В царстве животных

— На цепь себя посажу. — Ты не животное, чтобы сидеть на цепи.

      Твердил я, будучи уверенным — грязь прошлого сошла под мягкими руками Властелина Камня, а следы крови растаяли со снегом. Шрамы рассекают тело, вне сомнений, но они настолько давние, что уже и не видны…       Нет, что я такое говорю? Избавиться от боли можно всегда, однако забыть — даже столетия не помогут.       Когда Сяо в задумчивом порыве оглаживает пальцами собственную шею, внутри меня все обрывается. А когда он произносит это спокойным ровным тоном, как факт, было и прошло, то свет, греющий меня изнутри, словно захлопывается в темный вакуум.       — Правда. Я служил своему первому хозяину с цепью на шее. Зверюга с ошейником. Псина на поводке.       Искусственный экстаз стихает мерзостным осадком в теле, и я стряхиваю его с рассветом. Расправляю плечи, растираю ладонями лицо, виновато выглядываю из-под челки. Простыни влажные, как и собственное белье. Стыдно за ночное.       Сяо ничего не отвечает. Знает — это лишь последствия воспаленного сознания. Нечему удивляться.       Адепт стихает на половину дня. Теперь все глазами, жестами — язык, которому еще учиться и учиться. Мрачный вид, колкий взгляд и сомкнутые в напряжении губы предупреждают: хочется разорвать всю организацию Фатуи прямо сейчас, без тщательных планов.       Но отсутствие копья в руке и ленивое движение головой — надо шею размять — успокаивают. Все под контролем, просто слишком много мыслей…       — Расскажи мне, — решаюсь прервать наше молчание, когда остаемся один на один. — Про того, чье имя считается запретом. Кто не оставляет тебя в покое.       Архонт низменных желаний, отец безумных ритуалов, «брат» Властелина Камня, павший от «предательства» — все, что я помню из рассказов Чжун Ли.       Играл с волей альф и омег — куклы в спектакле с извращенным сюжетом. Любовно наградил ярлыком «Животное» — безмозглые создания в закрытом загоне. Он впитался кровавыми волдырями, растворился вместе с блеклыми образами Защитников Якса, у которых был долг освободить и защитить.       Лишь одного не успел — свою верную собачку на цепи. Поганый Властелин Камня посмел даровать ему свободу.       — Ты заключил контракт не только в качестве благодарности за спасение.       Сяо рассказывает мне: мертвым штилем в глазах, тяжелым дыханием, пальцами на шее. Отсутствием маски на лице.       — Ты уничтожаешь карму, впитываешь ее в себя, не оставляешь ни капли в мире. И это не столько из-за согласованных условий, сколько… из-за личных счетов. Ты был готов взять ношу уничтожить грядущую опасность, дать клятву всем Адептам. Ты вычищаешь грязь умершего Архонта с особой жестокостью, потому что он… твой бывший хозяин.       Карма колыхается в воздухе — могильная, с ошметками грехов да останками невинных. Словно тень за Адептом, след после каждого прикосновения, грязь, дотронешься сам — убьет напрочь.       И верно, ни частички людям не оставит — сожмет в кулаке до пепла.       — Идем, — внезапно сдается Сяо. Не в главной битве, а в нашей, маленькой, даже интимной. — Я покажу тебе кое-что.

