но помню…       Человекоподобные Адепты опаснее всего.       Туманным взглядом встречаю нефритовые огни, и неясный вкус крови обжигает мой рот.       — Итэр!       Нет, это не кровь, далеко не кровь… Но что? И почему оно такое… манящее.       — Итэр!       Собственное имя вырывает из плена дьявольских глаз.       — Итэр, побрали тебя Архонты, куда ты убежал?! — Тарталья появляется так же резко, как испаряется Адепт — я успеваю только моргнуть. Этого достаточно, чтобы быстро вернуться в реальность.       Что же это было…       — Не подходи! — горло как сухая наждачка, крик такой же. — Стой там, где стоишь!       Однако Чайльд замирает на месте далеко не из-за моего приказа. Его лицо искажает странная гримаса, а тело сгибается от болезненного спазма. Возможно, мне мерещится, но я слышу… рычание.       — С-с… дьявол, — яростные глаза Предвестника словно отражают огонь. Он всегда вызывал тихий внутренний страх своей маской непредсказуемости, но сейчас… сейчас он по-настоящему пугает меня. Еще немного — и будто бросится вперед, обнажив если не оружие, то самые настоящие клыки. — Такого… соперника упустил.       Этот жуткий момент длится лишь пару секунд.       — Итэр… ты… — алая дымка сходит на нет, и Чайльд будто вспоминает, зачем вернулся. — Кто… Еще пострадавшие?       — Я сказал — стой! — вскидываю руку, и кончики пальцев угрожающе горят золотым.       — Ты чего?..       — Убью, если сделаешь шаг!       Это не я, а обезумевший дикарь.       — Она омега? — Чайльд, подняв ладони в примирительном жесте, делает осторожный шаг вперед. — Еще и течка? Я не чую. Клянусь, не чую, он все напрочь перебивает.       Он?       — Тише. Видишь, я не зверею, — Предвестнику приходится буквально отрывать мои ладони от спящей девушки. — Давай я подниму ее. Мы же не оставим ее здесь, верно? Только это… можешь как-нибудь обвязать бедра? Боюсь, если протечет…       Не позволяю договорить — быстрым движением вынимаю из сапога Предвестника маленький складной нож для особых случаев. Я уже достаточно натворил, а потому без колебаний разрезаю женскую юбку на лоскуты. Быстро обматываю и закрепляю узлом.       — А сам-то… — Тарталья запинается в словах, когда берет на руки тело. — Как на ногах держишься…       Если механически могу действовать, то соображать — нет.       — Я в порядке, только царапины…       И, может быть, парочка сломанных костей.       — Очень смешно, — Чайльд пропускает меня вперед, и я на таком же автомате перебираю ногами. — Давай быстрее, там Миллелиты налетели. Пожар увидали и начали всех ловить. Если я попадусь с омегами, да еще течной, то буду жевать проблемы одним местом.       Вдалеке слышится людской гул. Треск горящих деревьев остается позади.       — Ты сможешь дойти до Гавани? — рот будто онемел.       — Не думаю, — Чайльд тяжело сглатывает. — Он уйдет, и я потеряю контроль. Поэтому сейчас мы доходим до опушки, ты берешь ее, относишь к Миллелитам и просишься в Гавань. Они посчитают вас за пострадавших и сопроводят. А я уж сам дойду.       Из всего словесного потока замечаю лишь…       — Кто уйдет?       Тарталья смотрит на меня, как на идиота. Но после смягчает взгляд — видимо, только сейчас замечает, в каком я отвратном состоянии.       — Головой приложился? — хорошо играет сочувствие. — А, ну да… У тебя кровь на ушах засохла, вытри. И про левый висок не забудь.       — Да кто — он?! — в данный момент мне плевать на себя. И даже на то, что дикарские повадки вкупе с необъяснимой агрессией берут вверх.       — Ты совсем? Ты же?.. Феромоны, Итэр, очнись! Обоняние потерял? Здесь так воняет альфой, что я едва держусь, а как ты — это просто чудо! Да от такого запаха зрелой сильной особи ты должен был давным-давно свернуться в припадке!

