В царстве животных

      Воспоминание кровит как свежий порез — словно вчера мы поглощали тени Ли Юэ.       — Можно до ужаса банальный вопрос? Почему у демонов пустые глазницы?       Словно бы вчера Склон Зимородка оседал гарью во рту и рисовал черные подтеки на лице Адепта. И помню в подробностях: согнутые ноги, расправленные плечи; низкий рычащий звук с каждым выдохом, капающую с губ кровь.       То, как демонические останки Сяо размазывал по лицу, а собственную кровь вытирал моим платком.       — Поверье есть у смертных: глаза отображают душу. А что у демонов с душой, как думаешь, чужеземец? Когда они забирают тела людей, подчиняют их разум, то обретенные глаза начинают гнить. Поэтому кажется, что некоторые одержимые плачут черной слизью. Это вся дрянь выходит. Человеческая душа сгорает в муках.       Словно бы вчера — серый голос, мутный взгляд, вредное на языке «чужеземец». Совсем недавно…       — Прямо как твоя душа, Сяо?       Но никак не целую вечность назад.       И будь моя воля — повернул бы время вспять.       Вернуться в самое начало, открыть глаза и потерять себя; где-то переписать, спрятав ошибки под снегом и кровью, а где-то смело оставить пройденное. Например, к чему привели игры с Охотником и какие выводы пришлось сделать. Сколько рассудка я уже отдал миру, чтобы научиться его понимать.       Клянусь, лучше бы я захлебывался той грязью долины Гуйли, впервые взывал к Архонтам да просил прощения у сестры — неистовым криком ломал душу, пока альфы сдирали бы с меня кожу.       Лучше бы я все начал заново…       — О, Властелин Камня! Прости же нас!       …чем сейчас смотрел на Ли Юэ.       Как я любил описывать сущность Гавани? Золотые дороги в сердце да алые тропы извне?       Теперь ничего.       Абсолютное, грызущее. Внутреннее кровоизлияние. Секундный паралич.       Отвести взгляд — настоящая пытка, совершить движение — невыполнимая задача для тела. Даже упасть на колени, в ужасе схватиться за голову — уже никак не получается.       Ты ни-че-го не можешь.       И ты не понимаешь: это собственные слезы льются по щекам или же демоническая гарь настолько режет глаза?       Ли Юэ горит. Вот так просто: прячется в темном пепле, путает день с ночью; и каждый фонарик, каждую историю, каждую традицию, покрытую драконьей чешуей — все забирает, ничего не оставляя людям.       Хозяин обозлился, тронул пальцем да накренил каркас — и уже не обитель неприкосновенности. Картон слишком тонкий, стены почти хрустальные; декорации обрушиваются, фигурки актеров лопаются, и все вокруг черное, аспидное, дегтярное…       Театр Моракса проигрывает последний спектакль.       И ты ни-че-го не сделаешь. Ты не впитаешь огонь, не удержишь останки на собственной спине. Никакого обряда спасения, никаких громких слов тому, кто уже давно ушел. Все, смирись, спасай своих ближних.       Но именно сейчас люди помощь не проявляют. И даже когда демоническое выворачивает их наизнанку, разбрызгивая кровяную краску, они не замолкают. Молятся, взывают к иному миру, словно с надеждой на лучшее…       О, великий Властелин Камня, даже рухнув навстречу смерти, ты ведь не можешь выпустить из своих объятий?..       Может.       Лучшее не наступит по щелчку пальцев, а потому и людская кровь легковоспламеняющаяся. Демоническое льется по улицам, грызет белые копья, обгладывает тела, альф, бет, оставшихся омег, жадно лакомится всеми, кто пытается противостоять.       Словно упивается этим маскарадом лжецов: что там крики, что там угрозы, мы — часть Гавани, ее сохранность — наш контракт, всего лишь придурь.       Властелин Камня мертв, его нет, ему больше не дано увидеть, как демоны ведут свой карнавал.

— А если что-то выйдет из-под контроля? И все погибнут? — Значит, твоя правда. Позор. Разочарование.

