В царстве животных

      Прикрываю глаза, без особых усилий воссоздавая его образ в голове.       Он бы сидел напротив, сцепив руки в замок, и поддерживал бы зрительный контакт немигающим взглядом. Весь он сам — застывший безэмоциональный портрет, и понять что-то довольно трудно, если не приглядываться к мелким деталям.       Секундное удивление. Приподнятый уголок губ, словно подтверждающий факт.       Да, Итэр, твои дела крайне плохи.       — Лекарство, которое поможет тебе избавиться от зависимости? Еще и от феромона божественного существа? — Альбедо несомненно покачал бы головой, а после задумчиво размял пальцы. — Создать то, что люди Тейвата жаждут столько веков — решение главной проблемы. Ты говоришь: я гениален. Но, Итэр, всему есть предел. Я могу помочь легко пережить период, притупить аромат, однако убить твое природное естество — нет.       Я осознаю это лишь тогда, когда спадает опьяняющее марево, а мысли складываются по нужным местам. И честно — стыдно. Хочется буквально ударить себя по лицу, ведь что я требую на самом деле?       — Невозможное, — он бы идеально дополнил мой внутренний голос. — А если и попытаюсь — что меня ждет? Гнев богов за то, что нарушаю «порядок разделений». Увы, уже существует история, когда люди решились на подобный шаг, и она не заканчивается хорошей концовкой. А повторить — слишком рискованно, бессмысленно. Прости.       — Нет, не смей извиняться. Я виноват, что допустил это, а теперь хватаюсь за любую помощь.       — Не допустил, а принял закон нашего мира, — алхимик обязательно бы поправил. — Рано или поздно, в Ли Юэ или где-нибудь в пекле Натлана, ты бы поддался искушению. Либо же потерял рассудок от постоянных лекарств, отказов в партнере.       — Тогда почему… почему ты не сходишь с ума, свободная омега?       Скользнувшие по шее пальцы, точно по рисунку золотой звезды, стали бы напоминанием запретной тайны.       — Если я не показываю — не значит, что меня не одолевает голод.       А опустошенный взгляд — знаком моего неконтролируемого рвения добыть ответы на все вопросы здесь и сейчас.       Но позже, твердит абсолютно каждый, еще не время, Итэр.       А когда оно наступит? Сколько еще меня будут держать за глупца?       — Вернешься — все расскажу, ничто не утаю.       — Это шантаж или жалость ко мне?       — Это мое давнее желание. И капля… тоски.       После откровения Альбедо хочется улыбаться.       — Так что, Итэр, Адепт прав. Только вступив в связь с человеком-альфой, впитав феромон, ты сможешь отвязать его от себя. Как и в ответ позабыть о нем. Это лучший исход, раз отношения с высшим Адептом — табу. Обрести любовь, твердое плечо рядом и возможного напарника в приключениях. Не выть зверем, не сходить с ума под бешеными дозами…       Прямо как сейчас. Впиваясь пальцами в волосы, царапая кожу головы, срываясь на болезненный стон. Словно в бреду перебирая слова — слишком-слишком-слишком, настолько, что готов растерзать себе горло.       Альбедо рядом нет — его голос не действует успокаивающим средством, его прикосновения не отгоняют тревогу. Обычная пустота, отнимающая здравомыслие быстрее, чем одержимость к альфе.       А так хочется… Спрятаться в белизне Драконьего хребта, окоченеть вместе с ненужными чувствами в лютом морозе. Беспомощно обнять алхимика и почти слезно признаться — слабак. Какой же я слабак.       Но вместо этого склоняюсь к письменному столу, сжимаю в руках его ответное письмо, которое завершается искренним «Мне очень жаль, что так получается».       «И прости, пожалуйста, что оказался бессильным в данной ситуации».