***

      Казалось бы, контакты с Адептами раскрыли мне целую панораму Заоблачного предела, сбросили замок секретов, рассказали больше дозволенного… Да и неправда все это.       Следуя за Сяо, я словно обнажаю скрытое, даже нет, не так — тщательно замурованное камнем. Здесь нет тех диковинных цветов и янтарных точек в могучих скалах, сочной зелени, плавности линий. Тут только резкие, яростно обрубленные по корни черты — и все, начиная небом и заканчивая землей, облито бесчувственным серым.       Паутиной насыщенных капилляров.       Эта часть Заоблачного предела укрыта копотью прошлого — не заросла временем, не смогла, мертвое не ожило. Этот клочок территории Адептов является личной плахой Охотника.       Ведь где пали товарищи, там и ему суждено встретить смерть.       — Якс было множество, ты это знаешь, — Сяо открывается мне. — Однако в качестве сильнейших выступали лишь пятеро. Трое погибли — не выдержали издевательств поганого Архонта, потеряли рассудок, вывернули глотки наизнанку. Четвертый бесследно исчез, а пятый… выжил.       Череда ужасающих фигур — почти рассыпавшиеся многовековой пылью, оставшиеся в определенных позициях, как в незавершенном танце. Вот могучие силуэты тянутся к небу — молятся, срываются в беззвучных криках. А вот изящные очертания — сжимаются под страхом, склоняются от боли, почти роняют слезы.       Мертвая алая сеть перед глазами. Но приглядишься — точно люди.       — Твои слова въелись в голову, — и повествует мне ледяным туманом, недостающим звоном оберегов, едва уловимым сожалением. — Ты не чувствуешь сестру, будто кто-то разрезал нить. И возможно, я нахожусь под влиянием дурмана, раз понимаю это. Считаю подходящим описанием того, что…       Скольжение ладони от шеи к сердцу.       — Творится в этой мерзкой плоти.       И пытливый, полный гнева — или недопонимания? — взгляд.       — Люди и их глупые надежды, — почти выплевывает ненавистью. — Они отнимают силы. Но, оказывается, не так, как осознание. Был шанс. Теперь — нет. Нить порвалась. Четвертый Якса уже не считается пропавшим, потому что я не чувствую его в этом мире. Он обратился новым криком в голове.       Нет, это не просто отнимает силы.       Это затягивает.       Разъедает.       Вот, каково терять, отпускать против воли. И ничего, черт возьми, не поделать — гложет, по косточкам, по артериям, рассыпая наивное «А вдруг?».       Лишь мысль одна — горло растерзать в бессилии. Вывернуть наизнанку, следуя примеру Якс. Освободить себя.       Теперь танец мертвых фигур выглядит завершенным: окаменели в последнем па, застыли с финальной нотой. Невинные просят у богов светлой жизни после смерти, Защитники Якса — прощения. Только увы, никто уже не слышит — зрители ушли, а бордовый занавес послужил прощальным ритуалом.       Никто. Исключение — Охотник.       Вот, каково терпеть, отбивать от себя каждый мертвый крик. Как тугие ленты, цепи — руки, ноги, поперек груди, чтобы сдавить и раскрошить ребра, завершить серую картину с последним сражением.       И может, так оно и будет — заключительный штрих нефритовым орнаментом. Пятый Якса среди товарищей.       Решать не мне. Но я… не хочу это принимать.       Даже думать.       Э-го-ист.       И сейчас действую по-своему: подхожу ближе, не обрывая зрительный контакт, как в золотом плену; поднимаю руки — мелко подрагивают — и оставляю иллюзию прикосновения от груди до плеч.       Шея скрыта воротником, но словно вижу сквозь — череда следов, вмятины от шипов, напоминание кровавой цепи.       Не животное, чтобы сидеть на цепи. Не животное. Нет.       — Не человек, а орудие убийств…       Я эгоист, потому что нахожу в себе смелость обхватить ладонями лицо Адепта и закрыть от всего мира. Дыханием на дыхании, только мы одни.       — Нет, неправда. Орудие не может предполагать, испытывать вину. Изводить себя. Думать о благополучии других. Это не установка, а истинный долг — закрыть собственными руками каждого, кто нуждается. Желание от сердца — преодолеть боль за товарищей. И не смей говорить обратного — я не поверю. Подумай сам. Разве у орудия оно может биться? Еще и так быстро. Разве орудие требует ответов, чтобы заглушить волнение? Именно волнение, потому что знаю, слышишь? Я знаю человеческие эмоции. И когда ты их проявляешь — считываю в два счета. Это единственное, что я могу понять в тебе. Именно сторона живого человека.       — Это лишь…       — Да замолчи ты, — эгоист, потому что перебиваю, заставляю отбросить мысли недопустимой близостью. — Я из другого мира. Вечный чужак, ведь знаю сущность настоящего, могу различить истину от этой мерзкой лжи. Тейват отнял у меня многое, но подлинные чувства… да пусть посмеет. Кровь пролью, но не отдам.       Срываю удерживающие петли.       — Это исключительно мое.       И наконец-то бросаю вызов.       Ладони задерживаются на чужих щеках — даже через ткань перчаток не хотят терять тепло. Именно не хотят, потому что столь редкое, приятное, отгоняющее страх. Самое главное — настоящее. Это никак не прихоть внутреннего зверя, а моя, крошечная и такая жадная.       Он точно огонек в руках. Колыхается слабо, но если раздуть — окутает со всех сторон. И не ожогами. Защитой.       — Солнцу не положено проникать светом в самые темные углы, помнишь? Теперь знай: свет проникнет куда угодно, если убрать мешающее препятствие.       Будь у меня возможность… Исколоть пальцы, изрезать кожу — разгладить каждый острый шип на теле Охотника, заплатать пустоту, сорвать алое марево. Я бы помог, как всем, как и всегда, но не смею нарушать обещание.       Сяо разорвет ленты сам.       — Препятствие, — он будто пробует слово на вкус. — Прошлое — это препятствие.       Или же… меня стянет ими?       — Знай ты правду — так красиво бы не говорил. Думаешь, альфа на цепи — это наказание? Или, на самом деле, спасение для других? Ты не терпишь грехи смертных, они звери, следуют инстинктам, а моим пытаешься найти объяснение. Только вот…       Оскал и зловещий смешок.       — Я сыт этим по горло — кровью изнасилованных мной омег. Сотни, тысячи. Я ломал им руки, ломал ноги, ломал души — и все для того, чтобы усмирить нутро альфы.       — Чтобы выполнить приказ хозяина.       Мой ответ заставляет Сяо подавиться невысказанными словами.       Поражен ли он настойчивостью? Или же его испугала моя глупость? Мнение, разветвленное на две стороны.       Верно, глупость — одно слово, зато какое точное описание человеческой души. Нет ответов, пояснений, действуешь порывом — и все, я просто этого хочу. А пожалею после? Возможно. Но не это ли является понятием живого? Совершать не путь заданной программы, а внезапного импульса, проскочившего маленькой молнией где-то в груди.       Сейчас я держусь на нем — дрожащим сердцем, напоминанием истинного, не вызванного искусственным способом. Не отпускаю Сяо по причине, что такова моя прихоть, моя, а не скулящего зверька под кожей. Просто касаться пальцами, выводить контур лица, погружаться в мягкость волос, пока есть призрачная возможность, и захлебываться.       Задыхаться от этих невыносимых глаз.       Я — человек, и многое во мне необъяснимо. А потому и звучит как настоящий диагноз.       — Не оправдывай. Не выводи светлой стороной. Это не заслуживает.       — Находиться под чей-то властью — вот, понимаешь? Это никто не заслуживает. И я буду оправдывать — тебя, погибших Миллелитов и всех невинных людей, которые оказались подопытным «материалом». Вас, но не их — тех, кто пользуется чужими жизнями по собственной инициативе. Как и говорила Хранитель Облаков: зверье, и с ними ничего не поделать, только усмирить.       Кровь бешено стучит в висках.       По собственной инициативе…       Но если открыть глаза на правду — все происходящее в этом мире случается вровень с естественными потребностями. Это норма. Природа. Вечная участь.       Однако кто-то да находит в себе силы сорвать нити марионетки. Значит, не все потеряно?       — Глупый, — Сяо ведет головой, отворачивается, разрывает наш маленький контакт, а вместе с ним — тонкие стены, что служили защитой от болезненных картин. — Наивный и глупый ты, Итэр.       Жар разливается по лицу.       — И он? Глупый и наивный, потому что оправдывает и желает тебе лучшего?       А слова становятся обрывистыми, сдавленными.       Мгла от столь внезапного удара. Прикрытые глаза.       И полный, словно мне назло, непреклонной решимости выдох:       — И он.

