В царстве животных

            У всего есть конец. Даже у темноты, что наползала густым маревом буквально несколько секунд назад.       Солнце одолеет светом — бледной полосой контраста. Оставит лишь серый дым да человеческие тела на алых лужах…       Обломки мирной жизни, призраки ушедших. Их не видно, только слышно мучительным хором, и не в пространстве — в голове. Они сжимают мозг криками агонии, несуществующими образами выедают по кускам сознание. Мерзким, приторно-дьявольским смехом режут здравомыслие, бесконечно повторяя…

Спасибо, что не защитил.

      Но Адепту уже привычно. Закроет глаза и крепко стиснет зубы, даже за голову не схватится руками. Будет терпеть: короткую судорогу, мерзкую кровь из носа, издевательство собственного разума. И столько, сколько понадобится. Ведь это его контракт.       Успокоить души, закрыть глаза погибшим. Прикрыть наготу жертв звериных деяний.       Ответить на простой вопрос:       — Ты ведь что-то почувствовал в тот момент, верно?       Моракс. И все он знает, что аж раздражает. Ложь не терпит, видит насквозь. В деревне не появляется, нельзя, а потому расхаживает босыми ногами по кровавой земле исключительно иллюзией. Очередным призраком в глазах Адепта.       — Это не имеет значения.       Фигура Властелина Камня почти теряется в пепельном облаке — и растворилась, если бы не яркий блеск. Если бы не эти янтарные кончики волос и узоры божественного одеяния. Эти окаменевшие, почерневшие руки, что вспыхивают золотой росписью, да такой искусной, словно повторяющей каждый сложный виток артерий.       — Для меня — имеет. Все терзающее тебя — важно. Пугающее и оставляющее вопросы — интересует.       Камню неподвластны чувства. Существуешь с данным фактом, но из раза в раз мотаешь головой. Нет, глупец, ты опять забыл. Время идет, и все уже иначе. Гляди, как старается.       С какой невиданной лаской и любовью убаюкивает в «сон» невинных.       А что насчет тебя?       — Не может быть, что свет не коснулся кармы. Лишь маску разбил, но не перевернул все внутри. Нет, не верю.       Маска… А ведь действительно — не выдержала, раскололась на части от яркого света, обнажив забытое. Самое скрываемое — треклятую слабость, мелькнувшую именно в те секунды.       Оказывается, Сяо предрасположен и к другим эмоциям. Не только злобе да ненависти перечеркивать его лицо.       — Если и задел, то какой прок?       Однако не сейчас, когда его руки уже сжимаются до предупреждающего хруста, а глаза метают убийственные искры.       — Действительно, какой?       Все, не остановить. Не любит до огня в груди, когда Моракс смотрит вот так — пытливо, загадочно, с очередными идеями, которые, конечно же, никак не удастся проигнорировать. Подходит ближе, оставляя позади кровавые следы, и мучает, не отстает, мельтешит до боли в висках.       Словно договаривая: «Тебе помочь, Сяо? Или же соизволишь догадаться сам?»       — А может, ты сам поймешь, что мне это не нужно? — раздается уже вслух. Злобно, дрожащими губами и с капающей с носа кровью. Слишком явным противоречием.       — Тебе? Не нужно что? — Моракс хищно щурит глаза. — Заметь, я не озвучивал никаких вариантов.       Попался. Легко и виртуозно, как всегда, едва Гео Архонт решает привести в действие свою ловушку — начать разговор.       А Сяо в разговорах слишком слаб.       — В одном мы убедились точно, — оглашает Моракс, прикрывая чужие стеклянные глаза. Ему не мерзко от вида альфы, выжженного тем самым светом, ему не ненавистен факт вины. Ему больно. Настолько, что камень покрывается трещинами. — Осталось узнать другое.       Кладет руку на плечо Адепта и не оставляет выбора.       Будто убеждая: «Молчать с другими можешь, но только не со мной».       — Что же ты почувствовал в тот момент, Сяо?       Что же я почувствовал?..       Бесконечный страшный сон, у которого сюжет — целый спектр боли. Ноющая в стертых до крови пальцах, пульсирующая — волнами по всему лицу. Режущая — в сломанной душе. Под кожей, где чужие когти — глубоко и остро, почти у ребер, отчего воздуха становится так мало…       С болью невозможно дышать, двигаться, идти вперед. И кажется, что наступил конец…       — С возвращением, друг мой.       Однако вспыхивает совсем иное.       Свет. Необходимый, спасительный. Возродившийся воспоминанием. Знак того, что все закончилось.       Свет от призрачных огней смутно знакомого мне места. Тепло от улыбки Чжун Ли.       Мужчина сидит рядом и охраняет мой покой. Расслабленный, вновь с капелькой уюта. Расплывчат, правда, как иллюзия, но доверяю — улавливаю его прикосновения сквозь абсолютное ничего.       Ничего? И правда — все, что ниже плеч, будто перестало существовать. Ни рук, ни ног, ни упоминаний той ужасной боли. Страшно — а на месте ли они?       — Упустим момент, сколько времени ты был без сознания, — вещает мне туманный образ Чжун Ли. — Много сил и крови потерял. Лихорадило. Сестру звал. Увы, не доверяю твоей квартире в Ли Юэ, а потому пришлось уговаривать Хранителя Облаков, дабы скрыл на время в своей обители. Человеческое тело такое хрупкое… Еще немного — и не спасли бы.       А может, так бы было лучше? Погиб, оставив все как есть, ведь совершенно непригоден…       Слезы обжигают уголки глаз, и силуэт мужчины смазывается окончательно.       — И пусть, — с трудом размыкаю пересохшие губы. — Какой от меня толк? Сестру не спас. Не уберег детей. Все убеждаю себя в одном, а на деле не могу ничего сделать. Не успеваю. Медлителен. Бесполезен.       Скрытое бинтами тело — лишь частичка наказания. Затягивающиеся под лечебным эликсиром мерзостные рубцы да вспоротый когтями бок — меньшее, что я заслужил.       