В царстве животных

      Два контракта на весах. Отсутствие равновесия.       На одном блюдце — испещренная золотом шахматная фигура. Идеальная для баланса, однако сейчас — резко опустившаяся вниз как доказательство нарушенного договора.       Что ж, достичь равновесия всегда под силу. Необходим лишь дополнительный груз — и на второе блюдце, где покоится слово, опускается миниатюрный макет человека.       Но принесет ли необходимый результат? Она верит — да.       Но весы показывают — нет, даже людского будет мало. Ведь обладатель шахматной фигуры добавляет на свою сторону последствия тех нарушений: подносит ближе руку и разжимает кулак, выливая смесь красной и золотой крови.       Сколько жертв пришло с контрактом? И сколько последует дальше?       Ее взгляд холоден — это последний шанс. Еще одно решение. Попытка вернуть необходимый всем баланс.       Что же предложить ему взамен?..       На раздумья время не уходит — на макет и слово опускается Глаз Бога.

***

      На коже воспаляются символы — это Люмин вырезает напоминание, что в моем распоряжении еще три дня. А быть точнее — один единственный день.       Предыдущие два остались позади ночными кошмарами: сестра с росчерком крови, в зеркале, из-под кровати, под одеялом.       Закрадывается змеиным шепотом: угадай-ка, Итэр, где начинается реальность, а где заканчиваются галлюцинации; давай, попробуй не сойти с ума преждевременно; ну же, повторяй из часа в час, что меня здесь не было, нет и не будет.       Зато будет страх, отчаяние, ядовитая злость. И это лучше, чем приступ, перекрывающий дыхательные пути. Они отвлекут и охладят воспаленный мозг.       Я стерплю, конечно же. Все ради того, чтобы к третьему дню руки больше не дрожали.       — Дети и старики идут первой очередью, — Миллелиты повторяют слова Цисин. — Омеги следом. Связанные в том числе.       — А как же альфы?..       — Был озвучен приказ: поедут те, кто не владеет мечом и не наделен Глазом Бога.       Вот и следующий протест. Самый яростный на фоне предыдущих — ни одна слабейшая особь не желает терять сильнейшую; что угодно, но только не расстояние, не риск разорванной связи, потеря смысла существования в таком мире.       Связанные омеги вспыхивают так громко, почти на всю Гавань, что начинаешь верить — сейчас они готовы одолеть и Миллелитов, и испытания Архонта, и свободных собратьев, выступающих против альф. Однако это не более, чем неизбежные жертвы, которых опасается госпожа Воля Небес — у них ни Глаза Бога, ни мастерства, ничего.       Простой невинный люд, обязанный покинуть город. И хочешь, не хочешь — надо, всеми силами, хоть угрозами, но надо скрыть их в безопасном месте.       Миллелиты больше не церемонятся ни с омегами, ни с альфами. Не тот момент, чтобы высказывать недовольство. Не тот день в истории, чтобы кануть в бездну всем народом.       И не тот случай, чтобы вспоминать законы природы.       — Убери руки от моей омеги!       — Лучше умереть, чем уехать без него!       — Это же идеальный шанс! Пусть альфы доказывают, что не тупое зверье!       Чистый инстинкт — броситься помочь. И зря, понимаю слишком поздно. Сейчас так точно, оказавшись стиснутым до хруста костей, а вдобавок еще и получив по лицу чужим локтем.       — Вон, чужеземец! Натворил — значит расхлебывает!       — Гнать его к мертвому Архонту!       Поэтому меня и выдергивают из толпы почти за шкирку — с треснувшей губой и осколком зуба, что выплевываю себе на ладонь.       Хорошая работа, Итэр.       Вместо ожидаемой крови нос щиплет ярким ароматом: выгоревшие на солнце листья, свежесть дождя, нотки тлеющей древесины. Последнее — неотъемлемое звено команды Алькора, а потому удивления не испытываю, когда оборачиваюсь и попадаю в объятия знакомого согревающего взгляда.       — Паника — плохой вестник, — Кадзуха, словно ошпарившись в прикосновении, отдергивает ладонь. Непривычно для себя и слишком странно для меня. — Только увечье сделал.       — И пусть.       Ну не получается у меня просто стоять и смотреть. Никак. Никогда.       Даже сейчас дергает импульсом — вновь влететь в толпу и на сей раз переломать кости, выбить хоть все зубы, но остановить, достучаться, вразумить, пока еще отсутствует животный блеск в глазах.       Нет, Кадзуха прав. Паника подобна инстинкту — она непроизвольна, неистова, крошечная искра уже расползлась в хаос. А хаос, насколько знают люди, всегда существует без укротителя.       Хотя, подобная роль стала бы завершающим штрихом в его амплуа: нагнетающий спокойствием, невинный, точно собственный титул, и резкий контраст — безрассудный, нещадный, напоминающий волну на побережье.       Какое-то странное у меня предчувствие: еще немного, и мир будто захлопнется в один знакомый аромат, а хаос резко станет послушным, правильным, почти ласковым именно в его руках.       Это страшно. Но идеально для джентльмена, плута и змеи. Беса, лицемера, настоящего укротителя.       Почему рот вяжет солью, а зубы скрипят от песка? А вот же, вот он, любитель безумия, заглушает собой запахи альф; где-то здесь, затаился, любуется всплеском агрессии и буквально усмехается мне в спину, мерещится проклятой синевой среди лиц.       Кое-кто вздумал украсть самое ценное у Властелина Камня?       — Давай, Чайльд, — нашептываю заклинанием, — покажись. Где ты прячешься, паскуда?       Да вот интересно получается. И одолевает прямо-таки извращенное удовольствие — какое же разочарование ждет его в итоге.       Кадзуха ничего не говорит. Отталкивает от альф подальше да переводит взгляд на прибывших представителей Цисин.

