В царстве животных

      Я часто обманываю себя. Обещал, что не проломлюсь; выбивал в голову приказ больше волноваться о собственной шкуре; умолял свое отражение, чтобы не совершались глупости. Но твердить одно, а после делать иное… для меня уже в порядке вещей.       Только в единственном не обманываю — я не умру. Найду Люмин, удостоверюсь в ее безопасности и благополучии, а потом хоть погибну. Например, славной смертью в бою, громком, жарком, в стиле всех рыцарей.       Люмин я еще не нашел, а потому не умру. Нет-нет, не сейчас. Никак не… Но где я?       Реальность — марево неразличимых силуэтов, эхо ароматов и совсем неожиданных вспышек на коже, прямо как иллюзии прикосновений. Какой-то не разъеденный дурманом кусочек сознания слабо вопит: кто-то рядом, возвышается прямо надо мной и мягко поглаживает щеки, словно проверяя, в сознании ли я. Или еще лучше — в состоянии ли я дать отпор.       Противостоять? Зачем?       Мои руки — непослушные клочки плоти. Все тело — мягкая, распластавшаяся по некой поверхности субстанция. Ничего не осталось внутри, только неистовый жар. И очень, очень много слов «Хочу» и «Прошу».       Хочу, слезно, крепко хватаясь пальцами, заглаживая боль трением о сильное тело. Прошу, запрокидывая голову назад и позволяя чужим рукам поднять с той прохладной поверхности, перенести на мягкую, удобную для следующих действий перину.       — Тише, я рядом. Все будет хорошо.       Я как одержимый верю этому голосу. Облизываю пересохшие губы и доверчиво улыбаюсь.       Глаза открыты, но ничего не вижу. Хотя, с отрезанными возможностями каждое касание, пусть и осторожное, едва ощутимое, становится настоящим ударом. И даже не в голову, а сладкой истомой к бедрам, стягивая и болезненно поддразнивая.       Чувствую — под коленками, вниз к лодыжкам, гладят и остужают чем-то приятно холодным. Возвращаются к лицу, и уже не охлаждающим предметом, а горячими руками. Так ласково стирают слезы, приглаживают назад влажную челку и греют макушку, что невозможно не приластиться в ответ.       А потому я, растекаясь от вкушаемой любви, целую пальцы своего спасителя и наивно падаю в самую темноту.       — Закатник.       Но чем ближе зверь, тем сильнее проваливается перина под горящим телом.       — Не притворяйся, что спишь, — тянется ткань рубашки, и кончик чужого носа щекочет плечо, растопляя кожу дыханием. Мимолетная ласка, под которую хочется жмуриться и непослушно ворочаться.       А после задохнуться в страхе, отогнав все дикие мысли, ведь те самые руки — или же другие? — оказываются мертвой хваткой на шее. Давят подушечками под самую челюсть и еще больше размазывают действительность.       — Прости, но я такой нетерпеливый, — приторный, наигранный смех, который узнается из тысячи даже сквозь звон в ушах. — А ты такой вкусный.       Распахиваю глаза, мгновенно встречаясь с горящим взглядом и ехидной улыбкой, не предвещающей ничего хорошего. От Тартальи мало что хорошего исходит, стихия его — нагонять давящий ужас, но сейчас, когда его обнаженное тело предельно близко, а я совсем рядом к бессознательному состоянию, то страшно настолько, что испаряется все желание.       Он устрашающе огромный — жесткие мозолистые руки, не сбавляющие давления на глотке, и твердые комья мышц, блестящие от пота. Четкий рельеф и внушительный размер. И я не могу — не хочу — смотреть вниз да оценивать его возбуждение воочию. Мне достаточно подтвердить мысль ужасающим чувством прилипшего к бедру горячего органа — он разорвет меня на мелкие кусочки.       Тело жалобно воет «Хочу», а я, никчемная душонка в непослушной оболочке, как резанный кричу «Помогите».       — Я знаю, ты голосистый мальчик, — Чайльд жадно кусает губы от открывшейся картины. Мне же совсем не хочется представлять эту мерзость со стороны — то, как сейчас его большой палец поддевает верхнюю губу и широко раскрывает мой рот. Давит на ряд зубов, играючи задевает кончик языка и так внезапно толкается внутрь, что я невольно облизываю шершавую подушечку, сдерживая рвотный порыв. — Так что позволь Гавани услышать твои стоны. И обойдемся без всхлипов о помощи, хорошо? Ты ведь кричишь у себя в голове, не так ли?       