В царстве животных

      Ненависть — это по-людски. Кто-то молча ею давится, видимо, испытывая страх, а кто-то открыто расплескивает по сторонам, вгрызаясь взглядом и шевеля губами в одном слове, но для каждого разном:       Омега.       Нахал.       Чужеземец.       И желать другому смерть… так приемлемо для человека. Они скажут: это же слабость, животный ужас, и неважно — напротив лица, под тяжестью эмоций, перед самим собой; это полное бессилие, капитуляция, что вы еще от нас хотите?       А я отвечу: это лужи. Такие зловонные темные лужи, кляксы, подтеки.       Кровь, кровь, кровь. И ненависть.       Люди вязнут в собственных водах. И помощь они не принимают — утягивают вслед за собой на самое дно.       И что ж, я это заслужил. Жаловаться не смею, когда слышу каждое слово, брошенное в свой адрес. Ведь кто я такой, чтобы им твердить? Не праведник, не Архонт, не Властелин Камня в конце концов. Какая-то наглая особь из другого мира, решившая, что знает больше дозволенного.       Воля Небес в это верит, а потому и выдавит из меня все человеческое — силой, лукавством, отсеченной ладонью на крайний случай.       Люди на площади негодуют — руки мои еще целы.       — Альфы считают это недопустимым оскорблением. А вот большинство омег, наоборот, поддерживают твою позицию, — Гань Юй подает голос только когда вступаем на платформу к Нефритовому дворцу. — Думают, что ты окажешь влияние на первых. И интересные слухи пошли: они хотят занять не тот же уровень, а выше. Хорошее, получается, равноправие…       — Я не выступаю за интересы омег, — отрезаю предположения. — Защищать одно и обделять другое? Не тот смысл я нес в своих словах.       Хотя, это же очередное понятие для «человека» — перефразировать под себя, стремиться вперед. Если понадобится, то жалеть никого не станем, пройдемся хоть по головам. Сделаем все ради этого места, звания, уважения.       Не дано законам четкой справедливости. Уж таковы мы все.       Чую я: подай исключительно омегам руку «помощи» — отгрызут по локоть, почти исполняя волю Властелина Камня. Альфы же с радостью добьют со злости.       — Увы, Итэр, каждый услышал то, что захотел.       — Значит, мне придется объяснить еще раз.       Если, конечно, выживу.       Ведь Гань Юй, подняв на меня печальный взор, приглашает совершить последний шаг — прямиком навстречу смерти.       Сегодня она контрастна: больше белого, меньше золотого; не взгляд — холод меди, острые иглы, и впиваются так же больно, как все те пойманные мной слова людей. Не щадят даже в компании Адептов…       Нин Гуан держится среди них уверенно, хотя я знаю — отношения на грани, напряжение клочками витает по воздуху. Чего стоит надменное выражение Хранителя Облаков — пусть и птица, но смотрит человеком, и очень недовольным.       Здесь Творец Гор, Владыка Лун и ничего, что говорило бы о его присутствии. Также узнаю несколько лиц (еще с того собрания, когда присутствовал сам Моракс) и заостряю внимание на новом — высокой женщине, остановившейся подле Хранителя.       Сначала я замечаю ее Глаз Бога — холодное стекло в плетении волос. А после, когда она оборачивается, такой же взгляд — прозрачный, покрытый коркой льда и, не побоюсь выразиться, абсолютно мертвый.       Подобные взгляды я отпечатывал в памяти лишь два раза: Сяо, когда карма не находила своей грани, и Тартальи, когда… всегда. Безжизненные, пугающие, изъеденные пустотой.       Глаза белокурой незнакомки остаются в голове как «третий раз», потому что она не смотрит, а беспощадно расписывается на мне морозным штрихом.       — Как видите, Путешественник в полном здравии, — Нин Гуан словно бы отчитывается перед главенствующей тройкой. — Контракт заключен, его никто не тронет.       Неужели у меня слуховые галлюцинации? Или Адепты действительно пекутся о сохранности какого-то там дерзкого чужеземца? Хотя, на то может быть воля Гео Архонта: он мой поручитель и защитник одновременно, скажет — будет исполнено, и даже пальца мне не отсекут.       