***

      Этой ночью Заоблачный предел пожирает мрак.       А меня — сопровождение людей в безопасное место.       Напоминает пытку. И проблема даже не в тумане, неестественном, надвигающемся к нам навстречу; не в бессвязных молитвах сохранить смертные души и уберечь от демонов; не в беспрерывном детском плаче, просьбах успокоиться, не смотреть, не оборачиваться…       А в том, что комментарии альф липнут к коже всякий раз, стоит мне банально дернуться или заговорить.       Ими просто управляет страх. Так зачем цепляться за человеческий фактор?       Ответить очень хочется. И ощутить фантомное тепло Сяо тоже хочется. Прямо до тошноты. До сведенных судорогой пальцев. До такой невыносимой степени, что приходится задерживать дыхание и буквально глушить себя, блокируя чувства.       Кадзуха, вызвавшийся добровольцем в данное «путешествие», вновь предпочитает сохранять молчание.       — Не нравится мне этот туман, — голос Гань Юй отдает эхом в голове. — И запах дурной. На ночь не остановишься.       Шумно втягиваю воздух — сознание светлеет, а во рту словно оседает пепел. Горький, с гнильцой, отчего первая ассоциация — пахнет паленой кожей. Для красочных дорог Ли Юэ подобное несвойственно, а вот для демонов, выглядывающих из укрытий…       Первый сигнал тревоги.       — Мы не будем ждать утра, — ответ Кэ Цин, уже наоборот, бьет по виску. — Затормозить и перевести дыхание еще можно. Но если встретим здесь рассвет, то не успеем вернуться в Гавань. Да и страхи…       Фон резко меркнет под этой напряженной игрой: пересечься взглядом с Кадзухой, задать ему немой вопрос и получить такой же ответ. Второй сигнал тревоги, иллюзия чужого присутствия, оседает холодом не только на моей коже.       Не вовремя. И взаправду — Миллелиты, будто тоже учуяв неладное, останавливают движение.       Природа окрашивается в черный, и люди затихают — впервые за весь путь, одновременно, окунаясь в гробовую, давящую сильнее шума тишину.       Слишком затянувшуюся.       Ни одного звука.       Даже лес выкручивает громкость на минимум.       Страх постепенно отдает пульсацией в моей груди. Сжимает, слишком больно жжется. Следует выше, по горлу, и льется кипятком на голову, рождая дурную мысль: не проверю — не узнаю.       Потому что неизвестное всегда хуже. Да и кто, если не я? Если одно из правил — через силу совершить шаг вперед.       Чтобы трава зловеще захрустела под подошвой…       — Чужеземец, — внезапно запускается цепочка действий. — Вся эта чертовщина из-за него. Из-за того, что поехал с нами.       И чтобы опять все покатилось в пропасть.       Я оборачиваюсь. Медленно, боясь резких движений, пытаясь проглотить мешающий комок.       Один из альф, не выдержав давления, осмеливается направить в мою сторону лезвие ножа.       Миллелиты же бесшумно обнажают копья.       — Угомонись, — следует от его товарища. — Ты что несешь? Треплешь как перепуганная омежка.       Первая реакция — слишком опасный взмах ножом. Дрожащая рука. Сдавленное дыхание.       — Отвали! Разве ты сам не чувствуешь? Разве вы, люди, ничего не замечаете?! Он же воняет кровью. Точно настоящими демонами. Омеги запах смерти не источают, а от него — за метр несет. Он нас всех погубит!       Вторая реакция — слова, что выплевываются смертельным ядом. Не что иное, как вспышка человеческой слабости.       — Немедленно опустите оружие, — настоятельно рекомендует Кэ Цин, не приближаясь. — Иначе кто и погубит всех нас, так это вы. Не совершайте ошибку и не нагнетайте обстановку. Здесь дети в конце концов.       И третья реакция — полное отсутствие внимания. Нет дела до слов Нефритового Равновесия, когда же собственный баланс нарушается из-за страха; никакого интереса к окружающим, никто не важен, ни дети, ни омеги, а потому и мольбы остановиться попросту пролетают мимо.       Сейчас альфа сосредоточен лишь на Миллелитах: они наступают — и он отдаляется на шаг. Запугивает без слов. Указывает кончиком ножа на тех, кто пытается подступиться ближе.       Четвертой реакцией, вне сомнений, окажется выпад вперед — бездумный, на инстинкте, который обязательно принесет еще больше проблем.       Он вот-вот прирежет кого-нибудь к чертовым Архонтам…       — Смотри на меня.       И кто, если не я его остановлю?       — На меня, — достучусь до его сознания, являясь такой же мишенью. Задержу взмахом руки всех, кто намеревается помочь. — Высказывай претензии мне в лицо, не другим.       По крайней мере, я смогу предотвратить четвертую реакцию, не перекладывая ответственность на близстоящих людей.       И сумею продержаться.       — Ты пахнешь не как обычная омега, — альфа ведется на угрозу, шагая с ножом уже ко мне. — Уж не знаю точно: твой ли запах, а может, это запах твоего партнера, такого же нелюдя, ирода… но разишь смрадом. Падалью.       Ни звука не издать в ответ.       — На тебя смотришь — и в крови с головы до пят. Они, там, на верхушке, в своем дворце, поговаривают: во всем виноваты Фатуи. Да только все началось с тобой, из-за твоего появления, трупного феромона в наших легких. Альфы звереют — и ты всегда оказываешься рядом. Потому что не омега, нет…       Даже не стиснув зубы.       — Демон. Ты же демон. Рот открыт, язык развязан. Говоришь то, что не положено. Делаешь то, что запрещено. Идти против альф… да кто тебе, дрянь такая, позволил? Властелин Камня?       Не реагировать. Не поддаваться. Дышать, когда эмоции сжимают горло.       — Ты, ты-то, а? Чем не нарушитель?! Властелин Камня разочарован нами, куда же мы скатились, — передразнивает. — Мы рождены при великом разделении. Нас такими создали — сильнейшие и слабейшие. И то, что ты пытаешься исправить… да никогда. Чужаку и демону не удастся нарушить закон природы.       Закон природы — терпеть да подчиняться. Естественный с рождения, неоспоримый. Да только чего ж люди, именно в этот миг, не выступают вперед с поддержкой? Не требуют моей крови?       Потому что опять смог выстоять, даже с мыслью сдаться. Будучи омегой по злой судьбе, продолжаю взирать на альфу свысока.       Мной тоже управляют страхи. Так же царствуют эмоции, как в тот злополучный день — когда мечом я отсекал чужую руку.       Все мы ломаемся. Но кто захочет — соберет себя вновь, искромсает пальцы в собственных ошибках. Или же оставит как есть — заточая себя в клетку да накидывая на шею цепь.       От бессилия бросаясь вперед с ножом.       Кто-то кричит — остановитесь, сейчас не время, и кто-то вплетается между нами, отдергивает, отталкивает, но запутывается сам, съеживаясь от двух огней.       Это длится недолго — секунды, одна вспышка агрессии, перехваченный в атаке нож, попытка выбить его из чужих рук; но осадок такой гадкий, дрожь такая сильная, что не сразу замечаю…       — Руку тебе не отсекли, — плюется альфа, позволяя Миллелитам заточить себя в захват. — Но сейчас, а? Может, сейчас?       Полоску его крови, растянувшуюся от ребра ладони до самого локтя.       Поранил. Случайно, не случайно — тут уже неважно. Ведь как гласит закон: совершая преступление…       — Итэр, стой!       Без задней мысли нарекаю себя на такой же исход, подняв с земли нож.       