В царстве животных

      Сначала были поцелуи — отголоски страха, трепет затаенного. Едва-едва, неумело, пробуя заново, словно мягкой кистью, теплой краской по губам, скрывая каждое невысказанное «но».       Так прощаются с самим собой — раскалывают броню, остаются полностью открытым. Осознание простой истины — пути назад нет.       Сейчас это кажется самым лучшим решением. Находиться лицом к лицу — самый подходящий ответ на все вопросы.       И сначала была тишь — мерещится неким звоном, оседает тонкой пылью; нерешительным движением рук Адепта, и не вплотную — вдоль самой кожи, изучая, испытывая тело на всевозможные реакции.       Так избавляются от страха — не агония мертвецов, а живой, настоящий выдох. Не ломающийся под пальцами скелет, а точно нежное полотно, и надавишь, разойдешься — тотчас нальется темная звезда.       Сделаешь не так — проявится кармическое клеймо.       Сяо не произносит ни слова, однако за него говорят ладони и тихо молвит взгляд, рождая тот язык, которому я еще учусь. Аккуратный уход от контакта с открытой кожей — неуверенность, что-то оставшееся от прошлого; но слабое скольжение по запястью, почти откровенный захват, словно смирение, согласие…       Немое обещание: Сяо — не Алатус, и грубую ошибку не простит.       Как и говорил: слово выше инстинкта.       Да только что же мы, обещав друг другу одно, совершаем другое? И жмемся так отчаянно, почти слепо, прячась в этих объятиях да подавленных поцелуях от всего мира?       Его нет — есть только боль очередного сомнения. Именно тогда, когда, казалось бы, все давно «решилось».       Нет, ничего не решилось. И это — не самое лучшее решение. Но исправлять…       уже попросту       нет       сил.       — Не торопись, — Сяо замедляет пыл, сдувает с лица жар. — Знаю, душит. Но если поспешишь — будет плохо. Тебе.       Необходимое лекарство — истинный смысл в этом коротком «тебе».       — Нам. Не забывай о себе. И не повторяй прижившееся. Помни: то, что было — это разорванная цепь.       — Все еще оправдываешь?       — Оправдываю, — кончиком носа по щеке, трепетом губ, попыткой доказать очевидное. — Буду оправдывать. Потому что ты… человечнее всех. Единственный, с кем по-настоящему не страшно. Можно довериться. Встать спиной. Совершенная правда, которую я четко осознаю.       Она теплится на дне золота. Пленительного и зовущего сейчас, но ясного и живого всегда.       — Не умею, — все равно не страшно, даже когда он произносит это ядом ненависти и некой обреченности. — Не знаю.       — Научу.       Вновь выдирая черную мякоть, вплетая человеческие нити, накладывая крепкие швы на раны — покажу и научу. Не приказом, не контрактом, совсем не тем, что кличут себя «людьми» — по собственному желанию именно губительному Адепту, и это будет меньшее, что смогу для него сделать.       Крепким поцелуем оставлю на губах то самое напоминание: я лишь направляю в нужную сторону, а вот покончить с этим — только он самостоятельно.       — И ты научи меня.       Скользящая по рукам ткань перчаток — самый интимный жест в жарком мареве, говорящий о беззащитности громче предыдущих действий.       — Тогда разденься сам.