Радостно и необъяснимо мерзостно на душе от такой «подачки».       — Благодарю, великая глава Цисин, — Хранитель Облаков позволяет себе недобрую усмешку. — Наконец-то люди придерживаются контрактов. Что ж, видимо, стоит заключить новый. Например, о неприкосновенности, дабы неповадно было умертвлять нас.       — Фатуи депортированы на родину, — отвечает ей Кэ Цин весьма твердо. — В Гавани остались лишь торговцы от Снежной да некоторые сотрудники Банка. Миллелиты…       Лихорадочная мысль — Тарталья тоже?..       — Но даже Миллелиты могут с ними не управиться, — перебивает почти угрозой. — Уже проверено, не так ли?       Убийство Адепта послужило спусковым механизмом — терпение лопнуло, люди беспомощны, никто не стал дожидаться хода Цисин. Виновные уже сурово наказаны.       Но что произошло на самом деле?       Сяо толком не объяснил, и я не верю — нет, это не могло быть сменой тактики после неудачного подчинения Охотника. Отвлекающий маневр? Какое-то отчаянное решение впопыхах? Может, даже влияние самого Архонта с запретным именем?       Кажется, если я начну расспрашивать сейчас, то Хранитель заклюет меня до смерти. А надумаю пойти к Мораксу, так вспомню главное: пытать правду от него как задать давно волнующий меня вопрос — прости, Итэр, у меня контракт на губах.       Я вообще получу какой-нибудь ответ в этой жизни? Хоть малейшую, незначительную — просто откройте мне часть правды. От этой клятой неизвестности уже так воротит…       — Хранитель, — вступает в дискуссию новое лицо. — Гнев товарища не вернет. Мы не для этого пришли сюда.       — Те же Фатуи виновны в зверстве альф. Даже тогда, в городе, когда бросились «помогать» Миллелитам — дело их рук.       Не знаю, что я пытаюсь сделать своими фразами: укрепить доверие Адептов к жителям Ли Юэ или же примкнуть к плану «мести»?..       Да, да, этого я и хочу — прекратить юлить и продолжить начатое в Заоблачном пределе. Стиснуть каждому голову, перерезать глотки, замызгать кровью. За все, что успели натворить. За пролитые слезы, рассудки и невинные жизни.       Я хочу четко произнести вслух: око за око. За одну их затею причинить Сяо вред.       В горле резко образуется колючка — осознание слишком громких мыслей.       — Мы уже знаем, — отвечает Нин Гуан, — к сожалению. А также причину их… злодеяний.       Воздух больше не сверкает напряжением.       — Пробуждение неизбежно, — потому что теперь он становится липким, невыносимым, стоит Владыке Лун подвести итог. — Архонт низменных желаний и потаенных страхов. Готовьтесь, люди. Он осядет безумием в ваших душах.       — Фатуи распотрошили останки Архонта, обращая альф в диких зверей. Грубо говоря, возвращая им первобытный вид, — подхватывает Кэ Цин. — Ожидаемый ход. Фатуи всегда стремились к взаимному контракту. Работа, торговля на наших землях. Какими усилиями мы заключили договор. И теперь, после смерти Властелина Камня они решили, что мы, люди Ли Юэ, потеряли поддержку и уязвимы как никогда.       После смерти Властелина Камня…       Утягивает подобно спирали: стук каблуков, морозящий кожу голос. Взмах ладони и удар по грудной клетке — точный, почти смертельный.       О, нет…       Она — коварное воспоминание и едкий шрам. Прекрасная дева, Восьмая из Предвестников. Обугленный образ с длинными пальцами, что отнимает лазурный блеск…       — Сердце Бога, — выдавливаю сухой ответ. — Фатуи хотят забрать сердце Властелина Камня.       Хранитель Облаков окидывает Цисин взглядом — презрение и одновременно ожидание.       Вот, людишки, вам задача — на кону стоят останки божества. Того, кого упоминаете в молитвах. Того, кто служит вам защитой от инстинктов. Он не ушел, не бросил, но так случилось, предоставил нелегкую судьбу — вершить ее самостоятельно. Каждую трудность — только сообща, никак иначе.       Вы хотели узнать, каково быть «человеком»? Получите шанс.       Это царство — ваше. А в идеальном царстве — никаких животных.       — Полагаю, обвинения, что Цисин проявили глубокое неуважение к традициям, спрятав Экзувию, уже не актуальны, — Нин Гуан не выглядит удивленной. — Пока жива я, пока живы Цисин, никто не заберет сердце нашего Властелина. Ни одна душа, тем более чужая для земель. Никогда. Исключение — если сам Властелин, найдя способ связаться с нами, этого не пожелает. Слово послужит мне контрактом. И пусть растерзает хоть сотня рук — не отдам. Встречу испытание пробудившегося Архонта с поднятой головой.       — Даже если оставят клеймо?       Вспышка где-то над головой, прямо на крыше дворца — и наступает конец.       То, что в одно мгновение пробуждает человека. Моя слабость — необходимая, почти смертельная, и я хочу сказать, Архонты, как же я хочу позвать, но язык меня не слушает. Перекатывает сладкое слово и горит.       Хочу, но сейчас не могу.       Всегда на расстоянии от людей — и карма, смыкающаяся острыми зубами на его коже, служит это напоминанием.       — Даже если оставят на лбу, — Нин Гуан сильна не только на словах, но и в зрительном контакте с Охотником на Демонов. — Клеймо будет мне напоминанием, что я смогла.       Сяо прикрывает глаза — и это значит, что прозвучал ответ, который он и хотел услышать.       — Никто не сомневается, — а вот Хранитель Облаков, наоборот, никак не уймется. — Так и быть, эгоизм вам простим. А вот испытания Архонта… Да знаете ли вы о пытках?       Я знаю. Видел. Чувствовал. И будь моя воля — больше никогда бы не прочувствовал это вновь.       — Однажды альфы и омеги доказали, что сильнее желания, — холодный порыв от незнакомки.       — Адепты увидят подтверждение собственными глазами, — и жаркое пламя от Кэ Цин. — Я не пощажу ни одного Фатуи, что протянет руки к сердцу. Одолею собственные страхи. Докажу, что в первую очередь — человек, а после уже и омега.       Эта мысль убивает: а какой страх, подкрепленный желанием, будет поджидать меня?       — Раз так, — кивает Хранитель. — Шэнь Хэ, поведай-ка людям, что их ждет.

***

      Все началось с кровавой реки, прорезающей снег.       Златокрылой птице пришлось смириться — спасения не будет. Ему уже не вырваться — тина, нескончаемая топь, незаживающие трещины на шее. Смертельные алые жгуты давно прошили кожу.       Каждый раз он ощущал на себе взгляд живых. Это были люди — такие чистые и невинные, глупые да ответственные. Помнящие и любящие — легенды о Защитниках хранились на их устах.       Яксы оберегали, и нужно было попытаться уберечь в ответ. Но люди не смогли. Великие, все пятеро, отдались безумству Архонта: трое вспороли друг другу глотки, четвертый — повел живых в сердце битвы и исчез, а пятый…       Остался умирать. Его собственные страхи пожирали по кусочку — отрывали мясо с ног, выдергивали мышцы с рук, выворачивали кости и расцарапывали до мякоти сердце. И это было наяву — каждый их крик, каждое прикосновение липких рук, каждая вмятина от зубов.       Боль-боль-боль.       Говорят, желания у Алатуса — это живые образы товарищей и одобрение Властелина. А потому боль, которую он испытывает из ночи в ночь, описанию не поддается.       Ведь так заложено ритуалом: избавиться от страха можно только с кровью. Убить искреннее желание. Разорвать рот Бонанас, выпотрошить грудную клетку Индариас. Избавиться от глаз Меногиаса, чтобы взглядом не терзал, и совершить четыре рывка — точно по рукам Босациуса.       Одним ударом уничтожить самого Моракса.       Так требовал сам Архонт: убить, чтобы освободиться от его влияния. Поймать ртом каплю дождя — крови поверженных страхов и желаний.       Нет, на самом деле, на кровавой реке все закончилось. В ней искупался Якса, из нее с трудом выбрались альфы и омеги, по ее дну пробирался сам Гео Архонт. Все вышли на сухую землю: без званий, без имен, прямо босиком. Окропленные пустотой с ног до головы.       Наверно, тишина — это лучшее после нестерпимой боли.       Но что же делать, если желания теперь совсем другие?       — Не смогу, — признается Сяо. — Я не смогу убить тебя.       Обязан.