Буквально выплевываю его палец и захожусь в кашле. Сердце готово пробить грудную клетку от безумнейшего вопроса.       Я же сплю, да? Очередной кошмарный сон? Это все закончится, правда? Правда же?       Но ладонь, почти изучившая мой рот, очень по-настоящему скользит вниз по горлу, переходя на торс. Мокрые пальцы вырисовывают узоры поверх рубашки, но распространяют дрожь под самой кожей, а после настоящий всплеск огня, когда больно сжимают и так стиснутый промокшим бельем член.       Мир в глазах опять уплывает, и я обессиленно падаю назад, задыхаясь стоном.       Это все нереально. Я не верю, нет…       Но реален Тарталья, наваливающийся сверху целой грудой камней-мышц. Под ним невозможно пошевелиться, даже дышать, только рвано глотать жаркий воздух и застывать насовсем, в ужасе раскрывая глаза, когда его губы опускаются на шею.       — А я говорил, что польется нектар, — зловеще смеется и голодно собирает капли пота, хочет опуститься к ключицам, но в последний миг передумывает и резко впивается зубами в челюсть. И я честен с собой — мне не страшно, если он оторвет кусок от моего лица. Страшно то, если…       Нет, его похабный язык уже касается нижней губы. И он не целует, а вылизывает горечь сдавленных стонов и соль непрекращающихся слез, да так яростно, мерзко, что буквально захлебываюсь в его слюне.       И ничего, абсолютно ничего не могу предпринять. Будто парализовало.       Не вытираю лицо от липких следов. Не перехватываю его вторую руку, опустившуюся к бедрам, снова позволяю ошалело изучать реакции своего тела. Широкими движениями массировать чувствительное место до невыносимой боли, царапать, стискивать, помечать, выжимать. У Тартальи нет понятия «насыщение», он везде: лихорадочными поцелуями на лице, укусами на ключицах, треск воротника рубашки — и уже засосами на груди.       Чайльд опускается вниз, подхватывая меня за ноги, и все, что под силу моему «мертвому» телу — в таком же диком порыве схватиться за его волосы. Едва не вырываю рыжие локоны, заходясь в судорожном припадке — мне жарко и холодно, плохо и так хорошо одновременно, что вот-вот отключусь. Но перед этим обязательно закричу: до сорванных связок в мыслях и жалобным скулежом наяву…       Предвестник вжимается лицом в мой пах, забирается носом меж ягодиц, и до ушей доносится глубокий протяжный стон.       — Ну какой же вкусный… — причмокивает, пьяно усмехается. Больно впивается зубами в мокрый след белья и приказывает — давлением, силой, ароматом, на что у моего больного сознания не остается шанса. Бедра вздымаются вверх, навстречу ненасытной пасти Предвестника, а свободная рука зажимает рот.       Кусаю себя, чтобы не сломаться. Не тешить самолюбие чертового «товарища» громкой реакцией.       — Смотри-ка, он сдерживает себя.       Замираю в холодном ужасе, закусив костяшки. Последствия ли моего погибшего разума, или здесь действительно…       — Займись этим, — на секунду отрывается Чайльд, чтобы с голодным рыком прильнуть обратно к очагу одурманивающих феромонов.       Неизвестно каким чудом — нет, ужасом, что я несу?! — но сверху появляется еще одна пара жаждущих прикосновений рук. И я, запрокидывая голову назад, испуганно всхлипываю.       Нет, нет, это точно безумие! Он не может быть здесь! Не может!       Мой мозг плавится, однако настойчиво вырисовывает черты лица капитана Кэйи: растрепанные волосы, отдающие чернотой в приглушенном свете, внимательно изучающий глаз и та самая улыбка, какой он впервые встретил меня. Медлительный, но такой измученный, ерзает, не в силах усидеть на месте — точно сорвется, если я продолжу так жалобно взирать снизу вверх.       — Давай его ко мне на коленки, — зажмурить глаза вынуждает больше не само предложение, а фирменная приторность в голосе, отсекающая все «Нет». Кэйа правда здесь, это его руки, забираясь под разорванную рубашку, ловко скользят по моему телу и выполняют задуманное, это он как всегда ласкает слух слишком двусмысленными фразами, которые я не разбираю в бреду.       Но как… почему?..       Архонты, я согласен умереть прямо сейчас. Пожалуйста.       — Может, его самого поставим на коленки? — Чайльд слишком грубо стягивает с меня белье, что где-то в районе лодыжек вспыхивает болезненный очаг. — Вид сзади такой… аппетитный. Не пожалеешь.       — Изящный, как девчушка? — Кэйа же продолжает стискивать в своих жарких объятиях, собирая губами дорожки слез.       — О, да, мягкий, гладенький… Стоп, погоди. А ты что, трахаешь исключительно омег женского пола? Или тех, кто очень их напоминает?       — Какого же ты плохого мнения обо мне… Я трахаю все, что движется.       Смех альф стягивает голову адским обручем, и мне почти удается закричать. Ну где же, где же выход из этого кошмара, очередное судорожное пробуждение на мокрых простынях? Мне нужно проснуться, просто проснуться, и они исчезнут. Ничего сложного. Но почему даже это кажется сейчас непосильным?!       Уже… неважно.       Со слезным воем подскакиваю на бедрах капитана из Мондштадта, безоговорочно принимая до предела. Со сдавленным мычанием обхватываю ногами торс воина из Снежной, чтобы липкий тесный контакт причинял дискомфорт. Между двух огней — плотно, дабы кожа скрипела с каждым сильным толчком. Не я — мной управляют, хватают за конечности и размещают там, где необходимо. Одна рука за головой, обхватив за шею запоздавшего. Вторая с трудом держится впереди, вцепившись за плечо организатора.       Не дышать, не всхлипывать в чужое лицо. Не выражать свое удовлетворение тихим стоном и легкой судорогой, когда Кэйа задевает внутри какую-то определенную точку, а Чайльд, убрав ладонь от моего члена, демонстративно облизывает каждый палец.       Просто умереть. Уже не проснуться. Никогда.       — Мое.       Рычание, слившееся со звуком, напоминающим удар. Что-то, точнее, кто-то очень стремительно прерывает акт насилия — похотливое лицо Тартальи просто исчезает перед глазами, как и грудь Кэйи отдирается от моей мокрой спины.       Спасительный вдох — падаю лицом на простыни, закусывая ткань, и вымученно сворачиваюсь в клубок. Меж бедер будто горит синим пламенем.       — Эй, я раньше его нашел!..       — А я вообще его первым встретил в этом мире!..       Но в ответ угрожающий тон, что не потерпит претензий.       — Пошли прочь, животные.       «Кто еще животное», — лихорадочно мелькает в голове, когда приподнимаюсь на дрожащих руках.       Жалкая попытка сбежать обрывается уже знакомой крепкой хваткой — снова на шее смыкаются пальцы, давят на жилы, выгоняя весь кислород. Меня не вжимают в простыни для продолжения начатого, наоборот, вынуждают подняться на колени и с хрипом задрать голову. Лицом к лицу, чтобы видеть, запомнить, кому я принадлежу на самом деле.       Не выдерживаю. И как обезумевший усмехаюсь сквозь слезы.       Нет, это точно невозможно. Да я сошел с ума!       Содрогаюсь от полученной дозы — ошибаюсь, вот оно, настоящее. Желанное сильное тело и сладкий привкус крови, от которой не то, что сводит скулы, а сжимаются бедра. Властный взгляд, идеальной выдержкой скрывающий голод. Золото, пробивающееся даже сквозь туман сознания.       Он — может. Может быть здесь по-настоящему. Прижимать к себе, как истинный хозяин добычи, смотреть сверху вниз, отвлечься на пару секунд — только ради того, чтобы свирепым рычанием отпугнуть тихо подбирающихся альф.       Соперники? Нет. На фоне его запаха — щенки, способные лишь забирать, а не завоевывать.       Кэйа, не решаясь испытывать злобу конкурента, с гаденькой улыбкой отползает назад. Чайльд мечется, скалится, угрожающе бьет кулаком по перине, явно не придя в восторг.       Я же нещадно плавлюсь в крепких руках и бесповоротно тону в дьявольских глазах.       — Мое, — твердо чеканит Сяо, и вся непоколебимость, уверенность в действиях не оставляет выбора.       Уложить на простыни и скользнуть шершавыми пальцами по горлу, перейти на грудь и усилить давление, чтобы в легких забился весь воздух.       — Итэр…       Схватить за голень, помечая алой царапиной, показывая им, и разместить на твердом плече. Открыть, оставить беззащитным на растерзание внимательного взгляда.       — Итэр!       Мое сознание напоминает волны… нет, невероятнейшие изгибы татуировки, по которой жадно вожу ладонью, задевая вздувшиеся под кожей вены.       — Итэр, очнись!       