Скрежет лезвия по коже, в том же месте, по ребру ладони до запястья — и люди отшатываются, как от монстра. Однако кровь, льющаяся из глубокого разреза — красная, человеческая.       — Око за око, — поднимаю руку, чтобы все увидели, и резко опускаю, забрызгивая перед собой землю. — Можешь быть спокоен.       Альфа меняется в лице.       А рядом вспыхивает оберегающее тепло, насыщенное ароматом осени.       От боли выворачивает запястье, сводит скулы, накатывает тошнота. Острая мысль, отгоняющая всю решимость — я хочу спрятаться. По-человечески поддаться слабости, оттереться от липкого осадка и…       Коснуться Адепта — как кислород, солнечный свет, естественная потребность, без которой не прожить.       — Он прав: ты не человек.       Пока Миллелиты занимаются виновником конфликта, а представители Цисин — переполошившимися людьми, мои ошибки пытается исправить Кадзуха — аккуратно перехватывает ладонь и зажимает порез куском ткани.       — Но и не демон, — шепотом оставляя ожог на моей щеке. — Отчаянное и куда живое создание, чем мы все.       Возможно. Отчаянное — так точно.       Потому что не успевает завершиться одно и начаться другое, как это отчаяние повторно нагоняет адреналин. Отключает слабое «хочу» и перекрывает твердым «надо».       Мнимое спокойствие, глупый самообман, ведь чужое присутствие никуда не исчезло. И клянусь, лучше бы он опалял своим взглядом, как умеет — разрушая и создавая в моей душе собственные порядки.       Но Сяо здесь нет.       И в спину смотрит оно — мой собственный, черт побери, облик.       Это страшнее, чем фантом Люмин — в той же одежде, с теми же ранами, золотая коса, янтарная сережка. Выплывает из леса и замирает в нескольких метрах, гипнотизирует взглядом, а точнее, его отсутствием — глазницы пустые, сгнившие.       Прямо как улыбка, проявляющаяся на его лице разрезом от уха до уха.       Дьявольская.       — Назад, — получается глухо, сдавленно; а потому горло саднит, когда надо громко и четко. — Назад, быстро!       Хоть сейчас, хвала Архонтам, люди реагируют моментально и прячутся за Миллелитами — вид инородной дряни, расползающейся по земле черными змеями, пробуждает правильный инстинкт. Самосохранения.       По правую сторону оказывается Кэ Цин в боевой позиции. По левую — Гань Юй с крио-стрелой наготове. Выйти вперед норовит Кадзуха, да только я не позволяю, рукой заграждая путь.       Не против же, если защитником выступит омега?       Со всеми фразами-кинжалами в спине — опять расправлю руки. Как живой щит заявлю без слов — этой ночью ни один демон не коснется человека, а если и посмеет, то только разобравшись со мной.       Дьявольский фантом, другой Итэр, беззвучно шевелит губами: «Солнце».       И с меня стряхивают многовековую слабость. Растирают кожу, разогревают мышцы, разгоняют кровь.       Разжигают солнце.       Сейчас не больно — свет льется золотистым пламенем по волосам, обнимает за плечи, вживается стержнем; рисует в глазах звездные всполохи, что-то родное, напоминающее дом, неотъемлемое от Люмин, имеющее схожесть… с ним.       — Испепелю.       Другой Итэр больше не улыбается. Он остается зрителем, когда чернота, карма, кусок демонических сущностей, без понятия, только Охотник разберет, надвигается со всех сторон. Поднимается волной, распахивается голодной пастью — и тотчас расходится по швам, так и не достигнув людей.       Почти пузырится, расслаивается на ошметки, стоит ударить мечом. Рассечь землю ожогом из-за горящего внутри солнца.       Другого Итэра передергивает ненавистью — и рот, набитый черной вязкой жижей, широко открывается.       — Закройте глаза и уши!       Зажмуриться, чтобы не видеть потустороннее лицо, скручивающееся в спираль слоями кожи. Стиснуть голову, чтобы не потерять рассудок в криках — собственных, чужих, иных.       Демоны всегда вопят иначе: низкочастотной рябью сначала, истеричным визгом — после. И всегда прошибают насквозь. Рисуют кровью по ушам.       Люди съеживаются, представители Цисин разом падают на колени — и Миллелиты, надеясь хоть как-то отгородить от дурного влияния, укрывают собой всех, кого возможно.       Кадзуха в общее число не входит. Потому что такой же безумец, как я — слишком отчаянный, слишком стремительный, глаза открыты, крови почти нет. Скалится демонам, страх не испытывает — тонким лезвием меча рубит черный сгусток.       И бросается к земле. Покорно, обессиленно. Потому что воздух, наконец-то, начинает шипеть чужим запахом…       Он здесь. Истинный обладатель той-самой-эссенции — смерти, смрада и нечисти.       Моя слабость.       Ощутить не успеваю — Каэдэхара хватает за пострадавшую руку быстрее, утягивая вниз.       Мы прячемся. Жмуримся от сильного грохота. Забываем о себе. Но, как всегда, спасаем других: мои ладони на его ушах, его — на моих.       Свет заползает обратно в душу под сдавленный демонический стон, и с наступлением абсолютной тишины я решаюсь открыть глаза.       — Сяо.       Полоса огня. Не насыщенного, не алого. Нефритового.       Его имя жжется на языке зелеными всполохами — такими же, какие сейчас растягиваются по периметру и поглощают остатки мглы.       Его имя съедает с корнем страх. Теплится в сознании, разглаживает остроту мыслей, мелькает много-много раз — и мне хорошо, до щемящего чувства хорошо, что даже больно.       Охотник на Демонов стоит в самом центре, и огонь ему подчиняется — безоговорочно, всецело, вибрируя у ног. Словно защищает. И нет, не его.       Людей — от него.       Потому что Защитники никогда не смотрят так: сминая воздух пылью, раскаляя электрическими разрядами; исподлобья — под самую кожу, вспарывая, выпуская кровь.       Потому что им не положено чувствовать себя вот так: разочарование, озлобленность, надежды не оправданы; люди — это не более, чем опухоль для земель Ли Юэ, еще одна ошибка, неудачный эксперимент.       Адепты не умеют отрекаться от смертных.       Но Сяо отворачивается — и люди боязливо отползают назад.       Омеги почти сливаются с землей, закрывают руками лица. Альфы же, как дрессированные псы, склоняют головы да прячут взгляды. Закон у них таков: не бравировать храбростью перед сильнейшей особью, видишь такую — заглушай инстинкты и принимай поражение.       Но у меня собственные правила. Я всегда смогу подойти к Охотнику, каким бы зверским не было влияние. Смогу выдержать на себе его…       Зрачки-иголки. Пылающие радужки. Абсолютно черные склеры.       Ошибаюсь.       Подхожу ближе, но Сяо зрительный контакт не ищет. Его внимание сосредоточено на моих увечьях: кровяной сетке поверх разрезанной перчатки, небольшой трещине на нижней губе, темном отблеске на ушах.       Снизу вверх — и уже в глаза. Укором, замечанием. Такой холодной злостью, что к горлу подскакивает сердце.       Проигрываю. Никогда демонам, всегда ему.       Я приму любой способ расправы. Однако взглядом — нет. Пожалуйста, Сяо, только не взглядом. Сам же знаешь, что не могу иначе. Что просто следую твоим путем — до черного изнеможения.       Усугубляю ситуацию.       Адепта привлекает другая персона — прямо за моей спиной, альфа в бело-красном одеянии, обладатель анемо стихии, что не склоняет голову, а наоборот — имеет наглость бросить вызов.       Потому что плавиться меж двух огней — это еще хуже.