***

      Праздник морских фонарей настолько прожег меня изнутри вспышками золотистого и алого, что когда он стучится в окна моей комнаты шумом с площади Фэйюнь — особой радости я уже не чувствую.       Просто понимаю какой-то частичкой: Чжун Ли не откажет фирменному очарованию Чайльда, вновь позволив ему носиться вокруг влюбленным песиком. У Цисин — четкий контроль и отсутствие свободного времени, у Сян Лин — грандиозное застолье после запуска фонаря, а у Син Цю с Чун Юнем, как гласит закон жанра — таинственное исчезновение под ночь.       И все. Никаких вариантов более. Хотя, разве что медленная смерть в одиночестве да автоматическое согласие на давнее предложение госпожи Ху Тао.       Вот тебе и праздник.       Будь Люмин рядом, мы бы обязательно разделили вместе это волшебное мгновение.       А Сяо… он в большей степени не переваривает столпотворения, нежели представляет опасность.       Что ж, быть одному мне не впервой.       Гавань все пестрит красками: точечная роспись над головой — бесчисленные фонарики средь воздушных террас-переходов; диск «солнца» на пристани — сцена для лучшего вида. Лунный фонарь, силуэт мистического зверя, очерчивается огнем рассвета.       И будто предупреждает, что день обещает трудности.       Последние приготовления рассеивают тревогу: проносятся зеленые фигурки искателей приключений, им вдогонку — выкрики-поручения организаторов. На пристани уже толпятся люди, а торговцы, казалось бы, Ночного рынка буквально вступают в ожесточенную борьбу — с десяти утра созывают покупателей.       И нет, не только фонари на прилавках, записки-пожелания или памятные сувениры. Все, что можно вообразить и продать — а почему бы и нет, как говорится, пока держится спрос?       — Это какое-то безумие, — Гань Юй пытается сохранить улыбку, однако ее взгляд настойчиво отражает вопрос: смеяться или плакать от такого количества представителей Фатуи?       Я нахожу секретаря Лунного моря в разгар обеденного перерыва, у прилавка единственного торговца из Снежной, в кипящей точке фигур из теплых одежд. Чересчур возбужденные, громкие, аж уши закладывает — и не поймешь с первых секунд, чему так люди радуются. Пока не услышишь простое «Еще, побольше, чего как не родные!».       Вот оно что — оказывается, в Праздник морских фонарей Иванович и его помощница Маруся (жена или сестра, не знаю, кем приходится торговцу) решили сделать выручку на традиционных блюдах Снежной. И очень вовремя — контракт с Цисин в силе, а значит, налетят земляки.       Щедрые и очень голодные…       — Нашли чем отвлечь? — говорю я в шутку. Но, на всякий случай, шепотом, дабы уловила одна Гань Юй, ведь недовольство Фатуи — штрих, который, желательно, оставить бы подальше, в стороне.       Голос Тартальи звучит в голове: они обеспечивают защиту от возможных «невменяемых» альф на протяжении всего праздника, а вот Миллелиты как лицо Цисин — защиту от них самих, приверженцев жестких методов.       Получается какая-то непонятная цепочка. Но если подумать: смысл войны Цисин и Фатуи, когда приоритет контракта — охрана жителей Ли Юэ? Главное — народ, а уж после всякие «мелочи»…       — Если бы не господин Иванович, они бы и дальше, — Гань Юй совершает короткую паузу, подбирая подходящее слово, — «смущали» организаторов праздника.       Смущали? Что я успел пропустить?       — Итэр, я могу попросить об одной услуге? Как почетного рыцаря, правда, Мондштадта, но…       — Можешь, — и что за дурная у меня привычка перебивать? Все-таки нахватался от Адепта? Что ж, чудно.       Кажется, мой поступок никак не оскорбляет Гань Юй. Наоборот, она благодарит движением головы и вновь делает так, что внутри зарождается теплый огонек — дарит одну из мягких улыбок. Ох, беспощадная цилинь — очарует сумерками глаз и даже шанса не оставит для отказа.       — Понаблюдай за нашими… коллегами. Меня к себе они не подпустят, знают как секретаря Цисин, а вот тебе, случайному «товарищу», может, что-то да расскажут. Либо сам услышишь, якобы случайно, разумеется. И не жалей на себя — пообедай. Пир состоится только после запуска фонаря.       Милая Гань Юй, какой пир завлечет меня, когда появляется возможность подластиться к Фатуи?       Поручение, за которое возьмусь с превеликим удовольствием.       Не постесняюсь занять очередь средь черно-красных масок, влиться в дурман смешанных ароматов и навострить уши. Подняться на носочки и выглянуть из-за плеча ближайшего альфы, рассмотреть на прилавке, что же мне предстоит отведать для вида. И честно, увиденное поражает: румяные лепешки, какие-то нанизанные на ниточки «колечки» и странные изделия с рисунками из глазури.       Вот и оценю кухню Снежной без Чайльда.       — С яйцом и луком? — создается впечатление, что еще немного — у покупателя треснет лицо от счастья, а руки не выдержат тряски да выронят выпечку.       — Да, милок, — смеется Маруся. — Еще один пирожок?       — Давай с капустой.       Нарушение кодекса Фатуи под маской и целый мешочек моры взамен на крохотный отголосок прежней жизни…       Ладно, так и быть, признаюсь — со стороны это выглядит весьма печально.       Казалось бы, просто еда, мимолетное наслаждение, энергия на ближайшие часы. Но каким же приятным воспоминанием осядет на язык.       Наверно, будь у меня возможность, вот просто — выставить все имеющееся ради кусочка дома и тепла сестры, то я бы…       — Не стесняйся, дорогуша, выбирай, чего желаешь.       Нет, я бы сделал это без лишних мыслей и на одном дыхании.       Возвращаюсь в реальность, устремляя взгляд на женщину. Русая коса — широкая, густая, тяжелый груз на плече; сарафан на маленькой фигурке — пышное красное облако с золотыми разводами. Маруся совсем не похожа на своих земляков: лицо ее румяное, живое, в глазах — блеск домашнего очага.       Показывает, объясняет — пирожки с начинкой, баранки, пряники. На последнее указывает уже и Иванович — отхлебывает из металлической кружки и говорит, что по традиции «десерт» всегда подается с чаем.       Однако Маруся советует мне пирожок с мясом, ведь как же так, лишь кожа да кости.       Хорошо, я проиграл — мой рот вяжет от слюны. Пирожки так пирожки.       И Архонты, не зря — это настолько вкусно, что чуть не забываю, зачем пришел.       Долгие «прогулки» в чудеснейшем спектре различных запашков заканчиваются неоднозначным результатом. Вроде ничего дельного — сплетни, шутки, обсуждение красивых омег; а с другой стороны — один разговор, который мысленно обозначаю восклицательным знаком.       Случайно услышал, разумеется.       Ближе к четырем часам, в зелени и фонарях террасы Юйцзин, встречаю консультанта ритуального бюро. Хотя, сейчас он подобен возвратившемуся домой Архонту: традиционное одеяние Ли Юэ, поразительная вышивка на ткани — терракотовая чешуйчатая лента напоминает тело дракона.       Нарядился, спрятал маску скупости, и даже — поклясться готов — не в честь праздника…       — Вижу, тебе сегодня лучше, — Чжун Ли не изменяет привычкам, прокомментирует любое изменение.       — Может быть.       — Или же я не прав?       — А разве такое возможно?       Парирую ответ, но чувство, словно отражаю мечом удар. Ложь Моракс не терпит, любой в его глазах — открытая книга, уж я-то знаю. Как и то, что подобную смелость лучше с ним не проявлять.       Но, почему-то, говорю себе: посмею.       Несколько высокомерно задрать подбородок и взглянуть на Архонта не вызовом, а неким приказом, недосказанным «пунктом» в контракте.       Как ты, дорогой друг, таишь от меня секреты, так и я начну. Равное положение. Традиция договора.       Он, на мое неописуемое удивление, принимает новые условия с тенью хитрой улыбки… и гордости?