***

      Страшные легенды оказались замурованы камнем. Песни о том, кто не был достоин, по истинной сути, даже считаться Архонтом.       Но таковым он существовал — язвой, вредоносной опухолью, неминуемой смертью. Блуждающим от места к месту, разносящим хворь и людские страхи. Были у него победы за спиной, приятные награды; слуги, люди, подопытные зверьки, абсурдные развлечения на каждый день. Однако все это быстро отвергалось. Надоедало. Хотелось Архонту чего-то нового.       Всегда и во всем. С одним исключением — золотой цепи в руках.       Послушное создание по имени Алатус.       Некогда Златокрылая птица на поводке.       Именно — бывшая, уже забытая в легендах, спрятанная за иными прозвищами. Только воспоминания сохранились на поверхности — вырез в форме ромба, обнажающий лопатки, предназначенный для крыльев.       Алатус никогда не смел перечить — шипы ошейника вонзались в плоть так глубоко, что даже кислород заглатывал с разрешением. Выполнял, слушался, медленно разлагался.       Убивал, убивал, убивал.       Насиловал омег. Ломал им ноги, чтобы не смогли сбежать, ломал им руки, чтобы не смогли отбиться. Пожирал ровно в момент агонии, потому что так требовал хозяин.       И все довольны. Архонт укрощал возбуждение с лицезрением аморальных картин. Животное утоляло голод по невинным душам.       Да только… воротило от всего, как в первый раз. Выходило наружу под аккомпанемент довольного, едкого смеха:

— Ешь, Алатус. Ешь.

      Мертвые сны, мертвое пьянство экстаза. Каждая простыня, подушка, часть своеобразного «эшафота» — залито, заляпано, забрызгано алым, пузырится и хлюпает под когтями. Бездумные, но всегда жадные, яростные движения в безжизненно-ледяную плоть; гортанные рыки, сомкнутые в удовольствии глаза, блеск заляпанных слюной да кровью губ. Звонкие влажные звуки — поцелуи голодные, остервенелые, и ни одного лишнего крика в ответ.       Покрывала «ручной работы» — клочки из мяса и костей, отвратно чавкающее месиво, потому что иного от омег никогда не оставалось.       То никчемное существование затягивалось бездной — чернеющей, ледяной, лихорадочной. Закручивалось тугими алыми лентами на собственных руках и ногах, кромсая мышцы в идентичную зловонную массу.       Однако… в какой же момент все изменилось?       Два конца, грубо обрубленных чужим копьем. Залитая грехом река, оставшаяся без внимания.       Лицо Моракса.       И новое имя.       От Алатуса остается лишь кусочек обнаженной кожи, предназначенный для крыльев.