***

      Это словно безумная игра. И даже понять трудно — она на выживание, на последние крупицы рассудка; а может, полноценная дуэль двух понятий — того, что требует тело, и того, о чем отчаянно кричит внутреннее «я».       Сколько еще мы сможем продержаться? Насколько растянем фразу «Слово выше инстинкта», если останемся стоять по разные углы комнаты?       Вопрос хороший. Да только душит это болью и изводит азартом — отвернуться, спрятаться в темноте, ничего не видеть, но прекрасно слышать. До мурашек. Затаенного дыхания. Каждый шорох и каждый звон оберегов.       Прямо за спиной сам Охотник на Демонов становится непростительно уязвимым.       И мне следует последовать за ним — избавиться от верхнего элемента одежды, замедлиться на брюках. Руки дрожат точно в припадке, не сразу справляются с ремнем, и пальцы путаются, когда стягивают ткань вниз вместе с бельем. А по ощущениям — захватывая вслед и мокрую кожу.       Напоследок пальцы скользят по косе. Распустить? Или будут… мешаться?       Секундное оцепенение — и стягиваю резинку, позволяя волосам рассыпаться по плечу. Пусть это будет доказательством моих слов. Окончательным выбором. Знаком доверия.       — Ты все?       Звучит так глупо, что хочется смеяться.       — Да.       Однако с его твердым ответом порыв сходит на нет, рождая нечто иное.       Например, неведанную бурю, стоит мысленно собраться, едва ли не взмолиться и, наконец, обернуться. Предстать лицом к лицу.       И великие Архонты…       Сердце пугливо замирает, когда Сяо, без лишних преград, в полном обнажении, балансируя на каких-то немыслимых остатках самоконтроля, оказывается предельно близко. И у меня есть эти секунды — обвести взглядом едва заметный след на шее, опуститься ниже, к крепким плечам и широкой груди. Далее, следуя рельефу — не столь крупный телосложением, как большинство альф, но жилистый, сухой.       Особенный.       Кожа испещрена полосами — шрамами или же метками Адепта, обозначить трудно, когда они отдают заманчивым серебром в темноте.       Словно призывом коснуться. Проследовать еще ниже…       Я моментально поднимаю голову.       И Сяо снова, даже не так — как всегда смотрит исключительно в глаза. Ни на сантиметр ниже, как бы ни изводило заострившимся ароматом и как бы ни поддергивало от нетерпения. Не позволяет себе того, на что решился я.       Потому что подобен человеку. И лишь затем, где-то там, на размытом фоне — альфа.       Но даже вдаль он не заглядывается. Глаза в глаза. Как болезненной тьмой по свету.       — Ты можешь смотреть.       Или же наоборот — мягким солнечным касанием по обугленной карме, пальцами по татуировке, по напряженным мышцам. Разглаживая заостренные края и позволяя сделать так же.       — И можешь прикасаться.       Вновь сплетая пальцы и притягивая Адепта ближе. Всем телом, чтобы не было возможности передумать, сбежать, оторваться друг от друга.       — Попробуй обнять меня.       Окунаясь в этот сложный язык: судорожный выдох в губы, скольжение ладони вдоль поясницы. Сухим по мягкому, непригодным для ласки; неумело, но так чутко, что не только мыслить — держаться неимоверно трудно.       Падать в руки Адепта совсем не страшно — всегда подхватят. Но именно сейчас — обнаженной кожей и слепящим жаром, крепким, надежным кольцом на талии.       В это томительное сейчас: слишком жадный на прикосновения, на ответную нежность, и прижмешь к себе, пропустишь сквозь пальцы жесткие локоны — почти тает, забывая истинную сущность.       Охотник на Демонов соткан из стали. Но кто бы мог подумать, что в руках смертного он расплавится до шелка.       — Все под контролем.       — Тогда поцелуй как тебе хочется. Сам.       Охотник на Демонов не может мечтать или хотеть, это лишняя слабость, что-то человеческое. Да только сейчас, решительно склонившись ближе, он очень по-человечески не задумывается над этим.       Целует. Как ему желается. Как требует колотящееся сердце. Рвано, словно задыхаясь, не в силах оторваться; еще и еще, до маленьких иголочек на губах, вязкости во рту, алеющей боли.       Кроваво-цветочный яд становится частью организма. И настолько, что уже ведет сладкой слабостью, утягивает вниз, на кровать, подгибает ноги — и все, я больше не могу.       Не могу во всех смыслах — нравится холод ткани под спиной, почти влюблен в пламень его тела сверху; контраст на контрасте, сквозь помешательство на поцелуи, прижимаясь, открываясь, доверяя.       