«В районе горы Тяньхэн, на баллисту Гуй Чжун, совершено нападение. Жертв почти нет. Но кое-что осталось…»

      В тяжелом ожидании я слышу голос Сяо — бесцветный шепот в голове; и на ладонь получаю это самое «кое-что». Разорванное подобие Печати Согласия. След Фатуи.

«Продолжайте путь. Больше вас никто не тронет»

      И ни слова после. Исчезает, оставив залог безопасности. Поддержку жизнедеятельности.       — Вы… вы все…       Но я-то знаю: присутствие Сяо где-то поблизости — это никак не повод опускать руки. Сейчас так точно, когда со стороны людей показывается движение.       Честно, без понятия, чего ожидать: обвинения, громкие прозвища; чудище Ли Юэ — чужеземцу авторитет, идет с нечистью рука об руку; он не омега, нет, он что-то неправильное; имеет во власти еще сотню козырей, раз под влиянием Охотника у него даже не дрогнули колени.       Мне все равно. Пусть кричат — уши не закрою. Ни слова против не скажу.       Только вот одна из взбунтовавшихся омег, подбираясь ближе, скалится не мне…       — Да пошли вы к демонам! Вы и ваши законы!       Я был готов принять любое. Но никак не это.       Чтобы из легких напрочь выбивало воздух. Чтобы кто-то… так отчаянно бросался к моим ногам.       — Прости их, прости всех нас, — надрывает горло, растекается слезами; вмерзает пальцами в ногу и дергает, дергает, дергает. — Умоляю, не уходи. Не оставляй. Прошу за всех — защити. Убереги от зла. Пожалуйста, Путешественник, спаси нас!       Ответа не следует.       Он просто не найдется.       Зато находятся другие — обезумевшие отчаянием омеги, белые лица, красные глаза, цепкие руки. Кидаются к ногам и тянут, царапают, выворачивают конечности, выжимают кровь из свежей раны, оставляют на коже новые.       Отпусти и помоги. Ты же это умеешь, Путешественник.       Ты-же-такой-человек, Итэр.       Гань Юй зажимает рот ладонью. Кэ Цин стыдливо отводит взгляд. Кадзуха на помощь больше не бросается — поджимает губы, опускает голову.       А чем здесь можно помочь?       — Защити нас, Путешественник! Не оставляй!       Верно, ничем. Так сложилась судьба: у меня собственный контракт на губах.       Я не умею говорить слово «Нет».