***

      — Вступив в бой, ты мгновенно окажешься в ловушке иллюзий, — предупреждает Сяо. — Желаний и страхов. Не сможешь одолеть — оно сожрет твое сознание. А если все получится — поймаешь первую каплю дождя. Кровь твоих поверженных страхов польется прямо с неба, так что будь готов.       Звучит настоящей песней-проклятием — кровавый дождь в качестве завершения. На то и участь кармы, что даже становится «интересно». Забивается в голове вопрос — а сколько подобных ливней пережил Охотник?       — В прошлый раз, еще в долине Гуйли, я видел свою сестру, — нарушаю ночную тишь. — Значит, есть вероятность, что и завтра с ней увижусь?       Сяо произносит вслух подлинный смысл последнего слова.       Но я его упускаю.       В ушах играет мерзкий звон.       — Печати Согласия, — Адепт продолжает тогда, когда перед глазами расстилается знакомый пейзаж. — Ты знаешь их второе свойство. Наличие Печатей частично отнимет мою силу, а потому тебе придется продемонстрировать новые умения. Стать для меня дополнительными глазами и ушами.       — Доверяешь мне?       Лунные блики играют в темных волосах, ласкают лицо, покрывают золотую радужку серебряной пленкой — делают все, чтобы я прочувствовал это минутное молчание легким изумлением.       — Ты справишься.       Перевал Линдзю прячется в сгустках тумана — и только видны защитники-стражи, обрушенные каменные колонны да черно-красные пятна между ними.       Греюсь в каком-то садистском наслаждении, когда метры расстояния позволяют уловить нервозность представителей Фатуи. Пытаются охранять «пост», а на деле сжимают головы руками, мечутся и не понимают, какого черта усиливается опасный душок.       Конечно, кровавый феромон накрывает куполом, ведь его обладатель стоит рядом со мной. И я к нему привык.       — Почему мы не можем избавиться от Печатей и цепи прямо сейчас? — новый вопрос. — Почему должны дожидаться точки кипения? Ты можешь серьезно пострадать.       — Очаги заражения, — парирует Адепт. — Как на склоне Уван, как в долине Гуйли, как в деревне Цинцэ. Огонь и сочащаяся гниль. Нужно очистить, вырвать заразу с корнем, а потому необходим ритуал. Они призывают демонов — я их поглощаю. Под конец займемся уже и ими.       — А если Фатуи получат над тобой контроль?       Подобный исход не хочется даже рассматривать.       — Только с цепью я могу озвереть окончательно, — Сяо запрокидывает голову назад, разминая шею; и я, парализованный, впиваюсь взглядом в неприкрытый участок кожи. — И учитывая, что ритуал будут проводить альфы и беты, то первым делом пострадаешь ты, омега.       — Значит, цепь…       — Необходимо разорвать. Обратить в горстку золота до того, как они посмеют накинуть ее на меня.       Возбуждение переливается через край — непроизвольные движения руками, подергивание мышц, стиснутая безумным предвкушением грудная клетка.       — Итэр, — в один момент Сяо оказывается настолько близко к моему лицу, нет, правда — ничтожные сантиметры, что к симптомам добавляются синхронные волны жара и холода. — Если вдруг…       — Нет, — инстинктивно хватаю его за локоть. — Даже не смей говорить.       Ночь воскресенья дышит в затылок.

***

      Задорный звон госпожи Ху Тао:       — Чжун Ли отлучился по личным делам.       Громкие, твердые, словно ноты угрозы (присущий всем жителям Снежной акцент) в голосе управляющего Банка северного королевства:       — Сегодня у господина Предвестника важные дела, вернется в понедельник.       Сопоставить одно и второе…       Нет, да быть этого не может.       А если… плюс третье звено?       Итак, каков шанс встретить сегодня Тарталью в Заоблачном пределе? И какова вероятность, что именно он, хитрая гиена, причастен к зверству альф?       День воскресенья проходит быстро, в лихорадке — мысли, мысли, мысли. А вот вечер — томительно, напротив зеркала, с какой-то измученной, морально выпотрошенной особью, такой несчастной, что смотреть противно.       Глаза — потухший свет и алая сетка сосудов. Лицо — осунувшееся серое полотно.       Это не я, нет. Мерзость какая-то. Вот переживу эту ночь и обязательно возьму себя в руки. Хотя бы для того, чтобы просто походить на человека.