Пусть и на пару дней. Мне неважно. Все потом, но только не в этот миг, когда рядом он, живой, настоящий, неправильный для мира. И его ладони — жесткие на кожу, но такие на касания, что я просто… просто…       Распахиваю глаза, ощутив несильное давление пальцев на шее.       Сяо моментально отдергивает ладонь.       Его взгляд черный, налитый желанием — и на секунду кажется, что в расширенных зрачках нет ни грамма ясности.       Но мгла его прошлого заставляет меня испытать настоящий стыд. Мне не должно казаться. Я не должен сомневаться.       — Без прикосновений к шее, — Сяо рычит, будто отчитывает себя. И в качестве самонаказания уже хочет выскользнуть из моих рук.       Но я не отпускаю. Притягиваю его за плечи и отчаянно вжимаю в себя — чтобы феромоны раздались всплеском в легких, чтобы все обратилось плывущими пятнами; не отнимая доверие, все хорошо, правда, хорошо.       — И без… — судорожная пауза, попытка прочистить сухое горло, — без меток. Сцепки.       — А разве?..       — Возможно, — перебивает.       Каково же альфе отказаться от естественного «ритуала»? Чувствовать и понимать — его и ничье больше, личная болезнь, персональная слабость, держаться рядом и беречь.       Это больно почти физически — видно по напряженным скулам да нервному движению головой. Совладать с самим собой. Прикрыть глаза и открыть их заново, полностью контролируя.       Вновь вручая мне право выбирать.       И я выбираю — направляю его ладони к талии, прошу еще раз провести от ребер до тазовых косточек, неторопливо, разгоняя мурашки, как мне нравится. Точнее, как понравилось совсем недавно.       — Не бойся.       В груди все колотится, когда руки дополняются губами — его маленькая инициатива. Размытые поцелуи по щеке и дальше, в очаг пульса; множество влажных точек, следов дыхания, жадных попыток раствориться в аромате…       — Я могу?..       — Можешь, — перебиваю.       Наш излюбленный прием.       Сяо скользит ниже — жесткость его кожи царапает низ живота, прочерчивает полукруг, избегая возбуждения, и ощущается на внутренней стороне бедра. Помечает ногтями, дразнит, осторожно проникает, и чувствительно настолько, что я ломаюсь слишком быстро.       Беззастенчиво задыхаюсь на вдохе. Взмахиваю тазом навстречу, обдавая его пальцы влажным холодом.       И тогда Сяо делает то, на что и спрашивал «разрешение» — разрывает тепло прикосновения да подносит ладонь к лицу. И слов мне не хватает, воздуха в легких, ничего, Архонты, упасите, чтобы описать, насколько он сейчас…       Дьявольски невозможен — перекатывая по подушечкам пальцев вязкий секрет, едва взмахивая перед носом, словно проверяя самого себя. Не нарушая напряженный зрительный контакт — пачкает губы и облизывается, оценивая, как бы это дико не звучало, меня на вкус.       — Ты сводишь с ума.       — Это ты, — его плывущий взгляд почти невозможно прочитать, — убиваешь.       Но голос, осевший до звериной хрипотцы, говорит — нравится. Ему очень нравится.       — Назови мое имя.       Пока Адепт пытается осознать новую просьбу, я порывисто прижимаюсь к его губам. Неосторожно, что бьются зубы, отдает в десна; пробуя коснуться языком, испытать что-то новое и одновременно вспомнить самое первое.       Как в ту ночь, под дождем и кровью — яростно, диковато, никак не насытившись.       — Сейчас. Пожалуйста.       — Итэр.       Идеально.       Ладонь проскальзывает под поясницу, приподнимает, вжимая уже не просто в тело, а точно под кожу. Секунды на раздумья — подкладывает подушку. Направляет, осторожно разводит колени в стороны, мимолетной щекоткой задевает правое бедро, словно предлагая обхватить.       И я учусь.       Не так сильно, Итэр — и ослабляю хватку на пояснице. Пока лучше здесь, Итэр — и перемещаю ноги к его бедрам, прячусь под ним, пытаюсь устроиться поудобнее.       Мое имя, произнесенное его голосом — причина, отсекающая все сомнения.       Потому что я хочу это слышать — обжигающий ухо шепот да каждый короткий выдох. И я хочу следовать плавным движениям — подстраиваясь, почти синхронно, пока что без проникновения, вновь имитируя близость простым трением.       Без страха. Без лишних слов. Показывая лаской, как будет приятнее, комфортнее в определенном темпе, удерживаясь за кожу да растирая влагу между тел.       Как оба лишимся рассудка, возведя опасную игру в абсолют.       Когда почувствуем друг друга окончательно.       Все, что значилось словом «потом», становится предельно ясным за одно мгновение. Связь мы уже не разорвем. Не сбежим, не скроемся, даже при отсутствии меток, этого животного клейма на телах — все, не сможем.       