Нет, ни за что. Пока не дождусь — останусь в своей бездне. Сяо близко, опасно близко, его волосы горят нефритом, лицо — лихорадочным жаром, а глаза — звериным желанием. Дыханием плавит мои губы, но иллюзию поцелуя оставляет на подбородке. Низким стоном добивает меня окончательно, и я, потакающая инстинктам омега, хватаюсь за его шею, вжимаюсь в его бедра и умоляюще, слезно прошу…       …чтобы кошмар наконец отступил.       — Итэр!       Золото не дьявола, а бога. Такое спасительное и необходимое в данный момент.       — Смотри на меня, — чужие руки, те самые, ласковые и заботливые, впиваются в щеки, вынуждая установить зрительный контакт. — На меня. Тише, успокойся.       Метаюсь по мокрой ткани, не соображая. Ком в горле, мгла в глазах, пульсирующая лава в артериях. Безумие, страшное, до слез мучительное…       — Чжун Ли, м-мистер Чжун Ли, — я не узнаю собственный голос: срывается до истеричного писка, смешивается со всхлипами и болезненными стонами, когда бездумным движением задеваю саднящие бедра. — Пожалуйста, с-скажите… это был сон! Скажите!       — Один из симптомов периода — бессознательное состояние, что сопровождается бессвязной речью, — мозг пухнет от длинных слов, и вымученный крик вырывается сам. Чжун Ли виновато кусает губы, но поспешно исправляется, всего лишь на одну каплю снижая мои страдания — охлаждает мокрой тканью. — Сон. Просто сон.       Не с первого раза хватаюсь за компресс, надеясь вдавить в голову, а еще лучше проломать. Клянусь, я раздавлю ее, только бы не терпеть…       — Не оставляйте, — губы дрожат, а тело пробивает судорога. — Прошу, не уходите…       Не выживу, если останусь один.       — Не уйду.       Сам Гео Архонт дает мне обещание.

***

      — Сколько я пролежал в бреду?..       — Сутки.       Состояние, будто выжали, перекрутили, перемололи и, преобразовав в мягкую массу, дополнительно пропустили через тонкую сетку. Широко раскинутые руки не ощущаются, а нижняя часть тела, пульсирующая под тонким покрывалом… Даже не опускаю взгляд, не хочу. Ни видеть, ни чувствовать.       Никогда. Никогда не чувствовал себя так омерзительно.       — А я кого-нибудь звал?..       Чжун Ли медленно оборачивается ко мне, и я с трудом подмечаю — впервые вижу его без плаща. Всегда одетый с иголочки мужчина сейчас расхаживает по моей комнате и творит что-то немыслимое за рабочим столом в простой серой рубашке, даже не заправленной в брюки. Моракс словно скинул ради меня лощеный образ, став каким-то… домашним?       — Я ничего не слышал.       Врет — улавливаю по тону. Но слабо киваю в знак искренней благодарности. Вспоминаю, что Чжун Ли — человек, нет, божество чести, и распространять чужое не станет.       — А почему вы забрали у меня все подушки?.. — рот онемел, но любопытство как один из симптомов — пробуждается очень не вовремя. Замечаю белоснежную горку в самом дальнем уголке.       Чжун Ли вздыхает, словно обдумывая, как сказать мягче и одновременно не взорвать мне голову.       — Стоит ли рассказывать, что ты делал с бедными подушками?       О, Архонты…       — Нет! Не стоит…       Мужчина успокаивает улыбкой и продолжает свое непонятное дело. А я облизываю пересохшие губы и возвращаюсь к мыслям.       Страшно представить, что могло бы случиться. Выйти в коридор, завлеченный ароматом альф… Самоубийца! Потерять сознание, остаться беззащитным, одним в комнате… Сердце перестает стучать — расплывчатый образ Сяо так напоминает галлюцинацию, и я бы сказал, что этого не было, всего лишь плод больного воображения, но… Лицо помнит его дыхание, а тело — прикосновения.       И желание, с которым он хотел сделать меня своим.       Это был первый вопрос, когда более-менее пришел в себя. Что было дальше? А дальше — пусто, потому что между нами ничего не было. Ответ мистера Чжун Ли как настоящая благодать.       Одно не радует — теперь не смогу смотреть в глаза. И не только Адепта.       Хотя, не думаю, что мне удастся встретить защитника Ли Юэ в ближайшее время. Моракс поведал мне — не я единственный сейчас расправляюсь с последствиями внезапной течки.       — У альф — это гон. Выброс гормонов, приводящий к всплеску неконтролируемой агрессии, — Моракс непривычно сутулится, опускает взгляд, скрепляет пальцы в замок. — Наступает либо по режиму организма, либо после длительного, но не физического контакта с омегой в период течки.       — И он сейчас?.. — замираю в тихом ужасе. Уж не скажет ли, что Адепт… всех, кто попадется под горячую руку?..       — Нет, что ты! Даже не думай о подобном. «Пережить» период гона можно двумя путями: естественным с омегой, разумеется, или же… весьма убийственным. Злость вымещается в битвах, на врагах, а потому никто, ни один смертный даже не рискует приближаться. Сейчас Сяо, весьма жестоко, но ответственно выполняет свой контракт — избавляет земли Ли Юэ от демонов.       Больше не метая копья, а разрывая каждую грязную сущность собственными когтями…       Отпускаю воспоминания и смотрю на спину Чжун Ли. Я был слегка — нет, не уверен — удивлен, когда узнал, что первым делом, пусть и на опаснейшей грани, представляя настоящую угрозу, Сяо попросил помощи именно у него.       Он действительно попросил помочь мне…       Чжун Ли резко оборачивается на хлопок — я отрезвляю себя пощечиной. И невинно оправдываюсь, что мне это было необходимо.       — Этот рецепт приятно удивил меня, — спустя время моих туманных блужданий по разуму я приподнимаю голову, когда мужчина завершает дело. В его руках пиалы с неизвестным содержимым. — Откроешь секрет? Назовешь имя создателя?       И когда различаю спасительный запах лекарств, вымученно улыбаюсь:       — Его создал Альбедо, мой друг. Гениальнейший алхимик Мондштадта.       Чжун Ли будто смотрит сквозь дымку.       — Его Глаз Бога случайно не Гео?       — Все верно, — не отказываюсь от помощи мужчины, принимая сидячее положение. — Вы ему лично вручали Глаз Бога?       Но ответом служит таинственная улыбка:       — Он крепко держится за свое трудолюбие. Достойно уважения.       Что-что, а вот мне секрет не раскрывают.       — Теперь ты должен отдохнуть, — более того, от меня еще виртуозно пытаются избавиться. Не сдерживаю смешка. — Если пожелаешь, я могу найти для тебя чистую подушку. Пока действует лекарство, в ближайшие сутки ты не причинишь ей вреда.       Закрываю лицо руками. Какой кошмар…

***

      Какой-то тревожный сон, совсем не такой, как остальные, выпускает меня из своих объятий. Перед глазами до сих пор пестрит мгла, а в голове своеобразным набатом стоит мужской крик.       Протираю глаза, механически проверяю нож (на всякий случай) по левую сторону, оглядываюсь. В комнате, облитой ночной темнотой, никого. Только я и отблески огней за окном, а от мистера Чжун Ли — ни следа. Он уже отправился домой?..       Вздрагиваю всем телом, когда вопль из неспокойного сновидения, будто вырвавшись из сознания, раздается совсем рядом. Буквально за дверью, в коридоре.       Не знаю, как оправдать себя и свои действия — просто поднимаюсь с кровати и с трудом удерживаюсь на ослабших ногах. Любопытство подталкивает меня вперед, и первым делом я стараюсь выяснить причину ночной ругани.       Но то, что я вижу, осторожно выглядывая из своего укрытия… лучше бы осталось закрытой для меня тайной.       Различить в темноте трудно, однако узнаю по насмешливым звонким ноткам. Тарталья. Но… Что он тут забыл?       — Чайльд, пожалуйста, — вязкая смола, тягучий мед, означающий голос Чжун Ли.       Вздрагиваю, поспешно зажимая рот ладонью, дабы не закричать. Потому что один из силуэтов стремительно меняет положение, и по пустому коридору проносится страшный звук… удара.       — Не смей, — клянусь, никогда не слышал подобного тона. Вся желчь, ярость, плескающаяся в теле — Тарталья едва держит себя под контролем. Как и я себя — желание вырвать Чжун Ли из лап невменяемого Предвестника почти ослепляет. — Не смей произносить мое имя в такой…       Хриплый стон.       — …интонации.       — Послушай меня, — спокойный ответ как штиль после бури. Вижу в крошечном отблеске света: Чжун Ли прижимается спиной к стене, словно прячась от давления, от самого собеседника, наступающего медленными шагами. — Возьми себя в руки. Тебе просто нужно…       — О-о, сказать, что именно мне нужно?       Звонкий влажный звук размыкающихся губ — и холодный пот щекочет мою спину.       — И не строй дурака, ты прекрасно понимаешь, к чему я…       — Ты ничего мне не сделаешь.       Снова подпрыгиваю на месте — кулак Чайльда повторно бьет в стену, со всей дурью, на опасной близости с головой собеседника.       — Уверен?.. О, ты так уверен в этом? Мы же коллеги. Компаньоны. Представь, что это часть нашей сделки.       — Тебе необходим свежий воздух. И, желательно, чем-нибудь охладиться.       Вижу, как ладонь переходит в район чужой шеи. Только посмей, ублюдок рыжий, что-нибудь сделать, и я… Стоп. Что я сделаю в данный момент? Позову на помощь? Обессиленный, да еще и с течкой выйду против альфы?       Почему сам Чжун Ли, имея возможность стереть в порошок простого, казалось бы, смертного, лишь гордо терпит унижение? Неужто поддался?..       Бесшумно бьюсь лбом о дверь, проклиная себя и богов одновременно.       — Мне необходимо… — предельно близко, почти касается губами. Но никакой реакции в ответ, кажется, даже дыхания нет. — Такое же аппетитное, сочное, невероятное… тело. Но знаешь, оно, оказывается, в единственном экземпляре.       — Пожалуйста…       — Вопрос: что сделаешь ты, м? Да я одним шепотом, вот таким… — следующая фраза почти не различима, зато отчетливо слышится реакция Чжун Ли, его жаркий выдох, больше напоминающий стон, — могу принудить тебя сделать все, осуществить каждую безумную прихоть. Раздвинуть ноги или же широко открыть рот, кончать только для меня, а может… и на чужих глазах. И даже… видишь ли, я люблю пожестче. И так же жестко, одним шепотом… я сотру твой идеально вылизанный образ высокосортной омежки.       Страх сменяется яростью, холодный пот — неистовым жаром.       Но Чжун Ли непробиваем.       — Ты же всего лишь омега, о-ох, — шорох ткани, одобрительный стон. — Удел твой: подчиняться нам, сильнейшим. Послушно подставлять… столь аппетитную задницу с каждым указом.       Предвестник разрушает не только личные границы, но и понятие разумности, забираясь ладонью под ремень и начиная хозяйничать в брюках самого Гео Архонта. Только вот о последнем, увы, даже не догадывается. Хотя, вспоминая мотив Фатуи… Будь Тарталья в курсе событий — непременно распоясался бы еще больше. Смаковал бы самим осознанием, что Властелин Камня, ночью в пустом коридоре, истекал смазкой исключительно ради него.       — Остановись, — потому что даже божественная сила не может противостоять природе. — Прекрати.       — Хватит мямлить под нос. Отдайся мне — и будет легче.       — Нет, Чайльд. Нет.       Вижу, как остервенелыми движениями Чайльд быстро доводит Чжун Ли до судорожного состояния, что тот буквально скатывается по стене вниз, не в силах устоять, а после вынимает ладонь из брюк, мечется по коридору, расплескивая по углам ярость, но в конечном итоге сосредотачивая ее в последний удар.       Слышен треск стены под тяжестью костяшек.       — М-м, — однако все резко переходит в довольный тон. Предвестник — сплошной спектр эмоций, он причмокивает, словно смакуя заигравшие в воздухе феромоны. — Чувствуешь? Чувствуешь, а? Закатниками потянуло!       Не представляю, как мне удается сдержать панику. Просто примерзаю ногами к полу, боясь пошевелиться от вида мелькнувшей улыбки, полной безумия.       — Выходи из «домика», пупсик. И беги помогать своему товарищу по участи.       Срывается, выедает ядом, но ничего не делает. Уходит, оставляя после себя мерзкое соленое послевкусие.       Нервно стискиваю в руках края ночной одежды и опасливо подхожу ближе, желая помочь. Но Чжун Ли, опираясь на стену, поднимается сам. Застегивает ремень брюк, заправляет рубашку и напоследок улыбается так, словно ничего не было. Словно ни одно рыжее животное сейчас не разломало на кусочки.       — Тебе не стоило это лицезреть, — однако голос, тихий, печальный, открывает настоящее. Сложно быть смертным. Непосильно. Но это было тщательно обдуманное решение. И если решил, то доведет до конца.       — Простите меня, мистер Чжун Ли…       — Хорошо, что лекарство частично отупляет запах, иначе бы он не ушел, — теплая рука Моракса на моем плече отгоняет лишь половину тревоги. — Что ж, пойдем, тебе нужно в постель. И да… Итэр, я могу попросить тебя?       Отвечаю без колебаний.       — Все, что угодно.       — Не говори об инциденте Сяо, — и это «угодно» такое простое, но очень важное. — Если он узнает, то вся организация Фатуи будет подвержена… массовому вымиранию. Это мое дело, и я с ним разберусь. Он же знать не должен.

