В царстве животных

      Когда боевая палитра испорчена, то смысла на ее восстановление уже нет.       Как и на воссоздание маски на лице. Ломается — и пусть. Героям положено терпеть. Или же наоборот — размазать осколки по коже, осыпать колющей крошкой, изрезать глаза и рот.       Герои терпят боль и улыбаются другим. Убеждают почти естественно — все просто отлично. И это так по-человечески, не правда ли?       Предсказуемо.       Необходимо?..       Это действительно спасает: ведро холодной воды — и после непродолжительного шума в ушах вспоминается, что и зачем. Все слова, обещания, шаткие установки. Это ведь не нужно, самое главное — лишь сестру найти, но почему-то… изо дня в день слабость лелеет героя в своих объятиях.       Это тоже по-человечески — травма и ее неудавшееся лечение. Возможно, тяга заполнить пустоту, привязавшись и заполучив жалкое подобие поддержки. А может, попытка заглушить себя — как лекарство, препарат, запрещенное спасение.       Из стороны в сторону, не зная, как быть дальше. Бесшумно изнывая.       Найти сестру — прокатывается колючим комком в горле. Сделать хоть что-то, черт побери, для этого.       Например, продолжить начатое. Не в полной мере — обстоятельства не позволят, да и кое-кто особенный. А вот завоевать доверие и заранее открыть дорогу… почему бы и да? Придет время, и я отправлюсь пополнять свой список «знакомств», а потому первые шаги к Инадзуме не будут считаться лишними.       Тем более, как удачно сложилось — развернулся бойцовский турнир под руководством весьма интересной персоны, для которой расчертить море да преодолеть «испытания» Электро Архонта только в радость. И ничего противозаконного — познакомлюсь, найду общий язык, расположу к себе, а после ненавязчиво попрошу оказать помощь.       Почему я должен поддаваться эмоциям и не пользоваться шансом?

***

      Но сперва…       Увидеть Чжун Ли. Так же жизненно необходимо, как принять обезболивающее, а в моем тяжком случае — еще и помочь всем нуждающимся, напрочь позабыв о самом себе. Мне просто нужно ощутить его взгляд, утонуть в многовековом спокойствии. И без лишних вопросов да всяких двусмысленных намеков, ведь не сдержусь — отвечу, будучи щедрым на желчь в словах.       Грубить Мораксу не входит в мои планы. А потому, испытывая желание встречи, точно балансирую на грани.       Он все поймет с первых же секунд. Осудит. Либо покачает головой, смирившись, что не ему решать.       Однако поменять мнение… он в праве. И нет, не к Адепту — слишком дорог, в тяжелой участи не оставит, срежет нити влечения.       Архонты, что же мне делать?..       Дома Чжун Ли не наблюдалось, как и в ритуальном бюро — даже Паромщица, опешившая от внезапного внимания, не смогла ответить, куда же запропастился консультант (видимо, он оповестил лишь госпожу Ху Тао, но и той, увы, не было на рабочем месте).       Ни в любимых заведениях города, ни в укромных уголках, где хорошо шли размышления — Моракс будто испарился. Поэтому мне ничто не оставалось, как проверить последний, самый пугающий из всех вариант, где он может быть…       Не церемонюсь — колочу дверь громко, нетерпеливо. На каком-то леденящем чувстве, бешеном потоке слов-мольбы: пусть его здесь не будет, не здесь, нет, не здесь.       Смешно получается, да? Надеюсь на одно, а сам же и осуждаю.       Хозяин, наконец, «приветствует» меня — выплывает из своего убежища с легким изумлением, а после лихо прячет эмоции за дежурной улыбкой. Озорные блики, рыжий хаос, непривычно окрасивший щеки румянец — выглядит так, точно посвятил утро…       О, нет.       Мысли — запутанные узелки, когда взгляд скользит ниже. Обугленные комки, стоит забыться на непозволительные секунды.       Расстегнутая бордовая рубашка обнажает, нет, воссоздает тот самый вид из моих кошмаров — внушительная мускулатура и уродство из шрамов поверх, кричащих об ужасах пережитого. И честно, наяву это выглядит безобразнее — рваные, со следами давно снятых швов, с натянутыми слоями кожи, словно резали, перекручивали, пропускали через решето… самой бездны.       — Неожиданно.       