Потому что даже сейчас я не смею разжимать пальцы на его плечах. Губы не смыкаю, держась на беззвучной дрожи, словно не зная, куда же деть себя в совершенно новом чувстве.       И сам Сяо не останавливается. Не расслабляется, стискивая в кулаке простыни вместе с моими волосами.       Больно и до одури хорошо. Потому что совсем не так, как гласило стереотипное представление — без громких откликов, неразборчивых слов, иных звуков.       Есть только судорожные вдохи, жаркие выдохи. Ни одного стона.       И эта почти тишина звучит куда интимнее. Правильно.       Каждый момент: то, как кожа наливается краснотой от настойчивости, как совсем близко подрагивают его губы; и поцелуи — размытые, сбитые неторопливыми взмахами тел, заглушающие привкусом крови любую противоречивую мысль.       Сяо требователен, раскален. И вновь жаден до легкого головокружения — трогает, изводит, зажимает пальцами. Отвлекается на секунду — приглаживает влажные волосы назад — и продолжает.       Повтори ему «можно» — доберется до самого сердца.       Впрочем, он это и делает. Глубоким движением бедер, вжимая в простыни и притягивая за талию, предлагая мне выгнуться, напрячь ноги, следовать резкому темпу почти навесу. Ради коротких, но частых вспышек — и тянет, сводит, так сладко, что в моих глазах сплошное нефритовое марево.       Натирая кожей, отнимая весь кислород — дышать только им, быть так тесно только с ним, терять самого себя исключительно под ним.       Одним взглядом — мой.       Или же нет?..       Только не сейчас. Никаких вопросов. Пусть плавится сознание, подрагивают пальцы, отдают судорогой бедра. Сжимает горло тихим-тихим стоном. Все потом.       Потому что в этот миг существует лишь золото его глаз — помутневшее, воспаленное, закатывающееся за веки. Весь он — напряженный, накаленный до безумия, почти злобно стискивающий зубы, сдерживающий себя в узде, словно боясь…       Сделать вот так — не выдержать, сорваться. Ткнуться лицом в простыни, дабы скрыть каждую промелькнувшую эмоцию. Сжать меня в ладонях. И рвано простонать.       Непозволительно для Адепта. Слишком громко для самого себя. Но как же важно для меня…       Протяжным, мучительным импульсом. Натянутой болью, резко обрывающейся в неведанное исступление.       И сквозь запутавшиеся ощущения — оттягивающей кровью пульсацией, что безжалостно догорают легкие, ослаблено опускаются ноги, но не соскальзывают с чужих плеч руки.       Не отпущу его. Не смогу.       Солнце рассыпается вместе со мной…       Но когда собирается вновь, выталкивая из плывущего бреда, то первое, что вынуждает меня сделать — провести ладонью по охладевшим простыням.       Там, где должен быть Сяо.       Этот холод пугает. Стирает истому. Ведет первыми каплями разумности — ушел, оставил лишь запах, и конечно, я же просто поддавшийся инстинктам смертный, отравленный лживым…       Осекаюсь, когда устало приподнимаюсь и в первую очередь вижу его.       Он совсем рядом — сидит на краю кровати, ко мне спиной, обнажая сокровенное. По лопаткам, вдоль позвоночника к крестцу, перекатываясь к ягодицам — полный узор татуировки.       Самое невероятное, что я когда-либо видел.       — Молчат, — голос Сяо охрипший, даже нагнетающий. — Словно разом уснули.       — Кто? Голоса?       Это так странно — колебаться, лихорадочно решать, что можно, а что нельзя, будучи нагими в нашей темноте.       Но думаю, мне позволено подобраться ближе, протянуть руку и обуздать маленькое желание — невесомо провести по орнаменту, пальцем от его плеча к лопатке, замирая в том месте, где обычно располагался вырез одеяния.       Серебряная полоса рассекает кожу. Значит, все-таки шрамы.       Сяо не отвечает. Поворачивает голову, смотрит на меня, долго, неизменно зловеще, но как-то иначе, совсем крошечное изменение, и сознание почти кричит…       Он опять ворошит мою открытую рану. Оставляет уязвимым.       — Ты дрожишь.       И я так наивно верю. Особенно его неумелой заботе — он укрывает мои плечи одеялом.       — Не от холода.       Да потому что… не могу. Будто бьет по грудной клетке от одного его взгляда. Ощущения сухого и израненного, стоит мне коснуться его руки.       — Давай сохраним эту тишину.       Вновь побороть себя — прильнуть ближе, прижаться к его плечу, как голодное зверье, притаиться и выжидать.       Когда сердце заколотит у горла. Когда шершавая ладонь Адепта опустится на щеку, притягивая ближе. И губы снова нальются болью под неторопливыми, вымученными поцелуями.       Увлекая Сяо обратно на кровать, я ощущаю горький привкус.