Лучше бы убил, разорвал, сожрал по кускам, не оставив и косточки. Меня, но не их.       Хочу закрыть лицо руками, да не могу даже на ладонь взглянуть, не то, что элементарно поднять. Не хочу, чтобы Чжун Ли снова видел меня таким.       Разбитым, немощным, жалким.       — Хочешь исказить мои слова, герой? Ведь вряд ли «бесполезный» способен на то, что мы увидели. Отогнать мрак, испепелить всю гниль. Сохранить жизни.       Что?..       — Они живы, Итэр, — и отбивает эхом, впитывает в сознание, чтобы я не сомневался. Чтобы поверил: нет, происходящее и услышанное не является больным воображением. — Живы. Все омеги, с которыми ты успел сбежать.       Я схожу с ума.       — Я же… Их крики… Я же собственными глазами… Нет, те Миллелиты. Тот самый, что напал на меня. Он был безумен, не контролировал себя. Его рот… его рот был полон крови. Они же их убили!       — Думаешь, он бы позволил?       Твердый ответ — и проносятся болезненные воспоминания.       Гадкое предупреждение беты, Печать Согласия в руке. Окровавленные губы альфы, неестественно растянутые почти до самых ушей, словно кто-то полоснул когтями по щекам, навечно отпечатав пустую улыбку в знак подчинения.       Но каждое клеймо будет стерто — и если не влиянием, так силой, остротой нефритового копья. Сяо мерещится в моей памяти именно той неописуемой злобой, под которой и погибла одержимая оболочка. Заразными кровавыми пигментами и треснувшей, а после отлетевшей с лица половиной маски, в один миг открывшей взгляд.       Полный неверия и страха…       Мое имя, застывшее хриплым шепотом. Его рука, боязливо касающаяся моей груди, почти небьющегося сердца.       Судорожное «Это невозможно».       — Миллелиты пали под воздействием кармы, и Охотнику пришлось их истребить, — тихо продолжает Чжун Ли. — Но одного же ты буквально сжег своим светом, очистив тело. Пострадавшие остались на месте. Дети вернулись к родителям в Гавань. Слыхал, те хотят искупить свои «грехи» и восстановить деревню, почтить, попросить прощения у предков… Ты сам убедишься в своих стараниях, когда я подниму тебя на ноги. Навестишь каждого. Если, разумеется, ты этого желаешь.       — Желаю, — выдыхаю сразу. — И навестить, и что-нибудь предпринять против Фатуи.       Чжун Ли не выглядит удивленным.       — Фатуи, значит.       — Охотник не мог почувствовать заранее, но там была бета с Печатью Согласия. После нее и озверели Миллелиты. Так подсказывает мое чутье. Возможно, именно Фатуи как-то задействованы в этом «всплеске» кармы против жителей деревни. Уж слишком много совпадений. Но вопрос: какого черта? Зачем им обращать альф в диких животных? С какой целью?!       Фатуи и пожар на склоне Уван. Фатуи и целое кровопролитие альф на дорогах Гавани. Маг Цицинов и очередные зверства под потерей контроля…       Если это действительно так, если каждая веточка, помеченная четырехсторонней звездой, тянется к сердцевине из возможной катастрофы, то я… В первую очередь — дождусь и сорву с тела проклятые бинты. А после приложу все усилия, дабы никакой представитель организации Снежной больше не прознал прелесть озверевших альф.       Почему-то уверен: как куклы, марионетки, протянешь ниточки, включишь инстинкты — и все, можно смело использовать в своих целях, пока не почувствует Охотник. Если, конечно, у них нет планов и на него.       — Ясно, — сухо комментирует Моракс. — Я обговорю это с ним.       Нет… Нет, пожалуйста, только не делай этого, не оставляй мне новую тайну. Признай, ты же что-то знаешь. Почему я не заслуживаю ответ хоть на один из бесконечных вопросов?         Боже, как меня гложет изнутри.       — С ним? С кем? С Чайльдом?!       И не смей усмехаться с этого, Моракс!       — Такое необычное человеческое чувство — ревность. Оно пока мне чуждо. И не знаю — к счастью, а может, к сожалению.       Что? Ревность?.. Он сейчас серьезно или издевается?!       — Человеческие чувства необычны, тут вы правы, — слова как лихорадочный поток. — Потому что ревность очень похожа на другое — на страх. Переживание. Я боюсь за вас, пусть вы и…       Физически не могу соединить «Вы» и «Архонт» даже в обители Адепта, в отсутствии лишних ушей. Словно рот связало подобием контракта.       И Чжун Ли снова над этим смеется:       — Вот оно как. Что ж, мне приятно это слышать. И к слову, я тоже боюсь за тебя, Итэр. Поэтому отвечаю — нет, не с Чайльдом.       …до тех пор, пока не понижает голос до некого рычания, обращая тягучую смолу в зловещую угрозу.       — Нечего ему знать. Ни о твоих предположениях, ни о случившемся с бетой. Про Охотника тем более — ни малейшего упоминания. Он играет на стороне, так и мы с радостью продолжим. Создай установку — это война, в которой будет один победитель, но лишь тот, что действует хитрой тактикой и прячет особый козырь.       — А на войне Гео Архонту не было равных… — завершаю мысль, вынужденный смириться.       Будучи в страхе от тона и взгляда Властелина Камня.       — Скажите, — решаюсь на новый вопрос исключительно тогда, когда Чжун Ли избавляется от суровой маски и возвращает улыбку. Снова безмятежен, аккуратно меняет повязку на моей руке. — Как… как Сяо?       Но честно, лучше бы я этого не делал и молчал остаток дня. Потому что секунда, как по щелчку — мужчина прерывает дело и вновь смотрит на меня так, будто это я обязан быть в полном незнании, но никак не Предвестник.       Невообразимо тяжелым золотом глаз, что хочется спрятаться в угол. Беспомощно закрыться руками.       — Уже лучше, — отвечает таинственно, четко по буквам. — Намного.       И как полагается — назло оставляя в моей голове целый ворох вопросов.       Намного? В каком смысле? Сяо был ранен?..