***

      И снова это поганое чувство. До льда под кожей, до хаотичных движений пальцами — хочется за что-нибудь ухватиться, прижать к себе, накинуть на плечи оберегающее тепло, на миг позабыв о том, что ждет нас дальше.       Поддаться секундной слабости. Укрыться толщей воды, чтобы ни один звук, ни один голос не смог добраться до меня.       — Сделаем так, — но голос Нин Гуан все равно вгрызается в сознание. — Жертв нам не избежать: связанные омеги по инстинкту потянутся за альфами, найдутся добровольцы. Но большую часть мы должны эвакуировать — дети и старики в первую очередь. Из города, из всех деревень. Адепты укроют в обители, влияние Архонта не достигнет. Также Миллелиты исследуют окрестности. Ни одна живая душа не должна остаться. Даже Похитители сокровищ.       Усмешка получается уж больно сдавленной:       — Преступников тоже спрячем в обители?       — Исключительно омег, если найдутся, — женщина переводит дыхание. — Пойдут под охрану Владыки Лун. А вот альфами займемся уже сами. Только… скрыть людей необходимо аккурат к часу пробуждения. Долго не протянут под энергией Адептов.       Стоит покинуть Нефритовый дворец, как опять морозит руки. И нет, кричу себе, нет, Итэр, хватит, не тот момент и не та жизнь, чтобы трусливо отступать назад.       Показываясь народу Ли Юэ, просто напомни кое-что себе…       Быть человеком — это ставить в приоритет чужие жизни.       — Знаешь, Итэр, — глаза Кэ Цин полны сухого, пустого ужаса. — В последнюю неделю мне снится один и тот же сон. Это безлюдный, туманный Ли Юэ — где-то выжжены дома, а где-то остались упоминания жизни. И все такое красное, липкое. Слова Шэнь Хэ хорошо запомнились: люди вышли на берег босиком. И тут я поняла… в каждом безумном сне я была без обуви. Словно без имени, без титула, без сил. Наверно, будущее Ли Юэ последует легенде — от боли мы примем тишину. Но все ли?.. Хочу верить, что удача будет на нашей стороне.       Быть человеком — это идти вперед, даже когда очень страшно.       — Вот ты какой, Путешественник, — у Шэнь Хэ, наоборот, взгляд тяжелый, считывающий насквозь. — Смертный, которого невозможно обозначить «омегой». И это странно. Пахнешь иначе… и немного Охотником. Наставница рассказывала, что вы вместе вычищали очаги заражения. Удивлена, что он, после гибели Защитников, подпустил кого-то к себе. Неужели это и есть человеческое? Влияние, энергия? Мне не дано понять. Но если народ Ли Юэ к этому стремится… наверно, будет хорошо?       Быть человеком — это пересилить самого себя.       Сейчас мне нужно перекроить чувства: мягкую ткань разодрать до шершавости, внутренний страх — на помятые клочки; меж позвонков продеть железо и новые шипы, чтобы сдавили болью, отвлекли, помогли забыться…       И все равно не вовремя захватывает мысли — кровью, растущими в горле цветами; тем оберегающим уютом, соблазном поддаться бесам и распластаться под инстинктами.       Инстинкты? Без влияния на организм это ощущается острее — нет, уже не причуды омеги, не издевательство самой природы, даже дьявол больше не хохочет в голове. Настоящая слабая точка, уязвимое место, подкрепленный желанием страх — и произношу это четко, уже в здравом уме, почти приговором.       Вместе подумать о том, что будет дальше… Время уже не позволяет. Хотя, и смысла нет — связь опустилась на шею да затянулась в узел, перекрыв кислород.       Возможно, в ночь пробуждения именно Сяо направит на меня острие копья. И возможно, мне придется…       Итэр, не надо.       Последнее слово Цисин сказано — и люди на площади, потерянные, посеревшие в один миг, вновь оказываются в водах. Кто-то смиренно встречает дно — боги милостью не наградили, природа повесила ярлык. А кто-то кричит, бултыхается, повторно расплескивает кровь да ненависть — и даже знакомая тройка доносится до слуха.       