***

      А рассвет встречаю сухостью во рту.       Приторная слабость — болезненными точками в разные части тела, тягучим спазмом в низ живота. Подергивает, уносит инстинктом, нет, слишком хорошо, а потому желание неутомимое — вдохнуть полной грудью насыщенный запах альфы.       Наверно, я бы даже не узнал, что наступило утро, если бы Сяо не распахнул шторы. И если бы не стал первым образом после сна — подхвативший серебряные блики, открытый, взлохмаченный, еще один настоящий зверь, вновь до одури манящий…       Даже не удостоился прикрыться.       — Что ты делаешь? — он едва складывает слова, когда я прячу его наготу, обматывая вокруг бедер простыню.       Учу тебя, хочет произнести вслух здравый рассудок.       — Действительно, — однако я, все-таки смирившись с чувством, говорю иное. И беззастенчиво сбрасываю ткань с тела Адепта. — Что я делаю?..       Как верить разуму, когда могу беспрепятственно целовать Сяо?       Первый день проходит в тумане — ведет из стороны в сторону, ближе к окну и обратно на кровать, из-под холодного шелка прямиком в горячие руки. И от такого можно вполне сойти с ума: передышка — тяжесть сильного тела сверху, пальцы под кожей, губы в самых уязвимых местах. И всегда почти тишина — судорожная, все больше в такт движений.       Выточенные, уже дополняющие. Напоминает танец. А на деле — отчаянную попытку скрыться в друг друге. Сжать до хруста костей. Вывернуть пропитанную чужим запахом плоть.       Почувствовать себя по-настоящему нужным?       Ночью спадает жар — находятся силы выбраться из-под тела Адепта, в очередной раз принять ванну и даже осознать, что за пределами спальни жив мир. Поэтому у меня получается выдавить что-то ясное, кроме «еще». Например, вопрос — и видно по реакции, что неуместный.       — Хочешь обсудить собрание Адептов и Цисин?       Сяо прикрывает глаза, разминает шею. Хорошо знакомая палитра раздражения.       — Просто чувство, что в этот день мне отсекут руку.       Раскрывает — и зрачки узкие, свирепые.       — В каждом законе да контракте есть лазейки, — а голос, вопреки взгляду, спокойный, холодный. Пугающе красивый. — Он любит хитрить, а люди следуют его манере. Тем более…       А впрочем, плевать на мир. Кровавые цинсинь остаются на губах — сначала ленивых, а после требовательных, совсем жадных, стоит дополнить наш поцелуй влагой языка.       — Не думаю, что Цисин избавятся от того, кто им так… нужен.       Новый вопрос встает поперек горла.       — Не спрашивай, — но Сяо считывает по лицу, слышит мысли. — Сейчас я правдой не отвечу.       Говорит наперед — и мне это нравится в нем больше всего.       Но еще то, что прикасается он исключительно с немым разрешением. Словно боится отпугнуть инициативой. Показать присущую альфам черту — напористость, несдержанность. Голод.       Нет, он все равно жаден, ненасытен. Притягивает к себе только тогда, когда прижимаюсь я, срывается на подобие стона лишь тогда, когда тихим скулежом отзываюсь я.       Позволишь — не скупится. А потому я и прошу больше — размазывая поцелуи по его шее, собирая языком соль и несуществующую кровь, бесстрашно царапая зубами; стягивая простыню и скользя губами ниже по груди, следуя запаху, задевая шрамы, улавливая дрожь его сердца.       Никому нельзя — одному мне можно. Целуй, кусай — все позволено, бери и помечай…       — Мне нужно уйти.       Но это не то, что я хотел получить.       