***

      Когда Гавань Ли Юэ все больше укутывается красными да оранжевыми мехами, бесчисленными огнями-фонарями, то на улицах начинает витать кусочек фразы:       Понедельник — наступила неделя Праздника.       Когда люди погружаются в восторженное оцепенение, не только разносят песни как по ветру, но и вручают друг другу странные алые талисманы, то я остаюсь единственным, кто недоумевающе задает вопрос:       А что происходит?       Чжун Ли, разумеется, отвечать мне не спешит — уже фирменным движением сцепляет руки за спиной и загадочно улыбается:       — Дождись четверга.       Обожаю, когда ты, Моракс, так делаешь.       Во вторник, едва боль в животе становится терпимой, я все же выбиваюсь из общей праздничной атмосферы. Сильно геройствовать не спешу, состояние не позволяет (относительно недавно покинул царство Хранителя), а потому по старинке, как полагается — занимаю место в телеге и в компании искателей приключений отправляюсь в путь.       Время в обители Адептов протекает иначе, поэтому в реальном мире, оказывается, прошло не так много дней. Группировка Цисин быстро оказала помощь пострадавшим и решила вопрос безопасности. Теперь в деревне Цинцэ существует отдельный пост Миллелитов, и не альф, как требуется контрактом.       Считается ли это дискриминацией? Может быть. Но скажу честно — именно для меня, омеги, беты в горчичной униформе выглядят надежнее. А вот другой вопрос — верное ли решение? Не уступят ли по силе в экстренной ситуации? Тут я ответить, увы, не могу.       Гань Юй, секретарь павильона Лунного моря, прикладывает руку к груди и кивает головой в знак приветствия, когда я присоединяюсь к ажиотажу в деревне.       А вот молодые омеги, мои отважные товарищи, мгновенно налетают со всех сторон. И на сей раз с радостными визгами.       — Путешественник, ты приехал!       — Вернулся!       Малышка Ло тоже искажает ту злополучную ночь — запрыгивает на руки и крепко обнимает за шею.       — Ты живой! Я так переживала!       Расколотое сердце безболезненно собирается обратно — будто и впрямь ничего не произошло.       Слова, улыбки, отсутствие мглы — смотри, Путешественник, уже все зажило, рубцы почти сошли, плохое обратилось в светлую память; ты успел, помог, не каждому, но изо всех сил, ломая себя снаружи и внутри. Ради шанса, которым мы пользуемся сейчас.       Гори, задыхайся эмоциями, и пусть щеки будут пощипывать от слез.       Архонты, не знаю, что бы я делал сейчас. Спасибо, что все так сложилось. Спасибо-спасибо-спасибо.       Но помни: рот начнет обжигать от неправильных слов.       Ведь благодарить, на самом деле, нужно не Архонтов.       — Итэр, — шепчет Ло, пряча за ладошкой слабую улыбку, точно готовясь раскрыть мне важный секрет. — Скажи, а тот Адепт с тобой приехал?       Глаза — кровавый закат, запах — неописуемая свежесть после настоящего шторма; руки на груди как разделительная стена, рычание — вечное предупреждение. Нельзя, опасно, взглянешь — пропадешь, и признаться открыто не могу. Но рискую в мыслях — как же давно я этого не слышал, не видел и не чувствовал…       Особенно не чувствовал — только призрачная горечь крови осталась на языке.       Маленькая Ло, если бы ты знала, насколько мне страшно. Ловить себя на упрямом «хочу» — хочу, на секунду, с разбега нырнуть в его аромат и вынырнуть. Задохнуться и медленно умереть, заполнив пустоту, образовавшуюся за последние дни.       Это невозможно и эгоистично.       Как настраивать себя против инстинктов, так и… действовать на этих же подсознательных чувствах.       Я просто делаю это — указываю пальцем на вершину горы, где мерещится желаемое, и Ло коротко вспыхивает от восторга, сумев разглядеть там силуэт.       Адепты никогда не оставят, верно? Будут рядом, пусть и на расстоянии, всегда удерживая в готовности оружие.       Сяо — черная тень вдалеке — мгновением смотрит на нас и скрывается в листве деревьев.       — И правда здесь, — тихо выдыхает девочка, только успев помахать ладошкой. — Почему он так быстро спрятался? Я ему не нравлюсь?       — Что ты. Я уверен, ты ему очень нравишься. Просто он… стесняется. Адепты редко видятся с людьми, вот и скромничает.       Ло, довольная моим ответом, мягко улыбается.       — Получается, он твой альфа?       А вот я давлюсь сгустком воздуха в горле.       — Что?..       О нет, только не это.       Ло невинно хлопает глазками и повторяет, будто выцарапывает в моем сознании. И, конечно, почти никак не закрепляет свое решение — просто факт, детская наблюдательность и любопытство.       Обрываю дурные мысли, но слишком поздно.       — Меньше знаешь — крепче спишь.       Все уже заворачивается в какие-то узлы, и от этого мне становится страшно вдвойне.       После таких громких слов я стараюсь отвлечься. На время становлюсь помощником Гань Юй: вопросы финансовых затрат на восстановление заполняют мою голову; метаюсь от человека к человеку, выслушиваю просьбы, оказываю помощь.       Уделяю особое внимание молодым омегам, у которых их собственная пролитая кровь обратилась ядом. И не словами поддержки — они сами просят меня молчать, — никак не слезами жалости, а крепкими объятиями, попытками передать всю оставшуюся силу, переплетая и сжимая пальцы.       Я продержусь, а им нужнее.       Но как же душит, изводит до дрожи в руках, когда они мне говорят: «Главное, чтобы не вылилось в беременность».       И все пройдет, улыбаются мертвыми, вымученными улыбками, и все забудется, уверяют обреченно, точно смирившись.       Но я не могу.       Почему? Почему я не способен забрать их боль? Вот же я — терзай, мучай, убивай, как судьбе угодно, заслужил! Меня, но не их. Они ни в чем не виноваты.       Пожалуйста, хватит…       Стараюсь до мозолей, капель крови на пальцах — собираю бумажные фонари, исполняя скромные желания. Заглушаю вой сердца, получая в ответ совсем немного — радость подростков и детей.       — Пусть бабушка увидит мой фонарь, — Ло старательно вырисовывает узоры: бабочки, глазурные лилии, птички-галочки и человечек с маской; широко улыбается своему творению, но все же не выдерживает, краснеет, поджимает губы — и по щеке скатывается слеза.       Целую девочку в макушку головы, прикрывая глаза.       Увидит. Конечно увидит, ведь твой фонарик станет самым ярким.       Покидая деревню Цинцэ, я устремляю взгляд на каменную вершину. Пусто, одиноко, и только ветер играется с листвой.       Сяо я больше не ощущал.