***

      А всегда любезная Верр Голдет — таким выражением лица, будто произошла потеря связи с внешним миром.       Когда день разливается рубиновыми кляксами и душным после солнца воздухом, я приезжаю на постоялый двор. Словно перевести дыхание — фонарей не меньше, но меньше суматохи и постоянных упоминаний, что Лунный фонарь взмоет в небо через пару часов.       Висок отзывается легкой болью с таким бешеным ритмом.       А вот тоскующий внутренний зверек — неконтролируемым раздражением и сухостью во рту.       Поэтому так и заявляюсь — уверенно, нетерпеливо, как дикарь на гормонах; я к вашему знаменитому постояльцу, к Адепту, да-да, тому самому, из-за которого спокойно спать не могут даже представители сильнейшей «стороны»; давненько тут не был, но тогда — по «работе», а сейчас — по личным обстоятельствам.       Верр Голдет все еще вне мира — только ошарашенно хлопает глазами.       Омега. Нагрянул к альфе. Вечером. Под романтические огоньки праздника. И чем они, интересно, собираются заниматься?..       А это уже, дорогая хозяйка двора, не ваше дело.       Верр пропускает к лестнице балкона едва не с молитвой — и Хуай Ань в этот миг шепчет ей на ухо, что веет от меня тяжелой аурой, нечеловеческой, его.       Я же, наоборот, не чувствую, когда выхожу навстречу живописному пейзажу. Нотки цветов, тень аппетитных ароматов, исходящих с этажей ниже, из кухни — и ни капли крови.       Наивно оттянутый момент неизбежного.       Но я им пользуюсь: руки опускаются на ограждение, взгляд цепляется за белоснежного «гиганта». Отсюда Драконий хребет кажется призраком — поволока мороза и застывшая над шпилем колонна, сомкнутая искусственным светом-ореолом.       Рубиновое небо наливается чернотой — и через некоторое время на мертвом хребте показывается долгожданный огонек.       «В Ли Юэ наступает Праздник морских фонарей», — вывожу фразы на бумаге сквозь тремор пальцев. — «И я даже описать не могу, как жаль, что тебя нет рядом. Тебе бы обязательно понравилось. Даже нет, не так — тебя бы это вдохновило. Поэтому отправляю с письмом кусочек Гавани — фонарь. На нем записывают заветное желание. Пожалуйста, запусти его в небо вместе с Кли. В воскресенье, ближе к стороне огромного дерева. Это местный двор. Я буду там в восемь часов вечера. Ждать знак, что вы так же соскучились, как я по вам».       Минута в минуту. Ярким теплом к самому сердцу.       Словно вкладывая маленькую просьбу — возвращайся скорее, тебя так не хватает.       Альбедо и Кли провожают фонарь взмахами рук.       И я тянусь ладонью в ответ.       Пока позади материализуется тот, из-за которого хочется передумать.       Как прошлое — наивность, чистота, безупречная репутация рыцаря. И как будущее — темные гематомы, стертые в мясо лица и привкус хмелящего феромона.       Будущее подкрадывается со спины ровными шагами, останавливается по левую сторону, привычной защитой складывает руки на груди. Тело пахнет солнцем и бризом отмели Яогуан, но естество — уже родной горечью и почти неразличимой сладостью.       Моим спасением против непослушного «зверя».       Минута, десять, вечность — без понятия, нет времени, лишь звездная пучина. Вдыхаю аромат мелко, шумно, ртом; и он же как моя противоположность — втягивает носом, бесшумно, глубоко, пытаясь насытиться.       Но даже этого мало…       Сходят шипы, зарастают раны — но нет, нет, все равно не хватит, не поможет заткнуть голодную пасть.       Только коснуться кожи, прильнуть вплотную — и оживать, загораться, испепеляться в искусственных чувствах, пока тело не молвит «наконец-то».       Вот именно — искусственных…       — Держи себя в руках, — после долгой тишины голос Сяо как внезапное дыхание ветра, возвратившийся контроль. — Старайся следить за эмоциями.       — Ты разве видел? — я понимаю, что он имеет в виду: не жадность на феромон, а поведение, такое глупое под влиянием гормонов. И впрямь превратился в какого-то безумца.       — Не трудно догадаться. Да и он постоянно… это подмечает.       — Следишь за мной? — щурюсь, бесстрашно заглядывая в глаза Адепта.       В них как обычно — ничего. Крошка стали. Растопленное золото. Барьер.       — Будто время мне позволяет, — такой же ледяной, как тон. — Я слышу его мысли.       Отворачиваюсь, на секунду жмурясь.       — Что с твоим потенциальным партнером?       — Я же сказал, — чтобы с новыми силами вступить в зрительный контакт, — никакого партнера не будет. Это как задать вопрос тебе: неужели трудно найти омегу?       Прикусываю язык. Звучит абсурдно, несколько желчно. Мерзко.       — Извини.       И кажется, подобным сравнением я что-то задеваю внутри Сяо. Он перестает хмуриться.       — Лекарства не принесут нужного эффекта, пойми, — и становится живым отрывком с той ночи: ноль внимания на мои слова и действия; уже тихая, спокойная интонация и непривычный взгляд. — Говорил же: каждый новый день — хуже предыдущего. Мы будем нуждаться в друг друге, пока не сорвемся. И природа в этом поможет — у тебя скоро должен начаться период.       — Два месяца прошло. И осталось примерно четыре недели… — «приговор» настолько обжигает рот, что зажимаю его кулаком. Хочется закричать — как, черт побери, так молниеносно пролетело время?!       Стоп.       — Погоди, Сяо. В прошлый раз тебя одолел гон в те же дни. Я помню, он тогда рассказывал. Получается?..       Воздух тяжелеет, и уже не под властью феромона. Словно пузырится, опаляет иголочками.       Так ощущается осознание. Горчит во рту и прокатывается льдом под кожей.       О, как любезна же природа — четыре недели мне, четыре недели ему, и ключик от спасения спрячет так, что не успеем найти. Выбьет эту ненужную грязь надежды и сдует каждому в лицо.       — На цепь себя посажу.       Но Сяо в таких играх участвовать не желает. Размажет по коже серые остатки, точно демоническую кровь после ритуала.       — Ты не животное, чтобы сидеть на цепи.       Однако я решусь на обратное. И почему — объяснить не смогу. Вопреки всему, стягивая себе же горло — избавлю лицо Адепта от лишних следов. И сам останусь с пылью в глазах.       — Возможно, я послушаюсь и вернусь в Мондштадт на пару дней.       Говорю прежде, чем Сяо успевает раскрыть рот для иных доказательств. И этот миг словно оказывает помощь — я смогу объяснить, оправдать свои действия, не только привыкание, нет.       Сяо называет себя опасной зверюгой, орудием убийств, оберегом — и люди следуют правилам, выражая благодарность исключительно ушедшему Архонту да звероподобным Адептам.       Спас Охотник? Нужно сказать «спасибо»? Но зачем? Нет смысла вытягивать из себя слово ради того, у кого обязанность — уничтожать. Это его контракт, работа, клетка.       И ясно, почему скалит зубы при малейшей признательности. Потому что не положено. Смирился. Привык спасать от демонов бездушным механизмом.       Если задуматься — такая несправедливость, ведь на истине… От Сяо веет словом «человек» больше, чем от самих же смертных.       Я видел сам — складывал картинку по эмоциям пережитого. Слышал лично от Моракса — только защита и спокойствие народа.       Все для нас. И ни грамма себе.       — Защити себя, — даже сейчас его заботит лишь моя безопасность. А как он перенесет гон — неважно, стерпит, искусает губы в кровь, подумаешь, зависимость. — У Адептов контракт, мы не можем покидать земли Ли Юэ. А потому до Мондштадта не доберусь. Мое слово выше инстинкта.       Я верю, Сяо. Верю.       Уже не вечер — теперь замедляется ночь. Горит роем светлячков-фонариков да предвкушаемым чудом.       На балконе становится вязко, даже сонливо, однако внизу, у дороги, разливается неспокойная шумная рябь — толпятся гости двора. Миллелиты готовят повозки в город, чего-то медлят, и им кричат: три часа осталось!       Праздник морских фонарей дышит в затылок, но совсем нет сил. Даже для банальной радости.       — Поезжай с ними, — советует Сяо, безэмоционально наблюдая за представлением внизу.       Нервно постукиваю пальцем по ограждению, представляя, что бью куда-то себе в ребра, прямо по затаившемуся страху.       Только спросить. Одно предложение. Ничего сложного, Итэр. И ничего оно не значит.       Горло совсем сухое.       — Может, вместе?       А лоб — мокрый, как от высокой температуры.       Сяо медленно переводит взгляд на меня — и словно добивает, раскалывает косточки, потрошит на ошметки и страх, и сознание. Приглашаю Адепта с губительным феромоном в людное место… Да совсем свихнулся.       Думал, можно переиграть? Спрятаться в каком-нибудь тихом месте да разделить на двоих одиночество? Отправить вслед за фонариками прошлое, когда еще не было зависимости?       — Я не питаю особых чувств к празднику.       Какой же я идиот.       — Нынешний фонарь посвящен Повелителю Небесных Пределов…       Несмолкаемый.       — Предмет, сделанный руками человека, ничего не значит для меня. Не трать время зря. Иди.       — Даже не проводишь как обычно?       И до ужаса упрямый.       — Сегодня я на твои чары не поведусь.       Чего? Мои «чары»?       Говорит так, будто я заставлял, а не он сам, едва ли не хватая за локоть, отводил меня домой после каждой совместной миссии. Еще и ворчал, оправдывался, мол, притягиваю одни неприятности и нужен глаз да глаз!       Знаешь что, Сяо?       Облизываю пересохшие губы, прислушиваюсь к себе — «дозы» феромона хватит до следующего дня.       — Строптивый, — бросает комментарий мне в спину, когда покидаю балкон буйным, недовольным ветром.       О, ты не представляешь, насколько.       Что ж, Охотник не хочет идти на большой праздник? Тогда маленький кусочек от праздника придет к нему.       И я буквально плавлюсь в ехидстве, запуская на всеобщее удивление свой фонарь. Огненное «солнышко» плывет по воздуху слишком рано, неправильно, но так идеально — поднимается до самого балкона Адепта.       Мелькает волшебством напротив его лица.