***

      Назойливое требование организма — хочется вздремнуть.       Прямо упасть на траву, укрыться собственной накидкой и перестать существовать. Всего лишь на минутку, пока люди приходят в себя да зализывают раны. А после — хоть демонов, хоть наглых Предвестников, кого угодно, со всеми разберемся.       Гань Юй протягивает лечебный экстракт. Обработай ладонь, советует.       Что ж, отдамся сну в другой день.       Кадзуха теперь поддерживает иначе: сидит у костра и смотрит, открыто, без тайного смысла, каких-либо невысказанных вопросов. Простое ожидание.       Обычно с таким взглядом укрывают плечи да собирают слезы. А с улыбкой, горькой, едва заметной, но такой теплой, как у него сейчас, говорят: хочешь — рассказывай, кричи, вырывай из души слова, я выслушаю.       Научу тебя заново дышать.       Каэдэхара тихо усмехается, стоит мне замешкаться. И правда, смешно — омега храбрая только с демонами; и люди на нее поглядывают то зверьем, то с надеждой.       — Пожалуйста, больше не подвергай себя опасности.       — Ты про демонов?       Улыбка Кадзухи становится ярче. Греет новым солнцем.       — И про демонов, и про зрительные игры с Охотником, — а потому и разогревает во мне ответную эмоцию. Точно волшебник. — Я знаю, что у альф так принято, но…       — Мой взгляд не считался вызовом на поединок.       Нет, не волшебник. Он мастер другого дела — искусно владеть мечом. Людей с искаженными взглядами, демонические останки, даже неверные предположения — рассеивает одним взмахом.       — Наш мир сжигал и расписывал по новой множество законов, — в его ладони мелькает что-то тонкое, зеленое. — В горстке пепла оказалось положение, нарушающее понятие собственничества. Ты сам знаешь: связанные омеги для чужих — это табу. Раньше же было по-иному. Альфы — вожаки, защитники. Сильнейшие. Инстинкт горел внутри — охранять слабейших. И всех, кто бы ни был. Свободные, помеченные запахом, связанные соитием — альфа был обязан защищать каждую омегу, если же отсутствовал ее партнер.       Зеленый лист соскальзывает с пальцев и искрами исчезает в воздухе.       — Отец привил мне старые традиции, — Кадзуха на миг прикрывает глаза. — Не все, разумеется. Ритуалы да кровавые посвящения — с души воротит.       И снова — смотрит крошечным солнцем.       Что даже глаза начинает щипать.       — Адепты Ли Юэ хранят первые «зарисовки» нашего мира. А потому мы и поняли друг друга. Не волнуйся, Итэр. Поединок с Охотником никогда не состоится. И я никогда не увижу в тебе цель. Не посягну на чужое. Я уважаю и его, и твой выбор.       Так говорит, словно бы…       Не продолжаю. Ни вслух, ни в мыслях. Лучшее сейчас — это молчание.       — Спасибо тебе, Кадзуха.       Но живое внутри не обманешь. Хоть насильно запечатай, проломай череп, разорви мозг, а вместе с ним и несчастный кровяной шмат в груди — все равно не поможет. Это ведь составляющее глупых человеческих страданий.       Давать себе хоть какую-то надежду.