***

      Заоблачный предел словно ощущает неладное: закрывается покрывалом холодного ливня, прячет таинства Адептов в непроглядной тьме. Ничего и никого — только малейшие очертания земли и бездны вместо неба, тусклые огни надвигающейся опасности.       Кутаюсь в длинный темный плащ, натягиваю капюшон на глаза, сжимаю и разжимаю онемевшие пальцы. Зубы стучат, а изнутри точно прорастают иглы. Слишком холодно. И не спасает даже место нашего ожидания — небольшая пещера, спрятанная от нежелательного «света» листвой деревьев.       Не помогает присутствие Адепта — между нами мучительная дистанция да тяжелое затишье. Стоит себе у края, изучает мглу и никак не реагирует на низкую температуру.       — Как Фатуи разведут огонь в такой ливень? — истеричный, хриплый смешок, оповещающий: все, конец, у меня мозг замерз.       — Это очаг демонов, и неважно, дождь или ураган, — но, видимо, боги смиловались, потому что Сяо награждает меня вниманием. Более того, после секундного изучения моего никудышного состояния подзывая кивком головы. — Иди сюда, человек.       Если это своеобразный сарказм Адептов, то мне ни капли не смешно.       Сяо подставляет плечо, до дурмана жаркое, и я цепляюсь за него, прижимаюсь всем телом к руке, повторяю «омертвевшими» пальцами рельеф мускулов.       Вот теперь… мне очень тепло.       И страшно.       Ни тесный, полный оберегающего тепла контакт, ни сгущающиеся силуэты близ подземелья Тайшаньфу — нет, ничто из этого не внушает страх. Пугающая вспышка рождается каким-то дурным предчувствием, колет изнутри, щекочет горло.       Словно предупреждая: это последний тихий момент, а дальше все вывернется наизнанку, окончательно убьет.       Будь что будет.       Фатуи готовятся к ритуалу: что-то вычерчивают на мокрой земле, опускают неизвестное прямо в лужи; боятся — это чувствуется, но не отступают от приказа, смирившись с такой же фразой.       Приглядываюсь — алый всполох в темноте — и предупреждаю Сяо.       — Тот самый Агент.       Святослав как главенствующее звено безумия. Обращает ритуал в какую-то агонию сектантов — криками раскатывает то необъяснимое предчувствие, эхом подбирается к заледеневшей коже. С каждым немыслимым действием отбивает обратный отсчет — и не выбранной цели, а самому себе.       Еще совсем немного.       Происходящее смазывается чернотой, однако мне и не нужно видеть. Я улавливаю это крепко сомкнутыми пальцами: внезапное напряжение, тень дрожи, частые удары пульса.       Каждая следующая секунда начинает плавиться в глазах Адепта — яростных, затянутых не менее пугающей мглой.       — Сяо?       Самого меня пронизывает до косточек, когда Охотник размыкает губы на судорожном выдохе. А вот это совсем не к добру…       — Сяо, ты слышишь?       Собственный обряд: осторожно провести пальцами по лицу, надавить на линию скулы; встать вплотную, на одном уровне, глаза в глаза — сделать все, чтобы вырвать из игры помутневшего разума.       — Его песни. Они скандируют его песни…       Не привычный голос, а звериное рычание. Не зрительный контакт, а взгляд в пустоту.       Архонты, если я не предприму что-нибудь, то Фатуи пострадают раньше положенного срока.       — Посмотри на меня, — встряхиваю его за плечи, оставляю на коже красные следы. Только одну ответную реакцию, пожалуйста. — Да посмотри же!       Нет, не слышит — завеса дождя, наполненная мужскими да женскими криками, «спасает» от такого мешающего фактора, как я.       А потом и вовсе — щелчок — отключает от мира.