Омега.       Нахал.       Чужеземец.       Явился в их мир — и Архонт отдал свою жизнь. Громко заявил недовольство — и пошатнулся естественный закон природы. Не сдержался, пролил первую кровь — и наступил черед жертв со стороны Адептов.       Слишком много совпадений вокруг одной персоны.       И что ж, быть человеком — это взять на себя обвинения. Проиграть сердцу… и тут же одержать над ним победу.       Он рядом. В реальности — в нескольких метрах, скрывается в тени, боится окропить присутствующих собственным ядом. Но на ощущениях — точно в солнечном сплетении, мерещится спазмом и жаркой волной.       Колет отрезвляющей болью — сейчас нужно только дышать, медленно, вдох-выдох, как при медитации, отпуская услышанное; главное, что закаленные, справимся, задыхаться кровью не впервой, переваривать гниль демонов — уже привычно; остался самый последний шаг, Итэр, и придет покой.       Солнце сможет проникнуть даже в самые темные углы.       Прошептать в губы долгожданное «все закончилось».       Сяо нигде не видно, однако на плечо налегает иллюзия жара. А на пальцы — знакомое своей осторожностью призрачное касание.       Как поддержка. Необходимое обещание.       — И чужеземец сражаться будет?       Один вопрос — череда режущих ударов по всему телу. Глубокий вдох, плавный выдох, как подсказывает голос в голове — и ни паскудные прозвища, ни громкие обвинения, ничего больше не волнует сердце, как бы эгоистично ни звучало.       Теперь для меня существует исключительно меч в одной руке.       И фантомное тепло Адепта — в другой.

***

      Если бы я умел красиво передавать мысли на бумагу, то описал бы его коротко, одним лаконичным словом — бесцветный. Бесцветный немигающий взгляд, бесцветные приоткрытые губы. Ни движения, ни шума дыхания. Застыл, заледенел, окаменел — не извечным янтарем, а ослепляющей глаз белизной.       Видеть Чжун Ли в белом непривычно — и честно, только благодаря окрашенным стихией волосам я не спутал его со случайным странником. С очередным Адептом, спрятавшимся в ночных отблесках Заоблачного предела.       — Отведено три дня, — перебивает вопросы, которые я так хочу задать. — Тогда он проснется.       Бесцветный, голос в том числе. Растопленное золото, покрытое черной корочкой.       — Вы говорили, что возьмете основной удар на себя, — внезапно цепляюсь за давнее слово Моракса. — Что это значит?       Порыв подхватывает золотые «веера» — шелест листьев скрывает напряженную тишину.       — Планы изменились, — отрезает. — Меня удерживал страх. Сейчас я взял контроль над эмоциями. Осознал: люди должны доказать, что самостоятельны при любой опасности. Даже такой, как эта. Властелин Камня мертв, а потому строительство защиты переходит в руки его народа.       — А если что-то выйдет из-под контроля? И все погибнут?       Это звучит так же страшно, как один из возможных ответов о судьбе дорогой сестры.       — Значит, твоя правда. Позор. Разочарование.       Постойте.       Требуются секунды, дабы осознать услышанное.       Нет, стойте, подождите!       Но сердце ждать не умеет — скукоживается, перекручивается в какую-то колючку, мучительно оттягивающую прямо вниз.       Все плывет, кружится точками, почти встает тошнотворным комом — и резко, как хлопком, оседает. Возможно, я все же упал на землю, не выдержав давления. А возможно, я просто… просто…       Почему же я так боюсь это сказать?       Потому что неправда, нет. Он не смог бы, не может так поступить, только не со своими людьми, своей кровью, самым ценным, нет.       Я ему не верю. Но страх, будто вопреки, начинает отщепляет по маленькому кусочку.       