И здесь спрашивать нет смысла. Он Охотник, могильная тень демонов. Очищать и защищать — первый контракт на весах, что оттягивает остальные, в том числе и наш, на самый вверх. Только вот…       — На ночь. Утром буду здесь. За это время отоспишься, наберешься сил, — и даже не забывает про треклятое окно. — Ни одна душа сюда не сунется. Спальня пропитана моим запахом.       Только вот я предупреждал — грань человечности мне как родное, неотъемлемое. Четко узнаю правду.       — Твой гон. Хочешь заглушить его до того, как начнется?       А потому догадаюсь в два счета. Так же увижу насквозь.       Опять брошу вызов тому, кто сильнее. И не страшно, когда время тянется так — глаза в глаза, почти осязаемой злобой, в полном молчании. Со зверским влиянием, ведь все прекрасно понял.       — А ты? Хочешь удержать меня?       Это сторона альфы. Моя же, жалкой омеги, как гласят местные законы — смирение да подчинение.       Но я не подчиняюсь. Не соглашаюсь. Даже усидеть на месте не могу — вновь заточаю Адепта в свою ловушку, оказываясь сверху. И кто меня остановит? Откинет руки с его плеч, смахнет с бедер? Кто закроет мне глаза, чтобы я не смотрел на него так?       Кто, если сам Сяо не нарушает этот момент?       — Какой тогда прок от наших слов? Контракт для обеих сторон, но ты не позволяешь мне…       — Это период неконтролируемой агрессии, Итэр. И как сейчас больше не будет.       — А ты видишь, что я боюсь?       Один шепот в губы — и Сяо не выдерживает. Даже со своим превосходным хладнокровием.       — Мне проще убить.       Слишком взвинчено сбрасывает с себя, поднимается с кровати, поспешно одевается; не смотрит, не слушает, заворачивается в мысли и опять, Архонты, как я это ненавижу, оставляет меня в одиночестве.       — Тогда это какое-то использование, — ответ в пустоту.       Верно, я не боюсь. А он — еще как.       Высплюсь, конечно. После слов Адепта всю ночь не смыкаю глаз — ворочаюсь, стискиваю одеяло, почти вижу знакомые галлюцинации, и лишь на утро устаю настолько, что проваливаюсь в мрак.       А потому второй день проходит в тумане усиленном — вялость, разбитость и боль от сдерживаемых прихотей. Сяо это понимает, когда возвращается. Вот и делает вид, словно ничего не было — помогает умыться, принять лекарства, укладывает на мягкую постель. Тихо, спокойно говорит:       — Спи. Рядом буду.       Вечером забываемся. И что там выясняли — дела нет, глупости все.       Лежа на боку. Лицом к лицу. Бедром на бедре. Ладонями на поясницах. Еще тише, медленнее, как извинения за ядовитые слова, одними короткими взмахами. Тремся, снова изводим друг друга, безжалостно плавимся.       Нарушаю тишину. Срываюсь на шумный выдох, когда Сяо переворачивает на спину. Устраивается меж ног, дразнит влажным поцелуем в колено, медленно скользящим на внутреннюю сторону бедра. Вновь обводит возбуждение лишь самыми кончиками пальцев.       Наклоняется ближе, опаляя дыханием губы.       — Выслушай же меня…       — Нужно идти.       Но так и не касается.       Третий и четвертый не запоминаются вовсе — лихорадка, беспокойные сны и какой-то дискомфорт поверх болезненной дрожи. Хотя, нет, что-то помню. Кажется, на четвертый день Сяо переносил меня с удобной кровати в неудобное кресло, дабы сменить постельное белье.       — Почему так плохо?.. — совсем иссохший хрип.       — Потому что спим без сцепки, — и не менее сухой ответ.       А что же происходит на пятый день?..