Тарталья комментирует коротко, кусая губы, будто не зная, что сказать дальше. Прислоняется плечом к дверному косяку и начинает неторопливо, как бы издеваясь, застегивать пуговицы рубашки одной рукой.       — И чего это ты наведался ко мне в гости, товарищ?       Когда его пальцы добираются до воротника, я успеваю уловить золотистое мерцание. Крестик с изображением маски — деталь, присущая всем, кто прибыл из Снежной.       Чайльд знает, что сейчас я не могу выдавить и слова. Впечатлен коротким шоу, заледенел, в глазах — одержимость, жажда; маленькой омежке нужна помощь, у нее тактильный голод, тронешь пальцем — гляди и распадется в сплошную массу чувств.       Маленькой омежке срочно нужен альфа. Да вот «беда» — Тарталья уже приметил себе цель, и такую, что отвлечься на левую особь будет не просто ошибкой, а вершиной всевозможных глупостей.       Отступаю на несколько шагов, пока страх сворачивается кольцом на горле. Поднимаю голову в иллюзии гордости, намереваясь произнести четко, по буквам:       «Ты не знаешь, где Чжун Ли?»       Но вместо этого получается лишь озлобленное, шипящее:       — Чжун Ли где?       Предвестник вздергивает бровь от такой наглости.       А затем мучительно медленно поворачивает голову назад, навстречу полумраку квартиры, из-за чего я едва не валюсь с ног. Едва не задыхаюсь от бьющего по щекам жара ужаса.       Нет, пожалуйста…       — Ну, — Чайльд, вернув ко мне внимание, расплывается в дрянной ухмылке. — Точно не здесь.       И глумится со всей душой, прикладывая вторую руку к груди:       — К сожалению.       Будь он проклят за такие шутки.       И я следом. Полагающий, что хуже подобного трюка ничего быть не может.       Нет, побрали бы Архонты, еще как может. Оно засыпает глаза пылью, затягивается алым маревом, и вспышка — вяжет рот настоящей человеческой кровью.       Заоблачный предел. Тошнотворная грязь, лед дождя и чужие пальцы во рту. Дурной привкус металла, стоит впиться в них зубами.       Пальцы.       — Товарищ, я уже устал играть в молчанку. Что ты хочешь от меня? Я понятия не имею, где господин Чжун Ли, видел его еще в воскресенье.       Гребаные пальцы Тартальи стянуты бинтом.       Это невозможно. Я уже схожу с ума, конечно. Я просто свихнулся и вижу намеки там, где их нет… Тогда почему они забинтованы?!       — Что с твоей рукой? — полное спокойствие внешне, но царапающаяся изнутри паника.       Это он удерживал меня в захвате. Это он, он.       — Переживаешь? — подмигивает. — Можешь считать… м-м, производственная травма.       — Что, любишь пихать пальцы туда, куда не стоит?       Пусть язык мне отсекут, если осмелюсь произнести подобную чушь еще раз.       Тарталья скалит зубы в ухмылке. И знает прекрасно — обольстительной, несколько диковатой, оттого и запретной, что даже дрожь легким порывом щекочет кожу.       — Умопомрачительная история, — наклоняется ближе, страшно близко, буквально оседая жаром на лице. — Но рассказать не успею, долг зовет. А вот Чжун Ли возможность не упустит. Он поведает тебе в мельчайших подробностях о нашем маленьком приключении. И даже то, как… тщательно обрабатывал мои «раны» в первый день.       Итэр, держи себя в руках. Видно же — паясничает.       — О, красивый, ну не ревнуй ты так, — Чайльд переключается на печаль подобно первоклассному актеру. — Это было ясно изначально: между нами ничего не…       Нет, я не выдерживаю. Усмехаюсь слишком громко, искренне, в такт его издевки:       — Да больно ты мне нужен!       Все, надоел. И не столько приторными речами, сколько призрачной морской солью на языке. Он что, специально оказывает на меня влияние, дабы насладиться игрой реакций?       — Конечно, — ответ раздается так идеально, что я замираю у лестницы, опешив. — У тебя же появился альфа. Только… почему он не пометил? Это рискованно.       Вот оно что. Терпел запах, а потому и не переходил границы, не распускал руки на чужое, забавлялся исключительно вплотную к невидимой стене феромона.       — Звери помечают, — бросаю напоследок.       Не представляю, какой адской смесью аромат Адепта отравляет рецепторы таких вот изголодавшихся…       Нет, и думать об этом не хочу. Одна мысль о нем уже невыносима.