«Желаю найти сестру и верное решение»

***

      За короткий промежуток моего «отдыха» Гавань решает незаметно бросить вызов. Как бы возмущаясь: ты, Путешественник, посмел покинуть меня, а значит, я добью тебя — безжалостно и до ряби в глазах.       Стану ярче, громче, живее.       Памятник традиций и ритуалов разлетается ослепительными вспышками и растягивается полосами под бешеным ритмом. Разобрать происходящее почти невозможно — народ наползает бесконечными волнами, образует пеструю смесь на палитре; ты и сам оказываешься краской на кисточке — тебя размешивают с блеском и оставляют светлой точкой в фантастической композиции.       Кажется, я умер и воскрес в раю…       От ароматов звенит в голове — соль, приторность, какое-то опьяняющее безумие. Вынимает на поверхность взрывом смеха и погружает вновь со вздохом нетерпения.       Одно накладывается на другое, опускается друг на друга, заворачивается в спираль безудержного веселья, выделяя центром диск света — сцену. Все трепещет, танцует, тянется ввысь бесчисленными руками — и в груди ноет, сводит почти детским восторгом.       Словно ничего нет. И ничего не было до этого.       Только воспоминание солнца изнутри.       Чжун Ли выплывает из толпы — с хитрой ухмылкой, мягко, как в замедленных кадрах, пока на фоне царит буйство. Одной рукой удерживает фонарь, а второй похлопывает по моему плечу.       Сегодня, Итэр, ты можешь улыбаться.       И я позволяю себе это счастье — смеюсь, как маленький ребенок, кружась в праздничных огнях. Попросту не могу остановиться, даже когда с непривычки сводит скулы.       Нет, я этого не хочу. Не хочу замирать на месте и вновь наливаться свинцом.       Хочу немного почувствовать себя живым. И если не суждено — висит проклятие, то пожалуйста, хотя бы в этот миг, на несколько секунд…       Дышать и улыбаться.       — Что вы сделали с Ли Юэ? — кричу, но все равно не слышно. Пекло смеха и песен перекрывает любой вопрос, а потому приходится повторять, когда Чжун Ли наклоняется ближе.       — Я или сами жители? — отвечает довольной улыбкой. — Нынешний праздник получился самым громким, ярким. Люди верят, что так их услышит душа Властелина Камня — не только фонарями, но и живым импульсом. Доказательством, что никто не сломался перед трудностями.       — И как? Не перестарались?       Чжун Ли с любовью в глазах оглядывается по сторонам.       — Идеально.       Ох, хитрый Моракс, из мероприятия в мероприятие — погуляет и не признается в этом.       На губах застывает отсчет по минутам. Вот Сян Лин — оранжевая падающая звезда; налетает с объятиями, щебечет без конца, но не разбираю ни слова, только улыбаюсь да киваю. Гоба с ошарашенной моськой вглядывается в Чжун Ли так, будто признал в нем Гео Архонта — и кто знает, может, так оно и есть. Потому что сам Чжун Ли реагирует весьма странно — в незаметном для всех, но заметном для меня уважительном поклоне приветствует Гобу, и тот подпрыгивает от радости.       Вот Син Цю с Чун Юнем под ручку — потерялись в толпе, нашли нас с трудом; начинают спорить с Сян Лин по какой-то неизвестной причине, но девушка лишь отмахивается, обрывая дискуссию.       А вот мисс Нефритовое Равновесие — проходит мимо, замечает по чистой «случайности». Кэ Цин держится за маской, однако стоит Сян Лин включить свое умение — объять энергией, а также пообещать шарики с креветкой, как она, смущенно опуская взгляд, соглашается составить нам компанию.       Ну и рыжий плут, куда же без него, тут ведь медом намазано. Сначала ноль внимания — словечки исключительно для Чжун Ли, но после награждает пытливым взглядом. От его «дружок» сводит скулы, а потому в ответ я выдавливаю такую фальшивую улыбку, что наверняка страшно со стороны.       Ладно, наступлю себе на горло. Я ведь, в конце концов, не какая-нибудь скотина.       — Извини за тот случай.       И благо Тарталья реагирует лишь кивком.       Все мы не без греха за спиной, да?       