***

      И я сворачиваюсь в припадке.       Дом не дарит защиту, горячая ванна — утешения, ночной Ли Юэ за окном — умиротворения. Гарь склона Уван до сих пор мерещится в воздухе, но единственное, что хоть немного радует — одна невинная душа теперь в безопасности.       Обнимаю себя руками, царапая кожу. Вновь сломан и вновь нуждаюсь в восстановлении. Но мне не хочется ни местных лекарств, ни отвлекающих историй, ни поддержки дорогих людей. Просто хочу к сестре. Обнять, защитить и спрятаться самому, не стесняясь слабости. Просто прошептать ей о том, как я устал.       Нет сил перебирать одни и те же мысли, копать ямы и проваливаться в бездны.       Но моему спокойствию в Тейвате никогда не быть. Начиная со звания «почетный рыцарь» и заканчивая…       Дыхание сбивается до лихорадочного ритма, однако сердце останавливается насовсем. Нет, я не тронулся головой — самое настоящее копье, влетев через окно, проносится в сантиметрах от моего лица, легко царапая потоком ветра, и с грозным ударом вонзается куда-то за спину.       О, Архонты…       Гулять на волоске от смерти уже привычно. Но сейчас я боюсь даже моргнуть, обернуться, просто взглянуть на орудие и обвести взглядом огромные трещины на стене. Потому что мысленно догадываюсь — только один совершит подобное.       И только один является хозяином нефрита.       Страх, что за первым орудием последует второе, вынуждает не бежать да прятаться, а предельно осторожно выглянуть из окна. Захотел бы убить — прицелился бы точно в лоб, чтобы смерть была быстрой и лаконичной. И зря я это делаю — мне будто горло сжимает от одного вида нарушителя.       Ожидающий на холме Охотник на Демонов вертит в руке смертоносный объект. С некой угрозой, даже вызовом, ловко перебирая пальцами. Только высунусь — сразу стану нанизанным куском мяса. Но второго броска не происходит, и я, молясь всем богам всех увиденных миров, решаюсь принять своеобразное «приглашение» на однозначно тяжелый разговор.       И пока добираюсь, обходя людные места Гавани и не страшась заворачивать в темные переулки, он не спускает с меня глаз. По крайней мере, так кажется мне и всему горящему от давления телу, словно каждый уголок Ли Юэ — убийственные нефритовые очи, скрывающие настоящие, золотые.       А находиться вблизи еще тяжелее. Воздух разом сжимает голову, оставляя только невыносимые ноты феромонов. Я уверен, что это феромоны — кровь бы никогда так не влияла на меня.       Нечеловеческая кровь, приправленная ароматом диковинного растения, почти сошедшая под дождем.       Тогда не чувствовал, но чувствую сейчас, и все, как говорил Чайльд, пропускаю сквозь себя. Понимаю самой реакцией организма, болезненным спазмом по телу: передо мной альфа, зрелая и очень сильная особь, сильнее всех остальных, кто «отравлял» своим ароматом. Пожелает — разорвет в одно молниеносное мгновение, и еще быстрее, чем отправит копье в воздух.       — Чужеземец из другого мира, путешественник по имени Итэр, — низкий, почти рычащий голос Адепта выбивает мое имя как орудием — уверенно и без шанса на выживание. Что ж, спасибо Тарталье, что отнял у меня шанс представиться самому. Или же… Мог ли знать Охотник обо всем изначально? — Прибыл в Тейват с неизвестным мотивом и по неизвестной причине разыскивает Архонтов.       Конечно же мог.       Сяо — я тоже подготовился — медленно оборачивается ко мне, и на сей раз его лицо не скрывает демоническая маска. Однако в голову прорывается мысль: лучше бы скрывался, ослеплял нефритом, ведь выдержать на себе пытку зловещих глаз — непосильно. Адепт не смотрит, он вгрызается до потаенных мест и сжигает, оставляя уже знакомый пепел.       — Выстраивает доверие сначала для жителей Мондштадта, а после Ли Юэ, располагает к себе Адептов Заоблачного предела. Даже несколько раз приходил на постоялый двор, чтобы оставить мне… подношение, — последние слова сопровождаются явной угрозой. Угрозой во всем: в напряженных мускулах, во вздувшихся жилах на шее, в сжавшихся пальцах. — Не имеет при себе Глаз Бога, однако с легкостью владеет элементами, способен менять их по щелчку пальцев. По природе является…       Делает шаг вперед, отчего я в ужасе застываю на месте, и шумно втягивает ртом воздух.       — Омегой, — не констатирует, а будто выплевывает данный факт. — По внешним параметрам — достаточной слабой, даже не связанной, запах омерзительно девственный. Хотя предполагал, что ты с тем рыжим.       Медленно наступает, сжимая меня не только кровавым дурманом, но и непредсказуемой злобой.       — А вот по внутренним параметрам — нечеловечески сильный. Ты не реагируешь на запах, не реагируешь на последствия кармы. Более того, ты пошел против старшей особи, сражался на равных. И не просто с альфой, чье состояние напоминало гон, а с одержимым демонической сущностью. Он больше не являлся человеком, от смертного было только тело. Внутри же — остатки грязи, которую я выжигаю с этих земель.       Кровь неистово бьет в висках.       — Простая омега никогда бы не смогла того, что сделал ты. Ее бы уже давным-давно не стало: от лап демона, что жаждал плотского удовольствия, или же от кармы. От моего запаха.       И кажется, что фразы пробудят действия, после которых меня и впрямь не станет.       — Так кто же ты, чужеземец Итэр? — Сяо нависает надо мной, как неизбежная погибель, и на его фоне чувствую себя жалкой напуганной жертвой. Потому что только сейчас замечаю, насколько он выше и массивнее на пугающей близости. — Простой смертный, в чем я очень сильно сомневаюсь? Или нечто иное? Назови хоть одну причину, по которой я…       Привкус крови во рту, когда у шеи оказывается лезвие копья.       — …не убью тебя через пару секунд.       Раздается короткий звук — это я заглатываю рваный кусок кислорода после длительной задержки дыхания.       Мотивы, цели, преследую неизвестное… Да ничего мне не нужно от этого мира. Только вернуть свою семью, самостоятельно, в одиночку, без просьб о помощи, и плевать, если в конце пути от меня останется абсолютное ничего. Я просто хочу вернуть сестру.       И от всех этих мыслей горит лицо — на грани, чтобы взреветь от бессилия и боли.       — Ответ, — получается обрывисто. Перед Адептом ломается мой щит. — Моя цель — всего лишь получить ответ на один вопрос. Где?       Охотник выжидающе щурит глаза.       — И да, Адепт Сяо, — с обращением раздраженно дергает уголком рта, — в моем мире нет разделений. Я всегда был что-то вроде… беты на ваших понятиях. Но сейчас, в Тейвате стал тем, кем являюсь. Неизвестно как управляю силой, справляюсь с трудностями… И я чувствую твой запах. Сильнее, чем остальных.       А после, скрывая в воздухе копье, резко отступает назад, к самому обрыву, словно боясь причинить вред.       — Я делал подношения, потому что чту традиции этой земли, — хотя, даже с выстроенной невидимой стеной мне не удается привести в порядок нервы, и слова больше не контролируются. — Как ты и советовал. Оказывается, если люди желают отблагодарить Адептов, то нужно просто сделать подарок. Но на самом деле, я хотел передать послание Владыки Лун. А учитывая, сколько дней искал тебя… я уже опоздал, — выдыхаю. — Все. И ничего больше. Мне ничего не нужно из того, о чем ты думаешь.       Сяо издает пугающий звук — фырк и рычание одновременно — и отворачивается от меня. Теперь золото выжигает ночной Ли Юэ.       — Так… ты убьешь меня?       Ноги сводит мучительным спазмом от колен до самых пальцев, словно мышцы завернули в жгут.       — Благодари его, что сейчас я не перерезал тебе глотку. Но помни, мишень не убираю. Только дай повод, непоколебимая омега, что заинтересовала Архонтов…       Оборачивается и злобно скалится, что вдобавок к боли присоединяется дрожь.       — Я вырежу тебя из этого мира, как заразу.       Силы иссякают окончательно, и я опускаю голову.       — Прости, — мои слова стирают оскал и оставляют немую просьбу: повтори, а еще лучше — скажи какого дьявола ты это делаешь. — Прости меня. За… за все.       Но объясниться не могу.       — Я… лучше пойду, голова идет кругом. Не хочу создавать тебе проблем.       Просто не могу. Понять, почему я это делаю и говорю.