Потерять поддерживающее плечо, чувство безопасности; того, кто не просто явится в нужный момент, но и пожертвует самим собой, забрав основное?       Нет. Ведь это слишком просто, нагло, неправильно.       Осознать, что ты действительно стал мешающим звеном и пошатнул доверие божества к собственным созданиям? Допустил подобное из-за простого неумения держать язык за зубами? Своими же руками обрек всех на гибель?       Да.       Отчаянно всматриваясь в лицо Моракса, я уже не знаю, что именно хочу увидеть. Но точно не ответный взгляд, твердый, отсекающий все сомнения:       Он — может. Еще как может.       — Я не диктую правду, и не должен был говорить. Я вообще не имею права указывать в чем-либо. Чужак, посторонний, никто для Тейвата, — слова рвутся сами. — Это моя ошибка, и я понесу наказание, как полагается. Как и сам обещал. Пусть карма изъест меня до основания за высказанное. Не страшно остаться зараженным, если это будет ради…       Ради кого, Итэр?       — Всех людей, что я успел повстречать, — трясутся губы. — Которые смогли укрепиться в сердце. Которые заставляют меня задумываться о том, чтобы… поставить точку на Тейвате. Найти сестру и завершить путешествие. Смириться с потерей жизни и попытаться построить новую. В мире, что меня сломал. И честно? В глубине души я ненавижу, не-на-ви-жу Тейват за причиненную боль. Но готов отмести все в сторону и остаться.       Кого же?       — Знаете, — горькая усмешка, — пусть я не помню мотивов приключений, но одно все же проявилось, и относительно недавно. Не привязываться. Наверно, мы с Люмин согласовали такое правило, потому что не задерживались подолгу в чужих мирах. А сейчас… сейчас сестры нет, и если бы не новые друзья, близкие, теплый огонек в солнечном сплетении, то душу бы изводила эта клятая пустота. Мерзкая, гадкая. По-настоящему смертельная. И плевать на остальное, на ушибы или переломы, даже на отсеченную ладонь — вытерпеть можно. Это не так страшно, как ощущение разъедающего тебя ничего. Что угодно, но только не отсутствие жизни. А потому я не жалею, нарушив правило. Никогда не буду жалеть, привязавшись.       Вслух не произнесу. Но воссоздать образ в голове — всегда под силу.       — Они помогли мне. И куда больше, чем мог себе представить — они отогнали эту пустоту. Благодаря близким я чувствую себя живым. Полон сил для поисков. Мои руки не опустились. Хотят опуститься, но не позволяю. И сейчас все сделаю, чтобы…       До нестерпимой боли режет горло.       — Чтобы и они почувствовали себя живыми. Одолели страхи, доказали Властелину Камня. Никогда не считались «разочарованием» в его глазах. Они справятся, я верю. Мы вместе исправим свои ошибки. Подтолкнем друг друга в нужную сторону. Всех без исключения. Лишь покажем дорогу, и до финиша доберемся уже сами. Приложим все силы, дабы Архонт никогда не испытывал стыд за свой народ.       Познать людское — больше не условие контракта. Не вынужденная мера.       Обиды сходят, вздувшиеся раны затягиваются в шрамы. И возможно, это неправильно — так легко отпускать.       Но я не могу иначе. Вот смеюсь сквозь слезы и говорю: не могу. Такой уж я человек.       Чжун Ли смотрит на меня — слишком долго, слишком пронизывающе, напоследок точно касается оголенных нервов, отчего невольно вспоминаю одно слово.       Боль.       Боль — это синоним для взгляда Моракса.       Вот, что я вижу, когда оборачиваюсь в последний раз: ноющую горечь в застывшем янтаре, сплетенную воедино и с другим чувством — уважением.       Восхищение, ведь простому смертному, чужаку для мира, подвластна сама суть.       И впервые за шесть тысяч лет существования отравляющая, несравнимая ни с чем обида, ведь не божеству.