***

      Что же происходит дальше?..       Знакомые ощущения — пересчитывают позвонки, удерживают клешнями живое сердце. Шепчут на ухо, нет, даже не так — молвят горестной песней под коркой, растекаясь отравой и набухая острой болью.       Слова неясны, сливаются воедино шкворчащим безумием — и блики продолжают отплясывать неспешным танцем.       Тепло ушло из-под пальцев. Больше не слышно тяжелого дыхания.       Темнота и ледяное одиночество.       Пустое пространство.       — Сяо?..       Вопрос в никуда.       Но ответ — оглушающий грохот воплей.       Я не знаю, что звучит хуже: стоны демонов или же крики людей, такие истошные, визгливые, как у животных. Пробирающие до костей, скользящие острием по гладкой поверхности, вспарывающие нервы мучительным скрежетом.       Означающие одно — что-то невиданное перевернуло их разум.       — Сяо! — отчаянно кричу сам. — Черт возьми, нет!       Вываливаюсь из сырости пещеры, точно слепой зверек, в ледяное полотно дождя. Крупные капли режут по лицу, вроде как приводят в чувство, но мгновенно же отталкивают обратно в мрак — и липнут, набираются водой во рту, обращая каждый вздох в булькающий хрип.       В глазах темень да короткие вспышки света — искусственный, дьявольский огонь, выхватывающий десятки мельтешащих фигур.       От Фатуи остается только слово. Даже не маски — они давно отлетели в сторону с кусками лиц, смешались с грязью, разломались под подошвами, лопнули вслед за маской Охотника.       Нефритовых огней больше нет, но есть горящее золото. Свирепое, жадное, голодное. Пугающее.       Тот Сяо, которого я знал, растворяется в карме, ломается в собственных объятиях от боли. Этот Сяо как невменяемый хищник — ловит тени, загоняет их в ловушки, играет.       Не имеет чувства насыщения — разрезать, вырвать с костями, перекрутить с мышцами; выжать голыми руками еще больше мокрого холода, окропить храм Адептов краской адских страданий. Ударить копьем по земле и вызволить на свободу еще сотню идентичных, призрачных.       Что-то резко смыкается на шее, выдавливает изо рта дождевую воду, и я будто просыпаюсь от забвения. Нет, не цепь, а нечто похуже — чьи-то крепкие пальцы. Человеческие или дьявольские, не разобрать, нет секунды, потому что неизвестный — или неизвестные? — бьет меня под ноги и усаживает на колени.       Руки. Множество рук — могильные, холодные, вязкие, словно щупальца. Струятся со всех сторон, рвут волосы, сковывают конечности. Как зараза проникают в вены.       Почти срывают с лица кожу — и я кричу, так громко, как, наверно, никогда прежде, едва не выплевывая бьющееся в горле сердце.       Это обращается в один нескончаемый ночной кошмар.       Мне просто надо проснуться, открыть глаза, прийти в себя. Давай, проснись же, Итэр!       В сонный паралич.       — Пошли прочь от меня!       Тепло жжет в груди, и я сбрасываю с себя неизвестность — обращаю в пепел, вырываюсь из тисков, совсем не волнуясь, что от лица могут остаться лишь порванные лоскуты. На каком-то бешеном адреналине бросаюсь вперед — все горит в глазах, не вижу ни черта, не чувствую, только сильно гложет внезапной яростью.       Возможно, яд злобы передался от Адепта. А может, просочился откуда-то из сердца, словно дождавшись подходящего момента. Страх заглушается инстинктом выживания, и кровь на руках получает оправдание.       Я спасаю себя. Я просто хочу выжить. Защитить Адепта от этих ублюдков.       Разве это считается непростительным?       Непростительно — когда тело одного из Фатуи, не выдержав пыток Охотника, обрушивается на запечатанный предмет ритуала. Именной ошейник смазывает символы на земле, мерещится в темноте предупреждающим золотым блеском — хоть бери и набрасывай на шею, никто не остановит.       Не знаю, где Святослав, этот зачинщик ахинеи, им даже и не пахнет. Зато находится другой, такой же преданный, как он, и наблюдательный, как я — бросается к цепи резвой тенью, почти хватает, но поскальзывается, размазывая собой грязь.       Ну уж нет, не заберет!       Но что делать? Призвать меч? Атаковать стихией? Нет, в моей воспаленной голове созревает иной план, не менее гениальный: сорвать плащ, мгновенно оледенев до оглушительной боли, и на каких-то немыслимых силах набросить его на голову застрельщика, как мешок на смертника.       Обратить захват в неразборчивую возню на земле.       Чтобы видеть стиснутое тканью лицо, чтобы почти слышать треск собственной кожи. Больно — застрельщик вслепую хватает меня за волосы и пытается отбросить в сторону. Но необходимо — и опять же, по причине того, что я так хочу.       Словно если не завершу начатое, то где-то, может, даже в голове, прозвучит демонической песней что и требовалось доказать.       Отражение в зеркале никогда не поменяется. А брошенный вызов сгниет в темноте.       Без жертв, без крови, защитить каждого… Да пропади оно все пропадом!       Мне необходимо — до злобного крика, до сведенных судорогой пальцев. Создать в руке нож и наугад вспороть все, что скрыто за плащом. Смешать оттенки черного. Слить в единый яд и кровь, и феромон.       Получить долгожданное облегчение.       Разбить зеркало да собрать его вновь.       Свет, на удивление, не гаснет — все теплится в груди, разгоняет кровь по рукам. Подталкивает вперед — метнуть нож в следующую «зверюгу», что несется с протянутыми ручками к желанной цепи, разрезать его уже мечом…       — Ловите эту белобрысую дрянь!       Но приказ как гром — и руки, теперь человеческие, вновь хватают со всех сторон. Какие-то отсекаются мгновенно — никто не смеет меня трогать, а какие-то болезненно оттягивают время. Но одни — сильные, скрытые перчатками, отдающие знакомым душком — нагоняют необъяснимый ужас, заточают в умелый захват и валят на землю.       Как смертельным приговором: теперь мой черед становиться брыкающейся под чужим телом добычей. Пойманным, омытым грязью огоньком.       Свидетелем похищения.       — Сяо!       Кричу — и грязь забирается в горло, смешивается со слюной, душит комками.       Тень Агента перехватывает покрепче цепь.       — Сзади!       Кричу — как резанный, невменяемый, до тех пор, пока не затыкает мой неизвестный мучитель, проникая погаными мокрыми пальцами прямо в рот.       Но слишком поздно рассекает ею воздух…       Потому что Адепт успел вырваться из кровавого забвения и все услышать.