***

«Ты всего лишь омега»

      Твердит очередной тревожный сон. И не рычанием какого-нибудь внутреннего зверя, а насмешливым голосом Тартальи.

«Удел твой: подчиняться нам, сильнейшим»

      Нет, я не сплю — бесконечно ворочаюсь на простынях, заглушая болезненные стоны в подушке. Когда Чжун Ли нет рядом, даже поблизости, например, в коридоре, то страшно просто открыть глаза. Увидеть перед собой пустоту. А потому жмурюсь, крепко обнимаю себя и жмурюсь, словно это поможет мне спрятаться от всех проблем.       А ведь мне еще везет — я на лекарствах, и симптомы не такие острые. Но как же хочется… умереть.       Треск дерева. Возможно, мне мерещится.       Тихий скрип. Наверно, возвращаются галлюцинации.       Едва уловимые звуки. Однозначно, сознание давно уплыло.       Жарко и слишком мокро. Мерзко. Тягучая слабость и болезненные спазмы.       — Какой же красивый…       Не выдерживаю мучительного воя — отлепляю адски пульсирующую голову от влажной подушки, хватая ртом воздух. Неужели сонное состояние обманывает меня голосами?       — И вкусный…       Оттягиваю дрожащими пальцами простыни, когда они тянутся куда-то в сторону. Кровать как гладь воды — неспокойная, движется, проваливается…       — Т-ш, я не сделаю тебе больно.       Ноги поджимаются от проскользнувшего в комнату легкого сквозняка. Разве Чжун Ли оставлял окно открытым? Очень смутно помню, но… Погодите. Чжун Ли тщательно закрыл все на замки. Даже входную дверь обработал каким-то экстрактом.       Шорох одежды — и бьет осознанием. Черт бы меня побрал!       Даже глаза распахнуть не успеваю — верещу во все горло и взмахиваю ногой, на слепую попадая пяткой по какой-то твердой поверхности. И почти взлетаю с простыней, когда этот объект издает человеческий, полный недовольства рык.       Господи-господи-господи!       — Тише ты! — горячее потное тело наваливается страшной тяжестью сверху, прибивая намертво, а огромные ручища с такой силой зажимают рот, что слышу щелчок собственной челюсти. И хруст суставов сквозь оглушающие удары крови в висках. — Тебе же… самому… легче будет!       Раскрываю глаза, первым делом замечая прикрытое окно, а после старую гадкую морду напротив. Сетка морщин, горящие глаза и растянутые в оскале губы, блестящие от слюны. Нашелся какой-то самый голодный, почуял и теперь жаждет бесчеловечно посягнуть на чужое. И не знаю, как я не поддаюсь ему — возможно, спасает лекарство, что вместо возбуждения чувствую лишь паническое желание убежать как можно дальше.       Легче мне будет тогда, когда уберу подальше высунувшийся похабный язык.       А потому ответно впиваюсь пальцами в лицо незнакомца — расцарапать, надавить на глазницы или челюсть, чтобы прикусил себя, хоть что-то, лишь бы выиграть время и дотянуться до своего спасения. Если он еще не забрал… Нет, спокойно блестит в темноте! Лихорадочно молюсь, чтобы не заметил нож на тумбе.       Только не смотри в сторону, сволочь, только не смотри.       — Да че ты рыпаешься?! — действительно, почему?! — Я тебе хочу…       Бью наотмашь по морде, и ладонь покрывается сотней горящих иголочек. Естественно, непокорность злит, а злость обращается в животную похоть, и со мной больше не церемонятся, отплачивая той же монетой.       Вспышка чудовищной боли — и сплевываю на подушку кровь. Чуть не выворачиваюсь наизнанку, когда чужой язык собирает с разбитых губ жидкость.       — Сам виноват.       Звон в ушах и плывущие картинки в глазах предательски отвлекают от расправы над одеждой. Теперь беспомощно извиваюсь под альфой в полном обнажении.       — Я тебе… помогу, — пока я не в силах раскрыть склеенные чужой слюной губы, он одной ручищей сковывает мои запястья над головой, а второй, судя по торопливым движениям внизу, пытается стянуть с себя штаны. — Сделаю своим. Будешь в безопасности, никто не тронет.       Ты сейчас трогаешь меня, паршивое существо!       