***

      Выбираю что-то похожее на пещеру — пустое пространство, словно содрали когтями кусок. Темное, сырое и холодное.       А потому воспоминания той ночи как руки Люмин — навязчивые да удушливые.       Бедные люди натерпелись за сегодня, трюки чужеземца окончательно разворошили души. Но буду честным — мне не сложно сгинуть с глаз, ненадолго покинув «лагерь». Обработаю руку, выдохну в долгожданном одиночестве — и продолжу всех удивлять.       Но кто ж знал, что снять перчатку — испытание не лучше пройденных. Стоит аккуратно поддеть засохшую ткань, как ладонь отдает пульсацией, гадостно-ноющей болью стучит по нервам, вызывая тошноту.       Я не удивлюсь отвратной картине, вспоминая, как омеги дергали меня за руки.       Но удивлюсь другому. Прямо сейчас — забывая принцип дыхания с резкой нефритовой вспышкой.       Под его пальцами мгновенно сходит боль, и место занимает другое — безутешная, отчаянная слабость. Она плавится сахаром во рту, сводит скулы, нещадно щиплет губы; гипнотизирует: вот, Итэр, твое настоящее желание, осознанное решение, пользуйся моментом…       Но после как хлесткой пощечиной — выбивает остаток разума, отключает контроль над телом. Взбалтывает чувства, спутывает цвета: красную злость, серую обиду, синее сожаление; и как итог — создает во мне однородную массу с пепельным осадком.       Темную, почти пурпурную. Цвета животного вожделения.       Все связанное с Сяо — невозможное для здравого рассудка. Соблазнительное до истерики.       Инстинкт, не инстинкт — да плевать. Я хочу приблизиться к его лицу. Не задумываясь, лбом ко лбу, прикрыв глаза и поджимая губы, повторяя про себя: вот он, здесь, именно тогда, когда так необходимо; страха нет, сейчас есть только он, и никто больше мне не нужен.       Ни секунды не жалею. Плохо и хорошо одновременно.       Просто слишком: от запаха крови, воздействия силы; от жара дыхания и сладости звука, напоминающего стон; от мягкости, той самой нежности, как в нашу первую ночь, когда мажу кончиком носа его.       Невинное подобие «поцелуя» — одними носами, жертвуя ощущением губами. Словно игра на самообладание: коснемся друг друга, только-только почувствуем вкус, и окончательно… Проиграем? Но чему? Искусственному влечению? Природе? Самому себе?       Эти-глупые-человеческие-страдания.       А зуб на зуб не попадает — так мне хочется поцеловать Сяо.       — Что с твоими глазами?       Ровно говорить не удается — тихо, сбивчиво, жалкой попыткой.       — Карма, — с таким же усилием Адепт размыкает веки. — Много сил ушло. Скоро пройдет.       Мыслить тоже больше не получается — его горячая ладонь будто прижигает шею, скользит по затылку вверх и сжимает волосы. Едва ощутимо, безболезненно, но для меня — до черного удовольствия.       Надо бы вспомнить, как правильно дышать…       — А ты? — еще ближе, вот так, как нравится мне, как нравится ему, чтобы задевали друг друга губами, дышали одним ядом. — Что же ты опять делаешь? Не подставляться — хотя бы это, Итэр. Неугомонный, безрассудный человек. Как же мне с тобой управиться?       — Никак.       Пройденный этап. Давно раскрытые причины — мы просто не можем иначе.       Как обратный отсчет: раз — касание-клеймо к сухим губам, непристойное подобие поцелуя; два — тяжелый стон, смиренный выдох, болезненная одержимость в хватке; и три — шум в ушах, холод на плечах, вакуум в груди. Конец контакта.       Хочешь, не хочешь — надо остановиться.       — Я не смогу сейчас, — голос Сяо совсем хриплый, — избавить тебя от увечий.       — И пусть. Главное, что ты рядом. Не исчезаешь.       Надо ощутить эту боль — будто собрали и беспощадно переломали обратно.       — Позорно сбегать, когда делил постель, — Сяо, перехватывая бутылек экстракта, все же берется за мои раны. — Пусть ты и не связан со мной. Обязанность альфы — нести ответственность и отвечать за благополучие омеги после… близости.       Каждое действие Адепта — приманка для меня. Как он стягивает зубами свою перчатку, немного резко, звериным жестом; ведет пальцами по моим, нечеловеческим жаром по человеческому ознобу; как обрабатывает порез, неумело, но старательно, словно бы вспоминая хитрости смертных.       И я не могу отвести взгляд.       Нет, клянусь, вот это — точно уловка Адептов. Отвлечь от чувства жжения, всего лишь погладив по костяшкам.       Снова забываю дышать.       — Значит, — прочищаю горло, — все это — исключительно обязанность?       Потому что ведет в проклятой агонии от одного вида наших рук.       Ответа, кажется, не будет — Сяо смотрит исподлобья, и что-то отдает хрустом под моими ребрами.       Проснись, Итэр. Пришел конец безумству.       — Печать, — быстро перевожу тему, вынимая из кармана желтый ярлык. — Что забыли Фатуи у баллисты? Сердце искали?       — Возможно, — Сяо мрачнеет. — Склад перевернули в поисках, а на смертных, охранявших баллисту, натравили демонов. Когда все закончилось, люди говорили о нападавших. Однако запах в руинах стоял один. Один преступник.       Наверно, это просто надо слышать — насколько ядовито Адепт выплевывает следующее:       — Альфа. Воняет мокрым песком.       Нет, лучше не слышать вовсе.       И не видеть тоже: черные искры, секундный оскал; разом окаменевшие мышцы и предупреждающий сигнал — нефритовый отблеск по татуировке.       