Кажется, я опять ошибся. Закрылся в ожидании одиночества, но настиг тепло со всех сторон, ласковые улыбки и необходимую, всегда поддерживающую ладонь на плече.       Взгляд Чжун Ли проникает иголочкой под кожу, оплетает нитью и стягивает открытую рану крепким стежком.       Спасибо…       Разноцветный калейдоскоп: сияние Лунного фонаря, затаившиеся на языке слова-желания; прыжок ввысь — и падает сердце, не выдерживает, стучит как в последний раз.       Ожившая фигура рассекает копытами воздух, разрывает небо на лазурные всполохи — как бездна, отворившаяся дверь в иное пространство, видимое лишь богам.       Они готовы слушать, протягивать ладони. Ловить сотни взлетевших огоньков со спрятанными внутри мечтами.       Каждого услышат и каждому помогут. Не оставят без улыбки.       Будь ты человеком или божеством наполовину — неважно. Обнажаешь лицо, прячешься за фальшью — ну и пусть. Сейчас значения не имеет…       Влад и Надя получают подарок первыми — смущенно касаются пальцами не тайного послания, а друг друга, узнают, осознают, глаза в глаза, из прорези в прорезь маски, и волнение выдает их обрывистыми смешками.

«Желаем истинную судьбу»

      Тарталья оказывается вторым — после запуска фонаря он отдаляется от нашей компании. Вынимает из кармана пиджака некий конверт, извлекает несколько бумажек (письма и что-то яркое, разноцветное, напоминающее детский рисунок) и исчезает на нижней площадке пристани. Напоследок оставляет необъяснимое чувство — я замечаю тень его улыбки.

«Желаю, чтобы мои родные никогда не познали горе»

      Я становлюсь третьим, как звено в образовавшейся цепочке.       Люмин согревает мою щеку горьким поцелуем-иллюзией и едва слышно произносит:       — Всегда люблю.       Порой «желаю» осуществляется не так, как мы просим.       Иногда прокатывается болью по зашитым ранам — не кровоточащим, но наливающимся красками на коже. А иногда режет, вспарывает, срезает швы; оставляет еще больше открытых полос, да таких страшных, что коснешься пальцами — провалишься под плоть.       Эмоции и боль — злейшие враги и обратная сторона желаний. Но я уже не могу противостоять.       И пока никто не видит — зажимаю рот ладонью.

***

      Еще одна какая-то привычка — убегать, выискивать место, где можно побыть с самим собой.       И благо Чжун Ли умеет «читать мысли»: он не задерживает меня, но деликатно интересуется, все ли хорошо; отпускает с коротким напутствием, будь осторожен, Итэр, но знай, если захочешь говорить — я буду рядом.       Сейчас я хочу высказаться лишь горе Тяньхэн. Но вслух? Не знаю, мне уже без разницы. Сойдет и сдавленный вой через стиснутые зубы.       Каменная лестница приводит к небольшой ровной области, откуда Гавань Ли Юэ раскрывается сверкающей панорамой. И фонари здесь как отдельные кусочки от звездного полотна — над головой, по земле, постепенно отдаляясь к горизонту отражением.       Поймают в свою ловушку каждый взгляд.       — Обманщик.       Без исключений — даже нелюдимого Адепта.       Я уловил его запах еще у подножия, покидая террасу Юйцзин. А точнее — невольно пробудил голодное зверье под ребрами, раззадорил и заранее проиграл. Рычит он мне: давай, иди, не останавливайся; присядь на землю, поближе к нему, не стесняйся, хочу уловить все оттенки феромона.       Ладно, животное. Нет сил и смысла с тобой тягаться. Не сейчас так точно. Ибо знаю — сделаешь все, чтобы послушался.       Хотя, быть рядом с немногословным Сяо почти как в желанном одиночестве.       Адепт никак не реагирует, даже головой не ведет, когда ловят с поличным. Не питает особых чувств к празднику, фонари — обычные клочки бумаги, да-да, само собой, но почему-то не может отвести взгляд от неба.       Будто не здесь, а в отдельном защитном кармашке, где на плечи оседает долгожданное спокойствие.       И отсутствует понятие влечения…       — Почему ты здесь? — спрашивает не сразу, позволяет тишине обмякнуть нагревшейся смолой. Не удивлен — учуял меня заранее.       