***

      Мир прерывается слишком часто: свет-тьма-свет-тьма; щелчки выключателей, кто-то играет, рвет голос в злорадном хохоте. Смотрит на меня и ждет, когда же я ослепну.       На деле проходит секунда — вспышка нефритового света и бездонная тьма. А дальше — вязкая, замедленная бесконечность. Чужие пальцы душат почти до рвотного рефлекса, тянут назад; еще немного — разорвут рот, выбьют челюсть, разделят лицо пополам.       Мир выключается и мучительно долго загорается вновь.       Вонзаюсь зубами в плоть — до горечи железа, треска косточек, мужского крика за спиной. Выплевываю кровь.       Обнажая калейдоскоп из знакомых лиц.       Вырываюсь из захвата и бью неизвестного ногой, попадая подошвой точно в алую маску.       И их зловещие, дьявольские улыбки.       Капли дождя обращаются кусочками воска в масле. Неизвестный за спиной — в черную пустоту, словно его никогда и не было.       Золотая цепь для зверя одиноко выглядывает из-под толщи грязи.       Я слышу, как затихает плач Заоблачного предела. И вижу, как он вкушает свой грех сполна.       Вонзаясь клыками в человеческую плоть и разрывая ее до всплеска губительной кармы.       Агент Фатуи падает в ноги Охотника вспоротой тряпичной куклой — и внутренности, волокна-наполнители, растекаются мягким пухом.       Теперь все закончилось. Так же резко, как и началось.       Сяо стоит искореженным силуэтом в темноте: исходит пар нечеловеческой злобы, рассасывается голод. Мерцает кровь — на руках, ногах, ужасающим пятном под ребрами.       Она тянется нитями вместе со слюной, когда дрожащие пальцы касаются губ. Она мерещится коротким всплеском, когда рука, заведенная за спину, болезненно-нещадным рывком вырывает из лопатки кусок лезвия.       Того самого, что режет бессмертную плоть.       Сяо сутулит плечи, не выдерживает невидимого груза, кажется, вот-вот свалится в бессознательном чувстве. Но нет, очередной обман: он вмерзает ногами в землю, словно превращается в одну из увиденных мной каменных фигур, срывается на хриплые стоны и не смеет падать.       Потому что упасть — значит заключить себя в такое же пустое обещание.       Я смотрю на него, и он награждает меня вниманием в ответ. Смотрит как демон из кошмаров: исподлобья, разъедая душу, кривя окровавленный рот в оскале. Сплевывая на землю ошметок человеческой кожи.       Ну, что теперь ты скажешь, Итэр? Я остался таким же «хорошим» Адептом в твоих глазах? Достойным для оправданий?       Звеном твоих абсурдных надежд?       Не-орудием-для-убийств?       Скажи же, Итэр, как изящно я растер в порошок твои невозможные предположения и мысли.       Отравил тебя этой гадостью.       Я поднимаюсь на ноги — ватные, налившиеся болью. Иду вперед — проваливаясь подошвами в чавкающие лужи, размазывая чужую кровь. Подбираюсь ближе, стойко выдерживая зрительный контакт, потому что не боюсь. Иммунитет. Особенность.       Считай как хочешь, Сяо, мне плевать. Просто смирись: я смогу подойти к тебе, смогу, как бы зверски ты ни стискивал меня феромоном.       И как бы беспощадно ни воротил открытые раны отталкивающим влиянием.       Смогу вновь заключить твое лицо в ловушку ловких рук: растирать пальцами черноту и вонзаться не в кожу, а словно вглубь, как карма. Заставить смотреть в глаза, растерять всю силу с одним дыханием, в одну секунду испепелить брошенные в меня слова.       Не отпущу, даже когда ты предпримешь последние усилия на побег, дернув головой в сторону.       Не уйду.       Это неизбежность — необъяснимая и глупая, как само понятие человека. Еще одно таинство смертных, которое нельзя обуздать. Еще один порыв, который прячется за словом «Хочу».       И никак не отвечает на вопрос «Почему?».       Подлинные чувства напоминают клетку феромона, ведь что здесь, что там — ты безвольное создание с трещинами под ребрами. Жалкая фигурка на шахматной доске, совершающая последний ход.       Сяо яростно качает головой — ты не посмеешь, Итэр, не посмеешь, но я уже не слышу.       Просто. Нет. Мыслей.       Понимания.       Осознания.       Не думаю ни о чем.       Прижимаясь губами к губам Адепта.       Безрассудным решением, как прыжок с высокой точки. Со страхом, как при встрече с ледяной водной гладью.       Даже не целую, просто замираю — напуганный ребенок с прикрытыми глазами. Губы не двигаются, склеиваются вязкой массой и спектром отравляющей сладости да горечи: моя кровь, его кровь, чужая, еще не смытая дождем.       Желчью смерти нещадно вяжет рот.       Расщепляет до черных образований.       Не оставляет выбора.       Сяо обжигает губы судорожным выдохом, всполохом хороших, покрытых нефритом снов. Облизывается, создавая иллюзию нового случайного прикосновения. Тяжело разлепляет склеенные дождем веки, рождая мутное золото.       Зачем-зачем-зачем.       Я не дам ответа. И нас не ждет спасение.       Мы давно оказались в спирали бездны.       Именно мы — не я один, гордо подняв голову, смотря на неизвестность свысока. Мы — потому что раздается отчаянный скулеж поражения.       И стон долгожданного облегчения.       Теперь это не выглядит невинным, необдуманным поступком. Это талый металл, горсти пепла, новые пузырьки кипящего яда.       Мир крошится мелкой пылью, когда Сяо целует так, как надо — яростно сминая губы, ударяясь об зубы, перекатывая холод дождя и вязкость крови; задыхаясь, захлебываясь, но не отрываясь, вжимаясь в рот, вторгаясь языком, сдирая укусами последние следы выстроенной защиты.       Учит меня.       Руками не касается, следует иллюзии границ, будто существует еще возможность остановиться. Однако сбежать и все исправить не позволю я — хочу, до режущей боли хочу скользнуть пальцами по шее, коснуться затылка и зарыться во влагу коротких волос.       Втиснуться всем телом, чтобы натирала ткань одежды, чтобы вспыхивали следы-огоньки на коже. Заключить в крепкое кольцо рук. Отражать эхом удары сердца.       Доверчиво. Жарко. Бесповоротно.       Я просто хочу целовать Адепта, пока есть еще возможность.       Ведь после — осознание как секундный солнечный зайчик — ее не будет.