***

      И не ощущаю на следующий день.       Все возвращается на круги своя. К битвам не тянусь — Чжун Ли об этом просит, — поэтому принимаю заказы не от Катерины, а от Ночного рынка. Собираю материал, часами отдаюсь живописи: складываю фонари и вывожу красками узоры. А после мчусь по улицам, раздаю заказчикам, на минутку прислоняюсь к стене одного из домов — низ живота мучительно сводит — и продолжаю работу.       Нет времени думать о своем состоянии.       Жители Ли Юэ выстраиваются на пристани — вопят, смеются, кажется, даже решаются на ставки под крепкий алкоголь. Играют в какую-то настольную игру с фигурками и карточками, зовут присоединиться, но я отказываю.       Торговые стеллажи Ночного рынка начинают разделять специальными вывесками: фонари для простых желаний, фонари с особой росписью — процветание, достаток, семейное благополучие. Последние, к слову, продаются с успехом.       И привлекают внимание охранника Банка Северного королевства. Влад рассматривает фонарь со всех сторон, невесомо повторяет пальцем алые узоры, даже вынимает мешочек моры… но отступает в последний момент. Уходит, будто отмахнувшись от затеи.       Может, лучше отбросить страхи?       С наступлением четверга в руках прохожих вновь мелькают те самые амулеты. На площади Фэйюнь толпятся группы альф: громкие до жути, что-то весело обсуждают, созывают остальных. Омеги вторят им, но иначе — скромно стягиваются к террасе Юйцзин.       Лучшие наряды, лучшие украшения, и обязательно обилие красных цветов.       И все-таки, что происходит? Запуск Лунного фонаря только в воскресенье, а уже шумиха…       — Свадьба?! — вспыхиваю я, когда Чжун Ли — с уговорами! — решает поведать о новых замыслах жителей Ли Юэ.       Наворачиваю круги по квартире консультанта ритуального бюро, периодически поглядывая в окно. Сам мужчина сидит за туалетным столиком и со всей изящностью подводит глаза алыми стрелками.       — Видишь ли, Итэр, — закончив с макияжем, Чжун Ли переходит к прическе. Пропускает через гребень роскошные длинные локоны, позволяет теплому свету настольной лампы добавить последние золотистые штрихи. — Связывать себя и свою судьбу узами брака — сложное явление в нашем мире. Во-первых: нет острой нужды. Близость альф и омег достаточно обозначается метками, запахом. Они имеют право называть друг друга «мужем» и «женой» и без колец на пальцах.       Нервно тереблю пальцами перышко на резинке, а после расплетаю косу. Да, мне далеко до шевелюры Гео Архонта. Какая-то высохшая копна сена, честное слово. Запустил себя.       — Во-вторых: ритуал бракосочетания — настоящее испытание, и обязательно на глазах у всего народа. Это давняя традиция Тейвата, и изменить никто не может. А потому мало желающих, воистину смелых. Если альфа не пройдет проверку элементов на своей коже, отступит, упадет в бессилии — не видать ему омегу.       — И свадьбы не будет?..       — Не будет, а альфа погрязнет в вечном позоре.       Чжун Ли закрепляет часть волос некой палочкой с круглым лиловым элементом (отдаленно напоминает заколку самой Воли Небес), секундой любуется результатом и подзывает меня к зеркалу.       — Хираути, — объясняет мужчина, грациозно указывая на эту причудливую конструкцию. — Одолжил у одной хорошей знакомой из Инадзумы.       — Не удивлюсь, если у Электро Архонта.       Во взгляде Чжун Ли проскальзывают не просто хитрые искорки, а настоящие черти, и я раскрываю рот.       Удивил.       — Так вот, — мужчина начинает колдовать уже над моими волосами. Честно, не думаю, что их еще можно спасти — срываюсь на болезненное шипение, едва предпринимается попытка расчесать первый узелок. — Свадьбы в Ли Юэ проходят один раз в два-три года…       Чжун Ли вновь отключает меня от мира: рассказывает о изысках ритуала, о главной ее части — клятвах на крови; подмечает, что у каждого уголка Тейвата имеются свои ответы на второстепенные вопросы: какие наряды у альфы и омеги, какие амулеты выдаются в знак приглашения, какие цвета в приоритете.       На последний я отвечаю сам — красный. И мужчина легко дополняет — потому что в Ли Юэ значится символом любви и счастья.       — Я так понимаю, Чайльд с нами пойдет?       Поднимаю взгляд на зеркало — скривился так, будто лимон съел.       — К твоему сожалению, — усмехается Чжун Ли, завершая чудесную композицию в моих волосах. — И да, я тебе оставлю восстанавливающее масло для волос, оно на экстракте…       Мне требуется секунд пять для осознания:       — К моему?!       — А также настойку на основе стеклянного колокольчика. Действует успокаивающим эффектом. После возвращения ты стал раздражительным, нервным и дерганным. Мне это не нравится.       Ох, мистер Чжун Ли, знали бы вы, что мне не нравится…       Например, Тарталья, который встречает нас на торговой площади при параде: серебряный костюм заменил алым пиджаком и темными брюками, оставил нетронутыми лишь цепочку и маску Фатуи; другую же маску — фальшивую улыбку, наоборот, отбросил подальше. Сияет, на комплименты не скупается, ну просто очаровашка, пока не толкает меня бедром в сторону — клянусь, он это сделал! — и не встает рядом с Чжун Ли.       Это ты так объявляешь мне войну? Что ж, хорошо…       Продолжаю список: не нравится, как искоса поглядывает Чайльд, будто я назойливый балласт; не нравится резкий всплеск феромонов, от которого слегка рябит в глазах; не нравится, что боли не заглушаются лекарствами уже третий по счету день и сейчас мешают полноценно насладиться праздником.       Как по нервам — тянет куда-то вниз, скручивая мышцы бедер. Вроде терпимо, но в какой-то момент становится почти невозможно — приходится аж цепляться за локоть Чжун Ли.       И на автомате отвечать «все в порядке».       Со стороны наше трио выглядит отвратной «семейкой»: Тарталья — альфа, глава — с чрезмерной заботой ведет Чжун Ли под ручку; сам Чжун Ли, нежная омега, окидывает его взглядом почти настоящей любви; и я, их недовольное дитя с желанием умереть здесь и сейчас, плетусь рядом, чтобы не потеряться в толпе. Изумительно.       Но все это остается позади — недовольства, игры, мучительные испытания организма. В один миг мелодия всей Гавани перекрывает мысли и вызывает жар по телу, сжимает грудную клетку.