***

      Но прекратить не могу. Сяо разъедает сердце, расползается отравой, игриво размахивает пучками моих нервов.       Пальцами касаюсь губ, что помнят вкус. И Сяо приникает к ним ответно, осторожно, несвойственно для самого себя, собирая языком мерзостную ложь.       Весь проклятущий день — томительная, нездоровая тоска. И не спасает даже смена обстановки, долгожданные знакомства, казалось бы, пронзившая до основания живая энергия новой приятельницы. Каждая эмоция — тупая боль в районе грудной клетки.       — Говорят, природа следует нашей внутренней мелодии, — мягкий голос альфы укрывает от галлюцинаций. — И взгляни на небо — его распороли до кровоподтеков.       Что ж, правда — сегодняшний закат над Облачным морем выглядит болезненнее предыдущих. Словно некто провел когтями, оставив насыщенные полосы ран, а после ударил в нарастающем гневе, рассеяв поверх синеву гематом.       И хочется сказать, что это страшно красиво, танец трех оттенков… да не решаюсь. Может, не хочу откровенничать. А возможно, действительно боюсь. Но чего именно — разобрать не в силах.       И потому Кадзуха, мой новый знакомый, говорит за меня, складывая слова в ноты, а ноты — в чарующую песню.       Закат не очерчивает его фигуру упомянутыми кровоподтеками. Он греет алым, резвится желтым, затягивает гущей бархата; как одеялом, комочком мягкой шерсти, в которой остается на виду лишь мордочка — довольная и беззаботная.       Кадзуха пахнет дождливой осенью. Улыбается как-то невообразимо тепло, даже немыслимо для альфы, гляди и вовсе замурчит, прильнет уютом; и я спрашиваю про себя: погодите, а разве могут быть такие улыбки у людей?       В особенности людей Тейвата.       Явление столь редкое, что застенчиво отвожу взгляд.       Сегодня каменный лес Гуюнь взбудоражен — брызжет громкими возгласами, отбрасывает огненные блики на морскую гладь. Берег рябит в глазах — собрался почти весь Южный Крест, и не просто так, а в ожидании свежей крови.       Бойцовский турнир набирает яркость кострами, подогревает азарт песнями да звоном кружек. Само собой, мероприятие серьезное, приз — редкостная удача, настоящий Глаз Бога, но упустить возможность влиться в компанию между раундами… ну, не по-людски как-то.       Вид «соперников» в противоположной стороне не внушает ни страха, ни уверенности. Даже малейшей капли слабости. И странно это — феромон альф должен буквально кожу расщеплять, сбивать с мыслей, но мне… никак?       — Отвлекись, — Каэдэхара замечает мои напряженные переглядки с одним из будущих «противников».       Альфа, который смеялся громче всех, что на арену вступит омега (одолевшая Ужас Бури, но кого это волнует?), сейчас хищно закусывает губы. А также имеет наглость отправить мне воздушный поцелуй.       Какая мерзость.       — Зрительные контакты всегда острее клинка, — продолжает мой собеседник. — Порежешься, потеряешь кровь, и в бою уже не хватит сил.       — Не в моих правилах отступать, — доказываю сказанное, щурясь. Влиянием не одолею, но, хотя бы, не спрячусь, поджав хвост.       Честно? Хочется уйти. Не тратить энергию и нервы. Потому что в глазах участников я — жалкое посмешище, дешевый объект внимания, над которым можно поиздеваться неприличными жестами-предупреждениями — того, что они сделают со мной с первыми секундами поединка.       И в то же время дико хочется остаться. Впечатать в песок паскудные улыбки. Доказать, что омега — это не приговор.       Но… я же не рожден омегой изначально. Умею отличать истину от лжи. А значит, и волей я сильнее.       Нет, в первую очередь — человек. А уж после — всякие смертельные ярлыки.       — Дамы и господа! — твердый голос капитана вибрирует в воздухе, и в его такт проносятся радостные овации. — Наш следующий участник взбудоражил многих не только своей половой принадлежностью, но и целым списком достижений за спиной! Берегитесь, бойцы, у него есть все шансы на победу!       Такие женщины, как Бэй Доу, смертельны — они вспарывают кожу с первым словом, накидывают петлю на шею с властным взором. Они обжигают собой и обугливают пламенем окружающее вокруг — силой, дерзостью, бесстрашием.       Единственным, что могут себе позволить.       Ведь таких представителей бет, как Бэй Доу, лишь по пальцам пересчитать — они заметны, громким ветром сметают принципы, указывают и в ответ получают безоговорочную покорность.       Их слышат. Видят. Принимают за своих.       От капитана веет солью вод и терпкостью горящих поленьев, медовой пряностью заморских вин — непозволительно для беты, но позволительно для той, что находится в тесном окружении альф.       Идеальный ход. Аплодирую стоя.       — Делаю ставку на Путешественника, — ее голос невозможно не услышать. — Хочу убедиться в правдивости слов нашей несравненной Воли Небес. Ты представляешь? Это он-то омег в Цинцэ спас.       — Да хоть Осиала запечатает во второй раз, — как и злобное ворчание организатора. Альфа. И этим все сказано. — Бэй, ты чокнутая. На кой черт нам омега? Чего позориться? Да он же… его же съедят с костями.       Бросив на стол Чжу Хань, ответственной за регистрацию, что-то блестящее, капитан оборачивается к своему товарищу и, явно не жалея сил, хлопает его по плечу.       — Это мой турнир, — ассорти уничтожающего взгляда и ласковой улыбки выглядит жутко. — А в моем турнире разделений нет.       Но образ как маска — ломается с весьма заботливым поглаживанием по месту, ноющему после тяжелой женской руки:       — Улыбнись же, мой хороший. И наслаждайся зрелищем.

***

      Зрелище. Что ж, это закон — люди уж слишком жадные на представления. И кровавые они или нет — значения не имеет абсолютно.       Это был туман, пьянящая дымка адреналина — и только руки подрагивают, сводит почти терпимым спазмом.       Гнев еще клокочет внутри тела, необъяснимо безумным жжением поглаживает щеки. Забивает в голову комки образов: арена, мешающий песок и альфы — первый, второй и сразу третий раунд; приторные прозвища, похабство на чужих губах и попытка содрать с меня штаны.       Механический захват. Налившееся краснотой напряжения лицо соперника.       И черное удовольствие от криков — остановите же эту гребаную омегу.       Остановили. Но победу не отняли.       — Расскажи, герой, где ты научился так…       Бэй Доу опускается рядом, закидывает голень на бедро, оттягивает короткую паузу глотком из фляги. Пытается сформулировать мысль — стучит пальцами по ключицам, изображая захват.       — Так затягивать воротники. Я бы посетила парочку уроков.       Я не успеваю ответить — материализовавшийся подле капитана Кадзуха распахивает губы быстрее:       — Очень похоже на прием из боевого искусства Инадзумы. Удушье с помощью воротника… аккуратно, даже ласково, особой силы не требует. Это искусство мягкости — тонкое и опасное.       Сошедший с неба закат теперь багровеет в глазах юноши — прищуренных, довольных, притягивающих атласным блеском.       — Интересно, — заключает Кадзуха. — Ты стремишься в Инадзуму, однако ее некоторые «тайны» уже прознал. Подобными навыками не разбрасываются. И учителей, что поведали тебе искусство, не забывают.       Качаю головой, промакивая тряпкой разбитые губы. И впрямь — забыть персону, открывшую приемы самообороны, попросту невозможно.       Боже, я опять думаю о нем.       Нет, стойте, меня тоже гложет любопытство. Откуда Сяо знать технику боя Инадзумцев? И не думаю, что здесь уместно оправдание «Чему только не научишься за две тысячи лет существования», потому что контракт.       — О, нет, Кадзуха, — Бэй Доу смотрит куда-то вниз. — Гляди, ты начал говорить — и тут опять все заросло цветами!       Теплый смех стряхивает остатки напряжения.       Ночь резвится в собственной борьбе — жар костров и холод мрака, затаенного у скал. Альфы еще долго грызут мою плоть взглядами, перешептываются, сплевывают желчь злости, ведь как же так, какая-то омежка обхитрила их в турнире, забрав победу не силой, а непонятными приемами.       Признаюсь, мне лишь в радость — и даже скулы сводит от улыбки.       В какой-то миг начинается буйство хмелящего веселья — отбивает по кружкам, подхватывает каждого за руки, ведет под живую музыку; ластится огненным светом, до невозможности кружит голову и сушит губы.       Люди на импровизированной сцене, некогда арене, забываются дразнящим абсурдом — громкий смех, нескромные движения в танце и уж слишком тесные контакты кожи с кожей, даже весьма… неподобающие, бесстыдные.       Но когда же я невольно оборачиваюсь, всматриваясь в темень у воды, то понимаю: стыд сейчас — это последнее звено. Рамок приличия нет. Вольные птицы над морем. Свобода действий.       Какой-то альфа со своей омегой отдаются пьяным страстям прямо на берегу.       Боже, куда я попал?       Некоторые до подобного состояния не опускаются. Например, Бэй Доу — для капитана непозволительно. Единственный ее грешок за ночь — это предложение выпить вместе с ней.       Демоны влекут, поскольку смачиваю губы разбавленным вином. А что? Можно считать это дезинфекцией раны, которую подарил соперник в финальном раунде.       — Знаешь, Итэр, — звонко смеется бета. — Я не удивлюсь, если когда-нибудь уловлю через море новость, что ты надрал зад, да простит меня вся Семерка, самому Электро Архонту.       Кадзуха с неизменной мягкостью качает головой. Я же невольно расплываюсь в хитрой улыбке и поспешно прячу ее за краями стакана:       — Если вынудят обстоятельства.       И простите меня тоже, о великая Семерка, за такие слова.       Наверно, Чжун Ли бы потерял дар речи.       Но способность не только говорить — банально мыслить, теряю я. Стоит немного выпить, отпустить напряжение, позабыть о желанном нечеловеческом образе, как в воздухе…       …мерещится кровь и дождь.       Словно подлая игра воображения. Быстрое опьянение. Несуществующее касание к губам — алчное, горячее.       Все, приплыл. Никакого вина больше. Никакой крови в этот день. Альф, в конце концов. Достаточно.       Еще и Кадзуха беспрерывно глазки строит, точно масло в огонь подливает. Почти напевает о красотах Инадзумы, о сочности некого острова Рито — и все это изумительно, конечно, особенно с его манерой открываться людям, но…       Я сейчас взреву. Раскрою пальцами собственную кожу. Выдерну вены, разотру костную массу и окончательно смирюсь с наличием лески на шее, пропитанной невозможным ароматом Адепта.       Сяо вторгается в рот привкусом металла — на расстоянии, без накаляющего зрительного контакта, сливаясь с приторностью вина. И никакого спасения — вытравливает сомнения, размыкая губы языком, одаривает жаром твердого, почти настоящего приказа.       Ко мне.       Давай, покорная собачка, беги к своему хозяину, заполучи крохотную ласку и порадуй его в ответ. Это же контракт зависимых. Закон каждой встречи.       Но перед этим не забудь попросить у друзей прощения за резкий уход из компании.       — Что, Кадз, понравился наш герой? Скажи же — симпатичный.       А также поймать момент, как они шепчутся позади тебя.       — Чужая кровь на коже разгуляться не позволит. Альфа дал четкий знак — его. Нарушать правила природы я не смею. Хотя, отважусь согласиться — да, Путешественник… довольно необычный.