Лишь один травит запахом морской соли — укротитель хаоса собственной персоной.       Но я не спешу произносить имя вслух.       Это что, влияние воспоминаний? Давние слова Чжун Ли? Так пусть Охотник, наоборот, разломает маски, подровняет число Фатуи, всем легче станет. Особенно с подарком для народа Ли Юэ — пробудившимся мертвым Архонтом.       Только вот Сяо, вопреки моим мыслям, медленно-медленно качает головой.       — Сяо?       Словно из последних сил удерживает себя на цепи.       — Контракт.       Словно кромсает шею до кровавых полос, мечется, рычит, стирает костяшки… но продолжает подчиняться.       — Мои руки связаны контрактом, — признается Сяо. — Обязан защищать людей от альфы, но не имею право причинять ему вред. Предвестник — часть его работы, не моей. Я не вмешиваюсь.       И почему я не удивлен?       — А убийцы Безликого Адепта? — хватаюсь за возможность получить ответы. — Они тоже были частью не твоей работы? Я все еще не уверен, что Фатуи решились бы на убийство божественного существа. Подчинение, шантаж — да, но не смерть. Им такой «подвиг» не под силу.       — К чему ты клонишь? — взгляд исподлобья. — Дело закрыто, люди получили наказание. Значит, и ты не…       — Убийство — часть охоты, — пользуюсь нашей традицией, перебивая. — Нутром чую, Фатуи оказались под влиянием мертвого Архонта, действовали против воли. Получается, уничтожить их — это была твоя задача. В идеальности — группировки Цисин. Так почему наказанием занимался он? Разве можно нарушать контракт-отказ от полномочий? Или он опять что-то поменял? Возвращается к «золотой середине»? Что? Я не понимаю.       Захлебываюсь воздухом — слова, царапающие изнутри, наконец вышли на свободу.       И Сяо такое очень не нравится.       — Хватит, — медленно, подобно хищнику, он сокращает расстояние. — Не лезь туда, куда не нужно.       Вот сейчас — как альфа стиснет влиянием, выбьет мысли, подчинит себе, чтобы неповадно было даже заикаться о таких глупостях…       Но никто не пробирается в голову. Никто не отбивает по виску, как следует поступать. Ни-че-го.       Только простая мольба. Право выбора.       — Не могу, — и я выбираю быть к Сяо ближе, лбом ко лбу, пальцами на щеке. — И это неправильно, знаю. Но так невыносимо. Когда ты втянут во весь кошмар и ничего не понимаешь, никто ни слова не говорит, то чувство…       — Будто тебе сдавили глотку.       Погодите. Почему Сяо так смотрит?       Да нет, нет же, этого не может быть. Чтобы Адепта, Защитника, верного товарища — хотя бы его, Моракс, ты же не обделил?..       — Я не знаю, — твердо, беззлобно, смирившись. — Почему и как — ничего не знаю. Его контракты — его дело. Никого из Адептов в известность не ставят.       Он — может. Конечно же может.       Только с каким мотивом, Архонт непредсказуемости?       — Глава Цисин уже сказала, где спрятана Экзувия? — Сяо понижает голос до шепота, и я следую тишине, кивая. — Хорошо. Будешь держаться от нее подальше.       — И что это значит? — окончательно теряю ход мыслей. — Часть его контракта? Или он просто боится, что я привлеку Предвестника своим запахом? Хотя, да, так и есть. Выискивая сердце, он обнюхает каждый угол Ли Юэ.       Рано или поздно зачинщик хаоса коснется бездны — и не той, что отняла живой блеск в глазах.       Эта бездна, как гласят потаенные секреты, укрыта слоем огня да золота. Самым важным на континенте — бескрайним океаном моры.       — Значит, — Сяо прогоняет золотистые образы, — что ты перестанешь собирать дополнительные проблемы. Никаких встреч с Предвестником, Итэр. И даже не думай лезть ему под руку. А иначе…       — Иначе что?       Сейчас я готов отдать все — голову, сердце, ладонь отдельным экземпляром, что угодно, забирайте, даже не возвращайте. Только позвольте еще раз, завтра, через дни, неважно, просто когда-нибудь позвольте… ощутить это вновь.       Именно такой взгляд Адепта на себе.       — Видимо, — шепотом в губы, крепким дурманом, горечью от принятого решения, — мне придется нарушить первый контракт за две тысячи лет.       Не причинять Предвестнику вред?..       Прости меня, здравый рассудок.       — Можно я нарушу все контракты и поцелую тебя?       Но я так больше не могу.       Без Сяо ровно дышать не получается — все перекручивается внутри по несколько раз, стоит по-настоящему коснуться его губ. Тем же порывом, стремительным, молящим, с колючим страхом, словно еще немного, и меня оттолкнут.       — С наступлением тишины, — судорожный выдох, — я отвечу тебе правдой.       Не отталкивает.       Звезды мерцают перед глазами, когда он целует в ответ. Больше не испытывает страх, а только сумасшествие, болезненное притяжение, горячку; скользит ладонью по щеке, другой притягивает к себе, одним собственническим жестом; и бережно укрывает, на несколько секунд защищая от всего мира.       Как повторно обвивают крепкими стежками. Выносят приговор: не сбежите, не спрячетесь, никогда не отпустите.       Страдайте.       — Будь осторожен, — последнее прикосновение теплых губ.       И звезды рассыпаются в нефритовой вспышке, оставляя исключительно холод.       А также эхо женского голоса из темноты:       — Путешественник! Миллелиты собирают всех людей, пора выдвигаться!       Давай, Итэр. Пора снова брать себя в руки.       Кровавый привкус поможет избавиться от страха.