Свадьба в Ли Юэ — это ночь ритуала.

      Это собравшиеся альфы, что сливают голоса в один тяжелый, грозный хор; и вижу — Тарталья в стороне не остается, громко подпевает, подхватывая «боевой» настрой.       Это собравшиеся омеги, что наполняют песню каплей тайны, растянутыми низкими нотами; и наблюдаю — Чжун Ли почти беззвучно шевелит губами, не в силах сдержать улыбку.       Свадьба для Тейвата — это не чувство радости в честь зародившейся любви, как кажется на первый взгляд. Подобно схватке, почти с тенью настоящей угрозы; с поднятыми руками и призывным кличем, пугающе громко, и настолько, что вибрация разливается по коже.       Это вызов жениха и всего народа, брошенный «старейшине». Это силуэт самой Воли Небес Нин Гуан, принимающей условия.       Таковы они — корни пройденных диких времен. Невесту без боя не отдают.       Если любишь и решился — ну же, докажи. Покажи всю силу, поднимись к невесте с гордо поднятой головой да вскинь ладонь для клятвы. А согнешься, отступишь на малейший шаг — считай, надел на себя ярлык. Ведь непростительно: считаться сильнейшей особью и не завоевать свою любовь.       Какой же тогда альфа?       Я вновь сжимаю локоть Чжун Ли; сердце отдает бешеным ритмом у горла, а голова оказывается в болезненных тисках.       Ведь вот оно — совсем иное представление светлейшего праздника.       Не компания близких людей, а семерка обладателей Глаз Бога. Выстраиваются в ряд на лестнице, словно препятствием между женихом и невестой, да с такими суровыми лицами, что в ужасе кажется — точно начнут вершить правосудие.       Я узнаю лишь двоих в свете фонарей: Гань Юй и Нефритовое Равновесие Кэ Цин.       Не грандиозный пир, а подтверждение страшных мыслей. Открытый путь — настоящая ловушка. И увы, так заложено традицией. Жених не успеет сделать шаг — его пробьют силой первого элемента.       А после еще. И еще, и еще. Хлыстами, не жалея, без мыслей, прямо по спине, почти вызывая реакции на открытой коже. Под возбужденные крики поддержки и пугающие песни.       — Слабо, — коварная усмешка Чайльда теряется в этом оглушительном хаосе. — В Снежной женишков бьют что надо, до крови и волдырей. И все добираются до «приза». Правда, первую брачную ночь проводят в лихорадке, но после «компенсируют» с лихвой.       — Не боишься? — как и хитрый вопрос Чжун Ли, вызвавший неподдельный интерес. У Тартальи — в плане нездоровом, а у меня — со следами страха. Я помню — это лишь игра, бояться нечего, но порой Моракс так исполняет свою роль, что начинаю терять грань между истиной и ложью. И он будто слышит мои мысли, договаривая после паузы: — Когда найдешь своего партнера, разумеется.       Только вот Чайльду это жутко нравится — забыться в масках соблазнительного обмана. Более того — это вся его жизнь. А потому отвечает сразу, предельно жарко:       — Не боюсь.       И самое главное — уже по-настоящему.       Неким вызовом: соглашайся стать моим — и докажу, что заслужил.       Как альфа, ради которого взревела вся Гавань Ли Юэ. И почти без крови — лишь жгучие алые полосы, запекшиеся под конец хлыстом из пиро элемента.       Целый знак на обнаженной спине — и «старейшина» вручает свое долгожданное одобрение. Но не невестой, скрытой алой вуалью от чужих голодных глаз, а глубоким разрезом для клятвы.       Нин Гуан рассекает янтарным ножом ладонь альфы, не жалеет и омегу — оставляет целый кровавый ручей. Сцепляет их руки с влажным всплеском и переводит взгляд на небо.       Чтобы со всей душой взмолиться песней. До покраснения на коже, до вздувшихся жил на шее, почти до слез, пропитывая собравшихся энергией. Так, дабы наверняка услышал сам Властелин Камня.       Если бы остался жив, разумеется.       Но как же иронично — все он слышит. Куда денется от своего народа?       Союз скреплен. И все, исходя уже из привычных мне «традиций», словно покрывается туманом. Первые ноты новой песни, просочившийся аромат напитков. Следом звонкий смех и улюлюканье. Не выпить за счастье молодых — почти что грех, а не принять участие в ритуальных танцах на террасах — считай, накликать негодование Адептов.       Становится смешно: я и не присоединяюсь к танцам (увы, не знаю всех тонкостей движений, да и с болью в животе особо ничего не хочется), и ощущаю на плечах всю тяжесть недовольства одного Адепта.       — У людей есть свое поверье: кто разделит танец молодых в ночь союза, тот привлечет благополучие в личной жизни.       Стою один — в окружении мучительных ароматов, духоты и фонарей, — пока не улавливаю рядом голос. И увы, не тот, какой я… ожидал?       Гань Юй все так же приветствует милой улыбкой. Устремляет задумчивый взгляд вперед, будто вместе со мной выискивая определенную личность в толпе, и продолжает неоднозначное, почти неясное в громкой музыке:       — Адепты принимают слова смертных, но заканчивают несколько иначе. Они говорят так: с кем танец ритуальный завершишь, с кем окажешься рука об руку в момент последней ноты, тот… и будет значиться судьбой.       Судьбой, говоришь?       