***

      Новые попытки вернуть то самое доверие, какие-то фразы, ответные злые реплики. Раз — и нет даже воспоминания. В голове пусто, переклинило, отключило эмоции.       Чувства страха и в помине нет.       Сяо, который срывался по ночам, заглушая инстинкты чужой смертью. Сяо, который прерывался каждый раз, понимая предел своего контроля. Сяо, который ты-не-знаешь-о-чем-говоришь. И Сяо, который именно сегодня возвратился слишком рано, не дождавшись восхода солнца…       Все равно не отталкивает. Что бы там он ни говорил до этого.       Сначала это напоминает сон. Но если быть точнее — продолжение давней игры воображения. Тогда, под паром купальни, с медом и ладаном на губах, с испытывающим взглядом Адепта на себе, краткой просьбой прикоснуться, проверить.       Не имел права. Но сейчас…       Сейчас Сяо воссоздает тот мираж: сидит на корточках, едва не скребет пальцами по полу и смотрит на меня. Совсем черными глазами.       И я поддерживаю этот контакт. Даже не моргаю, не дышу. Невольно тянусь навстречу. Из-под одеяла на самый на край кровати.       Притаившийся хищник и жертва. Мученик и возможное спасение. Одно последствие того, что будет, если сбежать от правды и обозначить ее ложью.       Сяо подбирается ближе, потому что не может иначе. С трудом сглатывает слюну, ведь разум — сплошной обнажившийся инстинкт. Смотрит — алчно, бесновато, стоит нарушить запрет. Коснуться моих ног, по-звериному припасть лицом в колени. В унисон сорваться на непозволительно громкий стон.       — Пожалею после…       Сожаление? Нет и еще раз нет, ни единой мысли «против». Не позволю и сам не отодвинусь. Наоборот.       Пальцами в жесткость его волос, царапая, сжимая на затылке, именно так, как ему нравится. И двигаясь ниже, к вырезу на лопатках — ногтями по шраму, по витиеватому нефриту, оставляя персональные следы.       Упоенно притяну к себе и сам выгнусь навстречу.       Вдох.       Он мучает, беспощадно убивает. Разводит колени, стискивает бока, впивается в кожу, и не только пальцами — зубами. Несильно, следуя границе, но так нетерпеливо, так отчаянно, быстрыми точками, что это «пожалею» меркнет моментально.       Нет, Сяо совсем не жалеет, когда изводит меня короткими укусами по внутренней стороне бедра. Когда храбрится, целует, зализывает. Резко вжимается лицом в пах, втягивая необходимую дозу хмелящего аромата. Проходится языком точно по оголенным нервам…       И смотрит. Снова. Так, что великая Семерка, прошу, даже не спасайте меня.       Позвольте же погибнуть на одной сдавленной ноте.       Выдох.       — Просто не думай.       Плевать, что это ненормально — вот так смотреть, набрасываться, больно вжимать в постель. Озвереть в стонах. Лихорадочно хлебать поцелуи. Буквально пригорать к губам, биться зубами, глушить друг друга в таком исступлении, что все пульсирует да надрывается.       Мне нравится — перехватывать инициативу, трогать, ласкать, томить. Действуя неаккуратно, дрожащими пальцами, почти на взводе — впервые избавлять его от одежды.       Всегда он сам, никогда я.       — Ты ранен?..       И нравится, господи, до боли в скулах нравится, как под ладонью напрягаются его мускулы. Когда поверх жара ощущается влага, насыщенная, яркая, что вмиг изъедает рот привкусом железа.       Я совсем не думаю — инстинкт, щелчок в голове, свирепое «хочу». Вот хочу провести языком по его предплечью, по неровному кровоточащему разрезу. Испить дурман. Медленно облизнуться. Вернуть ему взгляд.       И Сяо это тоже нравится.       Он не улыбается, не усмехается, ни слова. Выдает себя движениями — резкими, словно бесконтрольными, почти болезненными. Забирает рассудок, зажимает собой, коварно мстит, скользя ладонью между ног. Игрой ловких пальцев заставляет меня задыхаться.       Опять путаюсь, теряюсь. Не могу сказать — это последствия периода, неустанный голод от природы? Или такое, о чем, на самом деле, и думать страшно?       Страшно? Опасно. То, как ведет в буйстве, вьется узлами, нажимает, и не просто наугад — в солнечное сплетение. Оно изводит, издевательски, почти наказанием, и кислорода совсем нет в легких.       Я не давал ответа. И нас не ждало спасение.       Но теперь я знаю. Именно чувство — моя гибель, моя слабость.       Моя холодная нефритовая смерть.       Поэтому и отдаюсь беспамятно, пока еще могу — запрокидывая голову назад, открывая для Адепта шею; взмахивая бедрами, ударяясь о кожу, подхватывая темп; похищая новые поцелуи и в горячке сплетая пальцы, чтобы быть с ним ближе, крепче, без клятой пустоты.       Я вижу ее — перевернутая, смазанная маревом, стоит в зеркале и безразлично смотрит на нас. На то, как я жадно ловлю ртом воздух. На то, как Сяо дьявольски поблескивает глазами.       Моя Люмин, моя жизнь. Мое здравомыслие.       Прикрывает лицо руками и отворачивается.