***

      На возвышенности темнота отплясывает собственный танец — лижет кожу влагой и осторожно обдает воздухом, добавляя холод. Прогоняет лишних свидетелей — ни кристальных бабочек, ни светлячков.       Чернота и сталь — такой уголок, в который я не решился бы вступить. Раньше, в одиночку, с дурными кошмарами-воспоминаниями.       Сейчас же преспокойно останавливаюсь у каменного ограждения. По левую сторону шелестит море, по правую — горит веселье. Позади же, где-то в самом кромешном мраке, чувствуется его присутствие.       Не выходит. Чего-то ждет. И словно улавливаю неким импульсом — он наблюдает за мной со стороны. Хотя, нет, скажу иначе — он сжирает взглядом так, что внутри все бешено колотится.       Что ж, Сяо, если ты думаешь, что я сейчас пойду выискивать тебя по кустам, то спешу разочаровать. Надо — появись сам. И разговор сам начни, если так хочется. Но честно, лучше молчи. Ни слова о том, что произошло. Ни одного замечания, мол, я поддаюсь искусственному влечению.       А вот я скажу, и мне простительно — вино развязывает язык. Да, скажу — у меня получится. Понял? Я смогу выкинуть тебя из своей…       Нет. Не смогу.       В горле предательски забивается кислород.       Короткое дуновение воздуха позади — и спину обдает нечеловеческим жаром. Сведенные феромоном скулы — и легкий выдох Адепта приходится прямо в изгиб шеи.       Сяо протягивает руки по обе стороны от тела, плавно, будто в страхе за мою реакцию, и опускает на ограждение. Как ловушка, капкан для беззащитного зверька — и все, нет шанса на побег, пути отрезаны.       Он переводит дыхание — судорожно, почти с болезненным стоном, едва задевая носом мои волосы; и у меня неистово горит кожа, плавится выступившим потом, щиплет крошечными разрядами.       Кажется, чернота вокруг приобретает разноцветные всполохи эндорфина — искрятся фиолетом звезды, проходятся волнами удары сердца; пьяное безумство, сахарный бред, пугающее блаженство.       Все ниже, ниже, ниже… Разбиваясь на самом дне. Оставляя мягкой смесью разум.       Сжимая губы в нестерпимой прихоти поцеловать.       — Тот альфа, — низкие хриплые ноты, — он… тобой заинтересован.       Но разом отметая все желания. Момент нарушен. И то, что заполняет секундную пустоту внутри, именно раздражение, вынуждает меня перевести взгляд направо.       Следил, конечно же. Проявил слабину перед «ненастоящим». Однако… с каким же скрытым смыслом сейчас он это признал?       — Ты так считаешь? — ничего не могу с собой поделать, хоть убейте, люблю играть с Адептом. — Я ему нравлюсь?       Жаль, что не могу увидеть реакцию Сяо из-за страха обернуться и оказаться лицом к лицу. Наверняка напряглись скулы, охолодел взгляд. Страдаю зависимостью не только я, да?       Молчит. Попался?       Убирает руки с ограждения. Выпускает меня из подобия объятий, отчего плечи неприятно обдает холодом.       Нет-нет-нет, только не смей сейчас исчезать! Остыл под моим запахом и все, можно бросить?       — Ответишь на вопрос? — получается чересчур резко. — Где он? Сегодня искал — не нашел. Я бы хотел с ним встретиться.       Сяо все еще молчит.       — Приводит в порядок мысли после прощания. Лучше его не беспокоить.       А затем, как умеет, резко бьет меня ответом под дых.       Что он сказал?..       Теперь-то я набираюсь смелости обернуться — медленно, попутно переваривая услышанное.       Нет, не получится. Мысли сгорают окончательно, стоит мне впервые за эту ночь увидеть Сяо. Он почти спокоен внешне, но эти мелкие детали — расправленные плечи, горящий взгляд, напряженные очертания скул и нервно дергающийся кадык — буквально предупреждают.       Еще немного — и Адепт точно кого-нибудь убьет. Прямо сейчас. Без копья.       — Кто?       — Безликий.       Ноги подгибаются, и вмиг окаменевшее тело тянется вниз.       Безликий. Очень смазанный в моей голове образ человекоподобного Адепта, представшего в день собрания — такой белый, почти прозрачная вуаль. Точно пленка в тусклых глазах.       