***

      Но не от гнева. Разочарования.       Невысказанного «Зачем?»       Эмоции как сухие ветви, гнилые корни, обвивают по рукам да смыкаются на шее. Еще одна цепь, которую Сяо уже не разорвет. Как бы ни старался — все, намертво.       Чтобы сам Охотник на Демонов, орудие убийств, бездушная оболочка, испытывал… эмоции? Нелепо. Глупо. Невозможно.       Путешественник научил. Сказал, это человеческое.       Сяо хочется метать. Пронзить кого-нибудь копьем, покромсать на лоскуты, и желательно того, кого нельзя; а после искупаться в демонической дряни, облиться ею с головы до ног, лишь бы не чувствовать.       Не может. Людское внутри душит, а потому он и обдирает когтями балкон постоялого двора.       — Если это условия вашего контракта, — Сяо покорно опускает голову. — Хорошо. Я не причиню вреда Предвестнику Фатуи, копье в его сторону не направлю. Однако… я хочу выдвинуть вперед и свои условия. Выровнять положение.       Чжун Ли лишь ведет плечом, выражая заинтересованность.       — Когда наступит час пробуждения, — словно режет, отсекает, не оставляет возможности передумать. — Когда желания и страхи обретут материю, я займусь ими самостоятельно. Уничтожу, каких бы сил не стоило. И если вы придете ко мне, снова вытащите из крови, оборвете нити кармы, как в тот проклятый день, то я…       Совсем человеческий оскал.       — Никогда вам это не прощу. Мои страхи — мое дело.       И человеческая угроза.       Что ж, познать людское может каждый. Да только не Архонт.       Или это ложь? Иначе как объяснить странное давление на грудную клетку, когда исчезает Адепт?       Чувство, да, наверно, именно чувство — будто каменное сердце дало новую трещину.