***

      Никому нельзя видеть — как белое мешается с красным, как ядом плавится воздух; подтеки на коже, пятна наших поцелуев, распухший фиолет. Нарушенный контракт.       И никому нельзя слышать — треск натянутого постельного белья; соприкосновение тел, торопливое, ритмичное, синхронное; сдавленные выдохи, искаженные стоны, рычание, требование, приказ.       Уже не тишина — завывания демонических сущностей. Где-то в голове — копошатся, разъедают до черных волдырей, оставляя пепелище, мякоть…       — Итэр.       И его голос.       Бедра сводит, губы сохнут, ребра почти скрючиваются, мне плохо и хорошо одновременно — и все от единственной мысли, что сейчас происходит. От одного взгляда — сверху вниз, властно, гордо. Неприемлемо для омеги.       Охотник на Демонов в моей власти.       И когда он снизу, так уязвимо выглядит. Не послушаешь, наляжешь ладонями на его грудь, качнешься на бедрах да изведешь глубоким толчком — шипит, стискивает зубы, слишком больно давит пальцами мне на тазовые кости, словно это поможет.       Будто так я остановлюсь. Прекращу раскачиваться, тереться, двигаться на нем как моей душе угодно.       Только не сегодня.       Сомкнутые на пояснице ноги, новые царапины поверх татуировки — не метки, заживают быстро. Маленькие иголочки по позвоночнику — сидя неудобно, мышцы стягиваются в напряжении, но зато лицом к лицу, как нравится мне, как нравится ему, выхватывая губами каждый выдох.       И даже не завтра.       Опускаясь на живот, послушно приподнимая для него бедра. Зажимая зубами простыню.       Желательно не в этой жизни.

***

      Желательно было не открывать глаза вовсе.       Словно не спал — наглотался лекарств и остывал под скачущими фантомами. Не двигался, не дышал, и кто знает, может, даже постепенно умирал.       Сквозняк лижет кожу, проветривает черепную коробку.       Что-то мерцает на полу.       Погодите, почему я на полу?..       Взбитая постель, поваленные вниз подушки; беспорядок, как ветер прошелся, смел листы документов и нечто стеклянное вслед.       Осколки и это «что-то», растекающееся небольшим темным пятном — знакомое настолько, что становится страшно.       Кровь на полу. И кровь, возможно, на руках…       Нет, нет же. Мне это не могло присниться. Не могло. Все пройденные дни — истинные, живые, они были взаправду, они…       Каждое касание Сяо было настоящим.       Архонты, если вы вздумали издеваться надо мной, то ради чего угодно — не сейчас. Пожалуйста. Прошу, не сейчас. В любой момент, пытайте, истязайте, как только пожелаете, но не сейчас. Не сейчас!       Это не было ложью!       — Итэр?       Спасибо.       Сяо здесь, рядом — приносит необходимую свежесть дождя, отгоняет дурные мысли. Перехватывает ладонью под колени, поднимает — аккуратно опускает на постель.       Здесь — и большего мне не надо. Хмурый, недовольный, что-то говорит, пытается выяснить, но я ничего не слышу, сплошной звон в ушах — от радости, эйфории, заворачивающегося вокруг тела пушистого тепла. Чувства безопасности.       Все вокруг спокойное, эфирное, ни одного упоминания той тьмы. Она загнана в угол, утрамбована кулаками. Ее больше нет — и сквозь приоткрытое окно проскальзывает лунный свет.       Рядом — можно притягивать к себе и самому прятаться в уюте его крепких рук. Прикрыть глаза, отдаться сну.       Согревающий. Нужный. Лучше человека. И еще… такой, что вслух я не произнесу.       Наверно, и в мыслях тоже.       — Не смогу, — голос Сяо вплетается меж сновидений.       Я знаю. Знаю же прекрасно, но до сих пор держусь. Потому что пообещал обнажить человеческую душу. Показать. Самое главное — научить, дабы он никогда не сомневался. Стачивая острые углы, застилая жесткость шелком. Чтобы впервые молвил самому себе «могу».       Он может смотреть, прикасаться. Кончиками пальцев, осторожно, почти ненавязчиво — перебирать мои волосы, рассыпанные по подушке.       — Я не смогу убить тебя.       Сяо рядом больше нет.