Я вспомнил, что его глаза были лишены света. А потому он и действовал на чувстве — указывая на меня пальцем да повторяя «Солнце».       — Кто?       Один вопрос. Иное значение.       Сяо поднимает голову, слегка разминая шею, но на деле пытаясь совладать с самим собой.       — Фатуи.       Легкие переворачиваются, стряхивая липкий осадок.       Следующие слова вытягиваются с языка в бреду. Когда — на следующий день после несостоявшейся «дрессировки» Охотника. Как — с животной прихотью выполнить приказ, но уже с иной тактикой.       Главная зверюшка соскочила с мишени, что и требовалось ожидать — вспыхнула лютым гневом, разорвала всех по очереди. Значит, пойдет в исполнение запасной вариант — давно растерявший силу Адепт, незаметный для всех смертных, но дорогой для «собратьев».       — Забудь, — приказной тон Сяо колет кожу успокоительным, отнимает силы для мелькнувшей идеи. — Не воспринимай информацию как толчок к действиям.       — А ты не лезь в мою…       — Сказал же, забудь, — игнорирует, перебивает. — Суд уже прошел. И сегодня в Заполярный Дворец дойдет «ответ». Смертные не поймут, а Крио Архонт узнает сразу.       Мерзостная копоть во рту.       — Узнает что?       И не менее мерзкий ответ спустя недолгое молчание:       — Его фирменную роспись. Тринадцать голов виновных в жидком янтаре.

***

      Мне страшно.       До искр в жилах страшно: за отражение в зеркале, что встречает по утрам бешеными глазами, за пульсирующую болью голову.       Совсем немного за этот мир, покрытый трещинами — как старая краска, массивные части конструкции, медленно осыпающиеся на голову.       И слишком много за Сяо, но этот страх подобен внезапной игле под кожей.       Не зависимость. Осознание. Терзающая горечь, которую я никогда не проявлю в открытую. Ведь сожаление — это последнее, что ему нужно. А еще лучше — никакое вовсе.       Я боюсь — себя и окружающих меня людей. Даже утренние краски Ли Юэ в какой-то момент обращаются в глазах надвигающейся чернильной кармой.       — Слыхали? Опять трупец омежки нашли.       — Ага. Говорят, там такое «веселье» было, что врагу не пожелаешь.       — А нечего было шастать в одиночку.       Впечатления тех дней уходят, и остается только мертвая хватка на рукояти меча. До боли в суставах. До немых вопросов зорких наблюдателей.       — Итэр, ты весь красный, мокрый.       — Выглядишь так, будто у тебя течка.       Падения, взлеты. Вверх-вниз, из бездны в свет, от силы к слабости, с полной готовности до ледяного оцепенения.       — …может, кто-то просто не умеет себя контролировать?       — И это говорит бестолковая омега, которой невмоготу следить за своей задницей и не высовываться в лишний раз?       Это не заканчивается — ни сегодня, ни завтра, ни через дни.       Сборы для очередного «побега» в Мондштадт сопровождаются дурным предчувствием. Не только холодом кровавой стали, а прям мурашками по рукам, новыми вспышками тьмы-света.       Что-то должно случиться. Опять перерезать на «до» и «после». Но я не понимаю — разве недостаточно того, что я уже прошел?       — И что ты хочешь этим сказать?       Видимо, нет.       Искрящийся гневом голос омеги проносится вдоль пристани, собирая внимание прохожих. Кто-то уже остановился рядом в знак поддержки, а кто-то — вкусить очередное зрелище.       — Что они сами привлекли вызывающим поведением.       В ответ звучит непреклонный, словно доказывающий очевидное голос альфы. А следом — череда одобрительных смешков.       — Вызывающим?! Омеги в Цинцэ — едва-едва созревшие подростки! Только достигли возраста! Как они своей неопытностью могли «привлечь»?!       — Неопытностью, — передразнивает. — Тупостью. Молодая кровь и чистый феромон пагубно влияют на альф, чего ж никак не запомните? Ваши заскоки мы, значит, зубрить должны, а вы — нет? Тогда с каких демонов смеете требовать «равноправие»?!       — А что мы должны сделать? — вступают уже и другие. — Закрыться в домах? Сгнить в четырех стенах? Вашу вонь мы тоже терпим, боремся с инстинктами, но не позволяем!..       — Да что вы знаете?! — так же нещадно перебивая брошенные фразы. — Это не у вас скребется зверь! Если бы хоть немного шевелили извилинами, то уяснили бы — нам хуже, как морально, так и физически. Выдерживать поганый запашок. Даже вашу открытую одежду терпеть невозможно!       — Чего?! К одежде уже вздумали цепляться? Шубы носить в жару? Может, это вам стоит впервые включить мозги и понять, каково жить в страхе? В ожидании, что такой вот альфа нападет из угла?! Бедненький, который просто не умеет контролировать себя и вести как человек!       — Вы сами в этом виноваты.       Мне страшно. Очень сильно за Тейват — оседающий пылью на плечах и забивающий нос запекшейся кровью.       Меня трясет. Слишком заметно, слишком отчаянно.       Это кольцо бесконечности. Исполосованные багряными ранами стены вокруг — и никуда от них не спрячешься, осядешь с криком на пол, сожмешь голову руками и впервые сорвешься на слезы.       Не мелкой влагой в уголках глаз, а жгучими дорожками на щеках. Чтобы трясло еще больше, чтобы разрывались легкие.       Не могу. Я больше так не могу!       — Ты омега, а не человек. Низшая грязная особь.       Нет, мне не страшно. Мне обидно.       И все, что сейчас отравляет мое тело — исключительно пожар ненависти к такому миру.       Подталкивает вперед. Перехватывает меч. И без мыслей, свойственным человеку порывом — бьет изо всех сил.       Отсекает кисть альфы, посмевшего ударить омегу.       Кусок конечности шлепает на землю густой кляксой и действует на присутствующих спусковым механизмом — вырывает оглушительные крики ужаса. Ведь как гласит закон: мы боимся двух вещей — неизвестное и то, что оказывается сильнее.       Сейчас я буду сильнее. Заставлю каждого бояться. И возненавидеть? Абсолютно плевать. Я терпел — и они прочувствуют. Увидят собственными глазами, что отпор может дать каждый: скрестить мечи, вступить в зрительную схватку — и ударить ногой в уязвимое место, дабы вернуть дистанцию.       Мои границы. И никто, ни один альфа без моего согласия их не нарушит.       — Что же вы творите? — обвожу взглядом каждого, всех альф и омег, раскидавшихся по сторонам, как от убийственного монстра. — Вы, люди, до чего такого опускаетесь?       Усмешка — через боль в ребрах, безумная, почти под аффектом.       — Нет, вы не люди. Не альфы да омеги. Даже скотом вас не назовешь. Вы никто. Стадо посмешища, над которым наблюдают боги. Смотрят и разочаровываются — кого же они создали, кому подарили самостоятельную жизнь. Неудачный пробный материал. Вы — позор в глазах покойного Властелина Камня. Веселитесь на праздниках, отправляете в небо фонари как знак хорошо проделанной работы, а что на деле? Обманываете. Готовы буквально сожрать друг друга в попытке доказать, что кто-то выше. Нет, вы все на одном уровне, живете на одной земле, под одним небом. Выше только боги, которые не знают истинную человеческую сущность. И, видимо, не только они. Позор.       Омеги лелеют себя в ярлыках слабости. Альфы героически терпят унижение.       То недоразумение, никак не человек, заливает пристань кровью — зловещими лужицами смрада. Лихорадит болью, но не отрывается от своей отдельно валяющейся ладони.       Ненависть уходит. Остается пустошь. И даже рука, крепко удерживающая меч, больше не дрожит.       Я уже давно проиграл.       И заслуженно получу за это наказание, ведь в следующий миг налетают вооруженные Миллелиты с главенствующим звеном Цисин…       Глаза Нин Гуан как застывшее золото, погасшее солнце, лопнувшие сгустки света — ни злости, ни страха, ничего, словно привычно, неудивительно. Но когда ее взгляд останавливается на мне…       Звучит немой вопрос. Как? Почему? Почему я, Путешественник из другого мира, посмел сделать это?       Мне ничто не остается, кроме как демонстративно бросить на землю меч. Добровольно сдаться. И осознать простой факт.       В Мондштадт я уже не попаду.