Горячее и липкое скользит по внутренней стороне бедра, и это далеко не пальцы — те больно впиваются в тазовую кость, забираются под тело к ягодицам, чтобы не дергался. Не смотреть, Архонт, помоги, только не смотреть вниз, иначе умру, так и не достигнув цели. Сбросить руки, дотянуться, схватить…       Задыхаюсь в истерическом припадке, глотая слезы.       Но со всей озлобленностью бью лбом по носу альфы.       Если однажды мне улыбнулась удача, то это не значит, что хранители будут оберегать каждый день. Я и никто больше, только я помогу самому себе, заберу свою жизнь и, как бы страшно не звучало — господи, как же я не хочу! — отниму чужую. Потому что за существование приходится платить.       И никак иначе.       Не остановлю альфу мольбой и слезами. Исключительно ножом, что так легко разрезает плоть. И делаю я это вслепую, куда повезет.       Теплая жидкость стреляет в район груди, стекая вниз, и аромат феромонов сливается с едкой вонью каленого железа. Ладонь трясется, а сердце стучит у самого горла и нагоняет вязкий ком. Меня сейчас стошнит…       — Ты че… — осознание приходит не сразу. Незнакомец, наливаясь белизной, неуклюже опирается на руку, пытается приподняться, однако резко падает лицом мне на живот, размазывая кровь. И не мою — свою, что стремительно растягивается широкой дорожкой рядом с подмышечной областью. — Че ты сделал?..       Кажется, я задел артерию.       И не только. Что-то, уже зажившее, как я считал, повторно разрывается внутри меня.       А потому больше не контролирую свои действия. Следую за секундным инстинктом, что надо сделать именно так, словно на автомате — ударить у самого кадыка, повернуть и… задохнуться от прилетевших в рот капель. Сдерживать вопль судорожной тряской рук да жмуриться от тошнотворного запаха и липкости на лице.       Или просто потому, что боюсь. Взглянуть на искаженную рожу и залитую алой жижей кровать.       Страшные хрипы агонии стихают в районе солнечного сплетения. Рукоять ножа давит на кожу, будто призывая отлепить руки от лица и взглянуть на последствия. Вот, полюбуйся, ты ведь не лучше, такое же беспощадное зверье по сути, перерезал глотку и бровью не повел.       Но собственное тело бьется сильной дрожью. Не могу, просто не могу смотреть, дышать, существовать. Рыдать уже не в силах, в груди все сжимается и горит.       Что я сделал…       Кровь пузырится, мерзко хлюпает меж пальцев, когда осторожно касаюсь плеч подрагивающего незнакомца. Заглатываю очередную порцию слез.       — Нет… — чужая туша не поддается моим движениям, оставаясь тяжелым грузом сверху. Предпринимаю попытку выползти самостоятельно — тщетно. — Нет, нет, с-слезь же, Архонты, у-уйди, пожалуйста!       Захлебываюсь в истерике, что не слышу собственного крика. Только отвратительные звуки крови, шлепки ладоней и мольбу — хоть бы выбраться. Я не останусь гнить под трупом, не продержусь до утра к приходу Чжун Ли. Сойду с ума и умру следом.       А потому, надрывая связки и стирая кожу, с последними усилиями вырываю из заточения свою нижнюю часть тела. Падаю на пол, поскальзываясь на алой луже, задыхаюсь в кашле и на остатках сил отчаянно сдерживаю рвотный порыв.       — П-пожалуйста, пожалуйста…       Ногти царапают деревянные половицы, дрожащее тело буквально скользит вперед. Хватаюсь за ножку стола, как за единственное спасение, и пытаюсь приподняться. Но вместо поставленной задачи лишь опрокидываю на себя чашу с водой, что стояла на поверхности.       Внезапно и очень холодно, весь воздух вылетает из горящих легких. Тяжело и так страшно, не могу, разрушаюсь и ломаюсь по несколько раз. Все маски, все звания, вся храбрость — остаются только бесконечные слезы и едва слышимое «Прости».       Заглушаю себя руками, надеясь разорвать лицо. Прости, что не смог продержаться.       Прости, пожалуйста, что быстро сдался.