***

      — Алатус.       Так складываются буквы на внутренней стороне ошейника.       — Значит Златокрылая птица.       Сгоревшая в карме и восставшая уже бескрылым фениксом.       Цепь жалобно звенит сначала в моих руках, а после в руках Адепта. Знак прошлого, почти забытого, но вновь вырвавшегося из клетки.       — Алатусу оторвали крылья.       Новый звон и новое болезненное воспоминание, его отражение на лице. Сяо наматывает крупные золотые кольца на кулаки и поддается слабости в самый последний раз.       Смотрит.       Прокручивает пережитое перед глазами.       Отпускает.       — Я же, Сяо, один из Защитников Якса, верная тень Моракса, обойдусь и без них.       С рычанием разрывает символ пройденного кошмара, оставляя лишь нефритовые краски.       Я прислоняюсь к Адепту, прижимаюсь лбом к его виску. Наконец позволяю векам налиться свинцом. Кожа щиплет, мышцы ноют, кости хрустят — и где-то сочится кровь, режет легкие железом, заполняет место нашего укрытия.       Сяо выглядит не лучше — дрожит, точно лихорадит, пробивает холодом; жмурится и проталкивает в глотку каждое болезненное шипение, а потому не говорит мне ни слова больше.       Долгие касания раскрытых губ — невесомые, призрачные, боязливыми мазками вслепую. Никак не поцелуи.       — Вот это, — Сяо с трудом фокусирует взгляд и ловит мой, туманный, хмельной. — Вот это — ненастоящее.       Внезапная пощечина.       — Ложь.       Резьба по живой плоти.       Смерть желанного тепла.       Сяо отпускает мои ладони, освобождается из подобия объятий, поднимаясь на ноги; что-то в его теле отдает жутким хрустом, но он словно не слышит, отказывается слушать, смотреть или проверять.       Он уходит обратно в ливень, вновь оставляя меня один на один с ледяной темнотой.       И нет, мне не страшно. Не холодно. Я выдержу, справлюсь, я же человек, черт возьми, любое испытание пройду; обожгусь, правда, до нещадного желания сорваться на крик, но вытерплю, а после спокойно все забуду, потому что было слишком предсказуемо.       Я же смогу, правда? Правда же?       Мне совсем-совсем не больно, нет.       Мне очень больно.