***

      Спальня бережно охраняет каждое воспоминание.       Берет лунные нити и вырисовывает картину: постель, наспех застеленная, сохранившая невидимые следы всегда горячих пальцев; простыни на спинке кресла, мятые, будто еще влажные; хаос на рабочем столе и попытка навести порядок, а на деле успокоить самого себя, сложив по местам не только бумаги, но и мысли.       На полу виднеются бурые пятна — несмываемая роспись крови.       На ладони же ни шрама.       Зеркало отражает в полный рост. И боже, как же мерзко это видеть — упоминания синяков, вечные царапины и полопавшиеся сосуды, три звена умирающего солнца.       Где-то теплится сила, вырывается из-за побитой клетки, почти отдает белой иллюзией на элементах одежды. Но так и не проявляется окончательно. Путается в прутьях. Боится.       Или же я боюсь выпустить ее наружу?       — И не такие трудности преодолевали, — повторяю давнее обещание собственному отражению. — Верно, сестренка?       Улыбаюсь через силу.       И резко задыхаюсь.       Беззвучной, сухой, заволакивающей.       Самой настоящей паникой.       В одно мгновение — давит под челюсть, стискивает голову, разносит холод по влажной коже. Растапливает картину в глазах до неразборчивых бликов. Сгущает реальность до низкого, словно чужого дыхания.       А потому происходящее в зеркале кажется еще отвратнее: смазанные, прозрачные, точно вышитые из остатков света; неторопливыми фантомами скользят по плечам к груди, крадучись задевают светящийся элемент, отбивают в такт бешеных ударов сердца.       Почти проникают под кожу, раскрывают ребра, распарывают легкие. Едва не стряхивают с плоти блеклый огонек.       Самыми кончиками пальцев.       — Не сможешь.       Моя Люмин. Мое здравомыслие.       — Ты не сможешь убить.       Беспощадно пошатнувшееся. Отвернувшееся в одну из ночей. Но сейчас — представшее прямо за спиной, выглядывающее из-за плеча, подчиняющее касаниями несуществующих рук.       Пальцы Люмин крепким кольцом смыкаются на шее — и наступает абсолютное ничего. Одна пульсирующая темнота.       Дышать, дышать, дышать.       Искры на коже — следы от ногтей. Истеричные попытки разодрать горло да извлечь мешающий ком.       Дышать и не делать себе хуже.       Кто-то выдыхает вместо меня — и тело, становясь неимоверно тяжелым, обмякает на полу в ощутимых вспышках дрожи.       Дыши, повторяю за этим «кем-то», на раз-два-три, глубокий вдох и такой же спокойный выдох; ищи на чем зацепиться, смотри, на потолок, на окно, на раму проклятущего зеркала, хоть что-нибудь, сейчас неважно; все хорошо, я один, в безопасности, никто меня не тронет, даже не посмеет.       Люмин здесь нет. Ее нет. Ее не было.       Нужно выдохнуть и осознать — это лишь проделки разума.       И настолько беспощадные, что когда размыкаю пересохшие губы, пытаясь подать голос, зуб на зуб почти не попадает:       — Обязан.       Смотреть в зеркало я больше не решаюсь.