В горле становится сухо, а вот на душе — слишком липко и холодно. Невозможно объяснить порыв: хочется резко отвернуться, смахнуть пот с лица, закрыться в мыслях, а лучше всего уйти, забыть и больше не вспоминать.       Но я бессилен. Перед словами Гань Юй, перед резким противоречием и вопросом. А точно ли игра?       Ведь невозможно так плескаться в собственной лжи. Жадно пожирать глазами и осторожно, как бы на пробу, прикасаться к телу. Но самое главное — знать изначально, чем все завершится. Вряд ли Архонт нерушимых контрактов надумает что-то поменять.       Нет, он не смеет изменять традициям. А потому и завершает танец с Чайльдом: рука к руке, глаза в глаза, с этими пугающими улыбками, чей скрытый смысл навсегда останется для меня секретом.       Так, будто это самый правильный контракт — обозначить своей судьбой жалкого смертного, у которого жизнь по суровой правде — короткий миг.       Почему он это делает? Неужели это и есть «развлечение» божественных существ? Или же сама природа, приписывающая животный инстинкт всем без исключений?       Я теряюсь. И честно, больше не хочу об этом думать. Кто я такой, чтобы влезать в дела Архонта?       Но кем я останусь, если не помогу своему другу?       — А есть поверье для тех, кто не танцует? — говорю первое, что приходит на ум, лишь бы отвлечься, перевести тему.       — Ох, все просто, — и Гань Юй принимает немую просьбу, поддерживая разговор. И старательно игнорируя мое покрасневшее, вспотевшее лицо. Правда, спасибо ей за это. — Никто не приглашает, да и сам желания не проявляешь — значит, судьбы твоей здесь нет.       Кэ Цин, задумчиво отпивая из бокала, не пополняет число танцоров — и ей это не нужно.       Надя, прижимая к груди некую бумажку, остается в стороне от праздника — и не по причине полного незнания традиций Ли Юэ.       Я не присоединяюсь к общему веселью, не ищу партнера, с которым можно разучить этот необычный танец — и скорее не потому, что чертова боль берет вверх, сковывая тело.       А потому, что сотни мелькающих глаз не имеют ничего общего с дьявольским золотом…       Не вслух, исключительно в мыслях, тихо, даже со страхом к самому себе — я действительно ищу средь людей обладателя манящей крови.       И напрасно. А что следовало ожидать?       Только то, что захочу я или нет, начну держаться на цепи да с пеной у рта доказывать обратное, но все равно буду считаться слабейшей особью. Жалкой изголодавшейся омегой.       Не только Чжун Ли положено издеваться, верно? Причинять страдания самому себе — что может быть лучше?       Строить маски: я рад, что вы хорошо провели время; вы так красиво смотрелись в танце; мистер Чжун Ли, вы буквально сияете; Тарталья, прекрати, наконец, так смотреть, ты похож на дикаря.       Терпеть боль: нет, что вы, мистер Чжун Ли, все хорошо, я просто немного устал; да, конечно, я скоро пойду домой.       И находиться в каком-то страшном аффекте: сознание как воздушное марево, проведешь рукой — все исчезнет; не кровь под кожей, а бурлящая лава; не чувства, а оголенные нервы.       Не беседа под светом фонарей и чарующим видом на весь Ли Юэ, не очередной рассказ Чжун Ли о таинствах свадебного ритуала. Ничего из того, что происходит на самом деле.       Исключительно страх, пробудившийся в одно мгновение.       И самая, черт побери, настоящая ладонь Тартальи на моем бедре.       — Не смей трогать меня, животное!       Все разбивается: боль, иллюзия, игры. Никто не замечает, что происходит нечто странное, никто даже не слышит моего истеричного крика из-за песен да танцев. Толпа позади — просто смазанный фон.       А вот обеспокоенное лицо Чжун Ли — четкий силуэт перед глазами.       — Итэр, тише, — мужчина мгновенно обхватывает меня за пылающие щеки и заставляет перевести внимание на себя. — Смотри на меня. Тише, дыши глубже.       — Он лапал меня! — но ни одна успокаивающая фраза не действует. Меня как пронзает лихорадкой: трясет, выжигает жаром и холодом, отнимает контроль над действиями и словами. — Клянусь! Его поганая рука была у меня на бедре!       Я верю тому, что почувствовал и увидел. Но почему же… Чжун Ли так смотрит на меня?       Он сомневается?..       — Приношу извинения, Чайльд, — словно второпях бросает Чжун Ли, не позволяя мне осознать сказанное, возмутиться. — Разойтись нам придется раньше. И не держи обиду.       Чего?! Да что ты такое говоришь?!       Как одичавший зверь в крепкой хватке. Только разомкнуть руки Чжун Ли — вырвусь на свободу и растерзаю альфу голыми руками, и плевать мне сейчас, что омега.       Плевать, что они оба смотрят на меня… как на настоящего безумца.       Чайльд не в силах выдавить и слово — хмурится, не понимает, подобно невинной овечке задает немой вопрос.       — Ничего страшного, — а после, будто виновен именно я, выражает мне самое настоящее сочувствие. Но лишь на секунду — лицо возвращает холодную маску и привычный мертвый взгляд.       Что? Почему?..       — Спасибо за вечер, — звучит напоследок, на что Чжун Ли успевает ответить «взаимно». — И товарищ… береги себя.       Какого дьявола мне не верят?