Жарко — от близости, от слов, от его тела. Не касаюсь, нет, не смею, лишь улавливаю горячую рябь открытыми участками кожи.       — Встречный вопрос.       Сяо наконец-то награждает меня вниманием.       Блики пляшут по лицу — заденут метку на лбу, затаятся в глубине глаз. Сейчас они кажутся ярче — кусочки солнца, пыль огня, мой необходимый свет; протянешь руку, осторожно проведешь пальцем под бровью, вдоль алой стрелки — и словно вспомнишь…       …что-то.       — Праздник в разгаре. Возвращайся к своим.       — Смертным необходимо периодически «прятаться», — увиливаю от прямого ответа, показываю хитросплетения человеческой души. — Завернуться в собственную кожу. Разложить мысли по местам.       — Слишком много времени уходит на пустые раздумья.       — Говорит создание, у которого это самое время не имеет конца.       — А потому и считаю вас странными. Не начнешь подгонять — не успеете.       Небольшая «перепалка» поднимает настроение, закрадывается в голову новой деталью. Теперь ясно, почему Сяо любит торопить меня.       — Быстрый темп — не всегда хорошо, — в итоге отвечаю я. — Например, спотыкаешься на ошибках, падаешь, а потом жалеешь.       — И не сильно ты пользуешься данным правилом, — хмыкает Адепт. — Все тело в синяках.       О, не только — ошибки расцветают насыщенным бордовым цветом на самой мякоти, застывшей, омертвевшей, некогда именующейся сердцем.       — Потому что… боюсь.       Вот так легко — внезапно признаюсь второму божественному существу, не товарищу, не давнему другу; тому, кому по факту нет никакого дела. Смертные, их сложные мысли, слова… Наверно, оттого и проще — не поймет, проигнорирует, и все забудется. А я незаметно выговорюсь.       Однако у Сяо взгляд Чжун Ли — внимательный, осознающий.       — Противоречу сам себе, метаюсь от одного к другому и боюсь, — и я поддаюсь ему, продолжая говорить: — Вдруг, моей сестры уже нет? Все зря? Мы близнецы, связаны крепкой нитью, всегда ощущаем кожей, если что-то не так. Одни эмоции на двоих. Но сейчас — ничего. Абсолютная темнота. Лишь иногда видения, галлюцинации и дурные сны. Я не чувствую ее. Страшно. Кто-то перерезал ножом нашу нить и поджег концы.       Кто-то… или же она сама?       — И главное — есть тот, кто мог бы мне ответить, но он молчит.       Поток мыслей обрывается.       Горный воздух коротким порывом задевает бирюзовые пряди.       — Не жди от него ответов, — неожиданно отвечает Сяо на мой пустой монолог. — Его губы — контракт. Он хочет говорить, но не может. Тянется помочь — а руки связаны. Прими это.       И не держи зла. Когда подбираешься к нему ближе, нащупываешь спасительный канат и тянешь на себя, а он отпускает второй конец. Блекло улыбается: все хорошо, Итэр, я лучше поведаю тебе новую историю. На раз-два растягивает губы: давит в груди, челюсть сводит от чужой хватки, но продолжу говорить совсем не то, чего ты ждешь.       Глаза Моракса — роспись Ли Юэ. А глаза Чжун Ли — самые печальные из всех существующих.       Синоним к слову «боль».       Шесть тысяч лет мертвых картин.       Мое разочарование, когда приходится перевести тему разговора.       — Ты слишком упрямый, — стоит Адепту продолжить, как воздух застывает в горле. — Въедливый. Ты найдешь свою сестру.       Кратко, сухо, сдержанно, но так… необходимо. Правильно.       Не могу не улыбнуться.       — Что? — хмурится Сяо.       Ну, ты впервые не отмахиваешься от «пустых разговоров», не ворчишь, мол, это не твое. Не напоминаешь, что личные человеческие проблемы — очередная трата времени, глупые эмоции, от которых лишь наступает слабость. А так…       — Ничего.       Просто ты, оказывается, самый удивительный Адепт.       Даже не знаю, что это было. Как сорвало прутья клетки, развязалась лента на лице. Будто отвернулся на короткий миг и перестал думать о том, что будет дальше.       Остаток ночи проходит в объятиях тишины.       И когда восходит солнце — ни один фонарь не теряет свое тепло.