***

      Но каждое высказанное за сегодня слово — мелочь. Жалкая частичка от общей мозаики, что окончательно складывается с пробуждением после тревожного сна.       Слезы неконтролируемо льются по щекам — настолько ломит тело. Мне словно раздробили каждую косточку, выдернули мышцы, вырвали артерии. Последнее предварительно выжали от крови, чтобы после наполнить настоящей лавой. Горю. Неистово горю и вот-вот задохнусь. Хочется ослабить воротник ночной рубашки, но он и так висит на ключицах, а потому пальцы начинают терзать шею и несуществующую на ней петлю.       Кажется, я умираю.       — Что?.. — дрожащие руки, пытающиеся нащупать очаг адской боли, пачкаются в какой-то мерзости. — Нет… нет-нет-нет, пожалуйста!       Сдавленно кричу, глотая слезы — от невыносимого жара, от головокружения, от дикой тошноты, от настоящего болевого шока.       И от вида размазанных выделений между ног.       Да за что мне все это?!       В лихорадочном бреду падаю с кровати, и вместе со мной — липкое одеяло. Мучительная пульсация бьет в самый низ живота, сознание покрывается туманом. Нужно принять лекарство — а осталось ли оно? Позвать на помощь — а не привлеку ли альф? Попытаться выжить — нет, уже поздно.       Умираю, умираю, умираю.       И очень сильно хочу… открыть дверь.       — Нет! — бью кулаком по полу, слабо и жалко, и прижимаюсь к нему лицом, содрогаясь в плаче. — Вода… нужна вода.       Открыть дверь и выйти в общий коридор.       — Пожалуйста! — пальцы царапают деревянную поверхность, впиваются в медную фигурку, тянут вниз маленькую деталь. Щелчок замка.       Пойти навстречу так необходимому мне аромату.       Больше не кричу. С хриплыми стонами ползу куда-то вперед, видя перед собой сплошное марево, и поганая ткань длинной рубашки прилипает мокрым холодом к бедрам.       Мне нужны руки, нужны губы. Мне нужна сила чужого тела, под которым я окончательно потеряю рассудок.       — Нет… нет, — бьюсь затылком о стену, испуганно сжимаясь от поднявшегося грохота. На другом конце коридора раздаются шаги, нервные перешептывания и протяжный звук, такой, если бы кто-то жадно втягивал носом воздух.       Феромоны оглаживают по чувствительным местам и, словно подхватывая меня под руки, помогают подняться на онемевших ногах.       — Совсем рядом.       Хочу, очень хочу.       — Не упустите.       — Какой же сладенький…       Приближение голосов вселяет нездоровый азарт.       — Помогите, — задыхаюсь в беззвучном шептании, прижимаясь пылающей щекой к стене. — Помогите.       Это не должно закончиться так!       — На… помощь.       Но чужая крепкая ладонь зажимает рот, перекрывая все мольбы о спасении.       По телу прокатывается настолько восхитительный импульс, что невольно выгибаюсь назад, поднимаясь на носочках, а непослушные руки стискивают влажные края рубашки. Аромат альфы влечет за собой, остается на моей шее тяжелым дыханием, и дабы не упустить ни одну каплю, сам прижимаюсь спиной к сильной груди позади.       Второй свободной ладонью он стискивает мою талию, оставляя между нами минимум пространства, и быстро тянет куда-то в сторону.       Чушь это — все, что я говорил. Ни слова не скажу, не остановлю. Пусть сбросит с меня эту мешающую рубашку и возьмет прямо здесь, жарко и грубо, на зависть подоспевающих соперников.       Сухие губы размыкаются в жадном требовании, и кончик языка оставляет след на чужой перчатке. Умру в сию же секунду, если не поцелую его. И пусть я никогда не пробовал, но научусь…       Задираю голову, оглаживая кончиком носа линию его челюсти. Разлепляю склеенные слезами веки, чтобы со всей нетерпеливостью встретиться со взглядом.       Знакомые зрачки-иголочки расширены до такой степени, что вместо золота вижу лишь черные бездны.       Нет, у меня бред, галлюцинации. Он не здесь. Это не он!       Но так ощущается им… Нечеловеческая сила и омытая дождем кровь.       Мое сознание почти не реагирует на хлопок пространства и очертания собственной комнаты. Все, что требуется — оказаться на свободе, дабы выразить свое беспрекословное согласие. Схватиться за крепкие плечи, голодно потянуть на себя и… запутаться в собственных ногах.       Не больно, когда ударяюсь затылком о пол, потому что до страшного экстаза хорошо — желанное тело альфы накрывает следом. Сжимает не только внушительным весом — с безумнейшей улыбкой представляю, как буду ломаться под беспорядочный ритм, — но и руками на талии и коленом на чувствительном влажном месте.       Сяо размыкает такие манящие, тонкие дрожащие губы, и я замечаю как от слюны блестят клыки.       Раскрась же шею укусами. Задень артерию. Разорви.       Задыхаюсь в беззвучном крике, задирая голову — бедра альфы толкаются навстречу моим, приятно натирая тканью одежды оголенные участки и создавая иллюзию того акта, что так и не начинается.       Словно издевается.       — Пожалуйста, — это не я молю, чтобы проклятущие штаны остались в стороне, не я жажду, чтобы горячий орган заполнил меня до предела. Не я в нетерпеливом припадке поднимаю голову и тянусь губами к его, слезно прошу прикоснуться, передать привкус той крови, помочь мне. — Пожалуйста, Сяо.       Я умер в лапах внутреннего зверя.       Но… не он.       Взревев, что так легко поддался человеческим, а на деле животным инстинктам, Адепт отталкивает меня. И стремительно исчезает, оставив один на один с невыносимой болью.       Не выдерживаю пытку и отпускаю сознание, закрывая глаза.