***

      Поверить в то, что лишь почудилось?       Боже, как же это мерзко.       Потерять себя. Куда не взглянешь — везде одно лицо, открытое, скрытое, стертое маревом дурного состояния. Будто в окружении зеркал, да только отражение — совсем не мое.       Заблудиться во сне. В нездоровом предвкушении, в призрачных ощущениях. Четко следуя сюжету: постель — чужие руки — иллюзия рисунка на коже — прикосновение. И резкое пробуждение в ледяном поту.       И стать зверьем. До такой степени, что приходится заглушать подушкой болезненные стоны, одеяло стискивать кулаками, простыни закусывать зубами. Ворочаться, постоянно вскакивать за стаканом воды, прочищать горло, кричать в себя.       Не-вы-но-си-мо.       — Тактильный голод, спровоцировавший галлюцинацию, — объяснил мне Чжун Ли в ту ночь. — Чайльд физически не смог бы к тебе… прикоснуться. Весь праздник он находился рядом со мной, в противоположной стороне. Ты и сам его избегал. Это была игра воображения, Итэр. Очень подлая игра.       Я не хотел на него смотреть. Я просто спрятался под одеялом, наивно предполагая, что это поможет избавиться от всех проблем.       — Порой даже лекарства не в силах остановить, — но не помогло: Моракс все говорил да говорил, назло не уходил, боялся оставить меня в одиночестве. — Увы, Итэр, это последствия. Ты подавил свой первый период, не разделил его с партнером, часто находился в окружении одного феромона, а потому…       — Пожалуйста, хватит.       — Я хочу тебя предупредить. А еще лучше — напомнить. Правило. Ты это знал.       — Нет у меня привыкания!       Кричу одно — неконтролируемо, эмоционально, уже в лицо, а не из-под одеяла. Однако трясет меня от другого. От осознания — обманываю, боже, вру не моргая, и так глупо, что Моракс лишь прикрывает глаза.       — Созревание. Расцвет сил. Запах альфы, с которым ты часто проводил время — да не простой, не человек, куда опаснее, сильнее иммунитета. Все это не оставит выбора. Ты сам, Итэр, не оставишь себе выбора и окончательно закроешься в ловушке. Потеряешь рассудок от ощущений. Забудешь то, чем сейчас горишь.       Нет, не я. Это Тейват мне не оставит выбора.       — Единственное решение — тебе нужен альфа. Но кому ты отдашь свое доверие — уже не мне решать и говорить. Думай, Итэр. И не совершай ошибку.       А сколько ошибок я уже совершил на больную голову?       Не знаю, правда, понятия не имею, как еще не ломается удерживающий меня скелет. С какими усилиями я принимаю поручения Катерины и всю пятницу отдаюсь тяжелой работе, будто это послужит мне спасением. Поможет заглушить себя и назойливое «хочу».       Заказы, просьбы жителей, фонари в исколотых руках; под вечер мчусь в деревню Цинцэ и проверяю обстановку вместе с Гань Юй, уделяю время омегам и попутно отвлекаю от вопросов по типу «Почему же я так болезненно выгляжу».       Однако, когда Ло спрашивает про Адепта, я не нахожу ответа. Под ребрами наливается свинец.       А когда проезжаю мимо постоялого двора, этот самый свинец будто вспыхивает горечью на языке, вяжет рот с примесью цветов и чего-то необъяснимого, пикантного, до дрожи в пальцах возбуждающего…       Последнее почти сходит на нет во время короткой остановки близ Гавани — охлаждаю водой то, что по факту уже сгорело. Кожа щек, шея, подбираюсь к ключицам, оставив в стороне шарф. Бездумно натираю пальцами до покраснения, царапаю до болезненных вспышек, но так и не стираю, не могу, не получается.       Иллюзии прикосновений отказываются подчиняться моим действиям.       Хуже того — они окончательно захватывают меня в свои тиски с наступлением субботы.       И это даже не опасный период, еще есть время. Однако почему все так резко оборвалось в мучительное истязание?       Прыжок в бездну без размышлений. Сначала геройствуешь, мне не страшно, я преодолею тьму, а после захлебываешься в ней, путаешься как в липкой паутине. Чувствуешь — тянет кожу, растягивает мышцы, высасывает душу, и остается ровно…       ни-че-го.       Только приглушенный вой в ладонь и сжатое между ног одеяло.

***

      Стремительным порывом отлепляю лицо от подушки, прогоняя дурное сновидение. Смахиваю с лица мокрую челку, окидываю беспокойным взглядом собственную спальню. Нет, мне это точно не почудилось. Вряд ли я что-то упущу, когда неделю страдаю от чуткого, плохого сна.       Усвоенный урок — нож на тумбе — остается нетронутым. И не успеваю подумать: пропал инстинкт самосохранения или же мое сознание соизволило подкинуть отрывки истинной реальности, а не выдуманной?       Боже, да пусть на меня обрушится кара Гео Архонта, если это неправда…       Подскакиваю с кровати и метаюсь по спальне, стараясь в прямом смысле вынюхать появившийся очаг. То, что в сию же секунду отражается иголочками на кончиках пальцев, прорастает изнутри удушающими лепестками и оседает на сознание протяжным звенящим шумом.       Все еще одичавшее животное, слишком жалкое со стороны. Зверек, едва не виляющий хвостиком, ведь так изголодался…       По крови, смазанной дождем.       По напряжению, ласкающему пучки нервов.       По взгляду — слишком притягательному, слишком дьявольскому, слишком опасному, просто слишком, как весь он сам.       Ты же здесь, взаправду. Где-то рядом. Пожалуйста, убереги от мыслей, что не схожу с ума…       Такой, что потребуется лишь один призрачный образ, несуществующее отражение в зеркале, дабы пересохли губы, больно свело кисти рук, а по виску скользнула капля пота.       Чтобы природный «паразит» застыл в легких вдохом и сгорел на выдохе, обугливая ткани, внутренности и с трудом выстроенную защиту.       Его имя, режущее мой язык уже неизвестно сколько дней.       Теперь практически обнажен. Не телом — душой, и от этого еще страшнее. Почти выводит на нездоровую дрожь, стоит мне обернуться, будучи на ощущении чужого присутствия.       — Сяо.       Вот он — сделай пару шагов, преодолей расстояние, протяни руку и утоли тактильный голод, проверь, не очередная игра воображения. Хотя, были ли они такими, как сейчас? Создавали ли они такой зрительный контакт, от которого мгновенно леденела кровь и стучало в горле сердце?       Нет. Демоны, развращающие мое сознание, всегда смотрели голодными волками, заставляли низ живота отзываться сладостным спазмом. Но он, главарь моего кошмара, самый настоящий, реальный, сейчас смотрит совсем иначе…       Исподлобья, метая искры. С тяжелым дыханием, больше напоминающим тихое рычание.       Сяо смотрит на меня как на врага.       — Доигрались.       И одной своей фразой убивает окончательно.       А знаете что?.. Да пошло все к черту!       Я сделаю это, и никто меня не остановит. Дико и до ужаса эгоистично, но я так хочу.       Броситься к Адепту. Прижаться к сильному телу да в болезненно-нестерпимом припадке позволить себе вольность. Припасть губами к его груди, почти сглатывать долгожданный феромон. Заскользить ладонями по спине и наконец-то проникнуть пальцами в соблазнительный вырез, вернуться к плечам, рукам — и сильно, до алых пятен, как во снах, еще-еще-еще, обязательно повторяя узор татуировки.       Мое спасение…       Мой — начиная напряженными мускулами и завершая ароматом дождя с нотками цинсинь. До дурмана жаркий, нет, правда, нечеловечески горячий, будто под лихорадкой, и такой, такой… Что голова плавится от запретной близости.       А жалкий стон теряется в шорохе его одежды.       Боюсь опомниться… нет, мне плевать, я умру, распластаюсь перед его ногами, если не распробую еще немного. Если не сделаю так — встану на носочки и кончиком носа проведу линию на его щеке, беспомощно ткнусь в изгиб его шеи и почти заполучу необходимую дозу касанием языка. Заставлю его сорваться на тяжелый, непростительный для Адепта вздох, от которого мгновенно пробежит огонек по затылку.       Нет, я четко понимаю — мне мало. Мне до ужаса мало того, что я сейчас вытворяю.       И другое: за все эти тягучие, безжалостные минуты Сяо так и не прикоснулся ко мне в ответ…       — Остановись.       Крепкая хватка на плечах — и наступает триумф моего позора. Адепт буквально отрывает от себя, встряхивает против наваждения с такой силой, что едва не воплощаю в реальность мысль — упасть к его ногам.       — Не смей.       Лишь однажды я видел Сяо таким — почти бьющимся в агонии от сдерживаемого животного инстинкта. Как в кандалах, на невидимой цепи, только вот слишком хрупкой в сравнении с настоящей силой. Отпустит контроль — разорвет в два счета.       Не один я боролся все эти дни?..       — Мы не должны были допустить. Я не должен был.       — Сяо.       — Это запрещено!       Раздраженность, рваные движения, выедающая изнутри ярость от осознания, все, как предупреждал Чжун Ли — симптомы необратимого конца.       — Сяо, мы, — язык заплетается от впитываемого феромона, и слова больше не имеют ни капли адекватности, — мы что-нибудь придумаем.       Хочется смеяться про себя, пьяно, безудержно, глупо — а зачем решать? Все провалилось в бездну, наверно, еще с первой встречей, когда ты услышал мою мольбу. Альфа, омега, связь между ними… Это ведь неизбежно.       Сам Адепт как воплощение тьмы в моих глазах — нефритовое очертание в ночных красках. И такой красивый, опять же, нечеловечески, невероятно, что не в силах прийти в себя. Что же я делаю? Безотрывно наблюдаю за блеском ярких глаз и движением губ…       Непривычно разговорчивый: объясняет, пытается достучаться до меня; усаживает на кровать и не позволяет откинуться назад, на спину; сам опускается рядом на корточки, предельно близко, и мои колени упираются ему в грудь.       — Итэр.       Сяо перехватывает мои ладони, удерживает напротив, тем самым запрещая аппетиту разгуляться.       — Итэр, послушай же.       Почти терпеливо ждет, когда я сфокусирую взгляд.       — Дальше — хуже. Аромат захватывает разум. И когда наступит период, ты не сможешь скрыться. Я сделаю все, чтобы найти тебя. Сделать своим. Буду действовать исключительно на звериных повадках.       Звериные повадки? Почему звучит так отвратно?       — Смотри на меня, — но я не успеваю соображать — твердый приказ словно пощечина, и мне ничего не остается, кроме как повиноваться. — Единственное решение — ты уедешь из Ли Юэ. Проделаешь все то, что обычно делают смертные, когда ситуация на грани.       И почему эта фраза кажется знакомой?..       — А еще лучше — найдешь альфу, с которым заключишь связь. Впитаешь его запах. Выбросишь чужака из головы. Станешь для меня неинтересной особью.       А вот теперь как опрокидывают ледяную воду — резко и с мерзостным привкусом осознания.       Черт побери, что я сейчас делал?!       — Нет, — Сяо отпускает мои руки, завидев осознанный страх — знак того, что вернул превосходство над собственным телом. Над дрожащей, слабой оболочкой, в которой застывают и слова, и весь воздух. — Я не уеду из Ли Юэ, пока не выполню то, что пообещал. И искать себе альфу я тоже не намерен.       — Итэр…       — Это не выход! — перебиваю. — Сделай установку: как ты не имеешь права заводить партнера, так и я. Мы почти потеряли рассудок из-за долгой «разлуки»? Значит, пока что, будем держаться вместе. С лекарствами разберусь. Хоть свихнусь уже от передоза, но не от телесного голодания.       Сяо прикрывает глаза и переводит дыхание. Возможно, даже мысленно считает до десяти.       — Я прибыл сюда найти сестру, а не познавать прелести жизни омеги да развлекаться с кобелями.       Да неужели?! Молодец, Итэр, что вспоминаешь об этом только сейчас!       — Это ничем хорошим не закончится, — ставит последнюю точку Адепт.       — Но сделаем все, чтобы это исправить, — однако я, как всегда, вплетаю дополнительные знаки. — Я не хочу, чтобы Тейват удерживал меня. Как и ты — чтобы какой-то смертный мешался под рукой. Но, Сяо… Именно — я смертный, пусть из другого мира, поддался феромону. А ты? Почему проявил слабость? У кого железный иммунитет — так у Адептов вне сомнений.       Желваки играют на скулах, зрачки-иголочки нервно подрагивают. Руки, медленно опустившиеся по обе стороны от меня, гневно сжимают простыни.       — Хотел бы я это знать.       Вот и весь ответ. Вот и весь исход, если вовремя не предотвратить. Если вовремя не заткнуть своего внутреннего зверя, что изнывает по такому человеческому, простому…       Нет. Нельзя. Исключено.       Но чертов взгляд вне воли отражает просьбу.       Не могу ничего с собой поделать — сводит, ломает, удерживает в хватке. Нашептывает почти реальным голосом — так близко, ну же, просто прикоснись, и будет легче.       А надумаешь разорвать мгновение — задохнешься от нехватки.       Я не прошу Сяо. Я не в силах выдавить «пожалуйста», ведь будет хуже.       Но просто останься на минуту. Еще на одну минуту, без лишних слов — и мне хватит, чтобы перекрыть ту накопившуюся тоску…       Сяо не уходит. Выжигает душу этим невыносимым взглядом, разрезает тишину тяжелым дыханием, заставляет меня засомневаться дуновением дождя и едва ощутимой крови.       Приподнимается, оказывается близ лица.       Оставляет на губах невысказанную тайну и с наступлением минуты исчезает в нефритовом хлопке.