      Его черное разочарование будто выливается из чаши. Толкает стрелку часов назад. Отмечает: до Тейвата — это всегда битвы за выживание и дикие охоты. Это имя мертвого «брата», бога потаенных страхов и желаний. Это причина язв на коже смертных да бессмертных.       Как же меня тошнит. От булькающей в артериях копоти, от гари человеческих тел. От одного чертового факта, что прямо сейчас я не могу сдвинуться с места. Сделать хоть что-то. Попытаться хоть что-то.       Никак.       Как и Кэ Цин не может вернуть к жизни павших в бою. Как и Гань Юй — совладать с эмоциями. Как и Кадзуха — удержаться за контроль. Как и Миллелиты, вернувшиеся с нами в Гавань — нет сил подняться с земли, вырвать из легких карму, вытравить из головы змеиный шепот галлюцинаций.       Архонт из страшных легенд медленно-медленно пронизывает через руки свои нити.       А мне — сдувает в лицо останки солнца.       — Наконец-то! — слова как вилы, пронзают насквозь. — Вернулись, слава Семерке, еще живые!       Нет, не вилы. Гарпуны. Исключительно для морских зверей.       Бэй Доу разрезает собой пепелище — вот кто-кто, но живая здесь только она, легкие работают, мозг посылает импульсы, нутро беты чужим командам не подчиняется.       Ее и небольшую свиту с Алькора влияние не охватывает, а потому действуют быстро, больно — хватают за руки, рывками поднимают на ноги, неслабыми шлепками по щекам возвращают в чувство; надо уходить, кричат над ухом, быстрее задохнемся в огне, нежели встретимся с демонами.       — Погодите, стойте, — Кэ Цин вырывается из рук пиратов, что спасают лишь омег. — Наши Миллелиты! Альфы! Мы что, бросим их здесь?!       Мерзкое чувство, которое я всегда узнаю.       — Госпожа, — капитан Алькора почти метает искры, — мне пришлось сразу же оставить большую часть своей команды. Альфы подвергаются демоническому влиянию быстрее омег и бет. Это начало их испытания, помните? Они должны одержать победу над страхами. Поверьте, прошу, они обязательно спра…       — В легенде говорилось, что люди сражались сообща!       Еще больше холодной паники под кожей.       — В Нефритовом дворце черт знает что творится! — Бэй Доу становится красным пятном, чумным вихрем, взрывом сумасшествия. — Извините, госпожа, но мы или спасаем главу Цисин с сердцем Властелина, или остаемся здесь, ждем помутнение разума всех сразу, и альф, и наше, и встречаем глупую смерть. Выбирайте.       Еще больше знаков, что сейчас ломаются все рамки — и даже беты, вопреки природе, оказываются в цепях.       — Кадз… Кадз!       Выбирают поддаться слабости.       Кадзуха гаснет моментально — тепло уходит, и сам он почти бьется о землю, неестественно запрокидывает голову назад, задыхаясь в булькающем хрипе.       Это вырывает из меня реакцию. Наконец-то толкает к действиям. А потому и принимаю с Бэй Доу один импульс — вместе хватаем ослабшее тело альфы и опускаем его вниз, придерживая затылок.       — Кадз, ты мне тут не умирай, — женщина стирает с губ юноши черную пену. — Чтоб я вернулась, а ты уже был в здравом уме, понял? Только попробуй поддаться галлюцинациям, я тебя… да я ж тебя из-под земли достану! Слышишь? Пусть твой страх примет хоть образ сегуна — ты обязан навалять ей, как следует.       А он улыбается. Вот кривит губы, обнажает окровавленные зубы и почерневшие десна; легко, как умеет, будто впитывать карму не страшно, разлагаться совсем-совсем не больно, все терпимо, все он одолеет.       — Не волнуйтесь, капитан, я не подведу вас.       Даже честь отдает, прикладывая ладонь к сердцу.       От искреннего «мы верим» у меня распухает язык.       Конечно, мы верим. Альфы на то и сильнейшие — падают от черноты, но принимают первый удар. Уже видят тех, кого не видим мы. Иллюзии, проказы демонов. Вот сейчас, еще немного усилий — и справятся. Как по легенде: достигнут абсолютной тишины в кровавом дожде.       А там и ход омегам передадут.       Бэй Доу поднимает меня с земли, толкает вперед. И страшно, когда напоследок я вижу почерневшие глаза Кадзухи.       Очень страшно, когда ставлю себя перед фактом.       Нет, еще немного времени — и сам захлебнусь в образах из пустых глазниц. Все страхи, все желания — разом обретут материю и попытаются меня убить.       Обратный отсчет уже пошел, Итэр. Так успей что-нибудь сделать.

***

      Раз.       Мне достаточно лишь увидеть это: исключительно два цвета, черный и красный, пепел и клеточную плазму. Везде, на каждом чертовом сантиметре, размазанными пятнами, зловещими отпечатками рук, сетками подошв, неестественно много.       Уже не Нефритовый дворец. Рубиновый, Гранатовый, но не Нефритовый.       Два.       Здесь словно прошел шторм: вода-вода-вода. И ужас капканом ломает пополам, когда на ограждении фонтана я вижу первое тело в униформе — одну из служанок госпожи Воли Небес.       Три.       Вот они все: разорванные платья, мастерски изрезанные шеи; забитые по углам, измученные, почти перемолотые до красной пены. И новая жертва как раз приглашает последовать дальше — внутренностями, вываленными из вспоротого живота, тянущимися по лестнице склизкими волокнами.       Теперь ужас давит пальцами на скулы. Меня вот-вот стошнит…       Четыре.       На верхний этаж Гань Юй и Кэ Цин бросаются первыми. И плевать им на все. Хоть конечности растеряют, ноги переломают на липких ступенях, но доберутся до главы Цисин.       Пять.       И снова: ее просто нужно видеть собственными глазами. Вырезанную спесь, разбитую маску, выдернутый из мышц стальной стержень.       Нин Гуан кричит. Отчаянно, надрывно, выплевывая кляп.       Таким криком избавляются от боли секундной лихорадки. Обычно заглушают хруст вправленного сустава.       — Предвестник!       Но вот так — как заживо сдирают кожу, перемазывают раны солью, сжигают дотла. Вбивают всю ненависть в одно слово.       Паршивый Одиннадцатый Предвестник не нашел здесь Сердце Бога, а потому и покинул Нефритовый дворец, оставив на память следы.       Настал черед последнего места в его списке — Золотой палаты.       Шесть.       Нин Гуан вылетает на смотровую площадку — и ливень обрушивается на ее изломанные плечи, оттягивает за волосы, насильно склоняет лицом к позору. Чтобы она, глава Цисин, Воля Небес, хранитель слова человечности, проиграла Предвестнику Фатуи? Да лететь ей вниз да разбиться от стыда!       — Убью, убью, убью…       Капитан Алькора держит Нин Гуан. До боли в мышцах, до стиснутых зубов. И будь здесь хоть Предвестник с мыслью закончить начатое — она не разомкнет объятия. Возможно, окончательно переломает руки Воли Небес, раскрошит ее ребра. Но не отпустит. Нет, ни за что.       Если умирать, так уж вместе.       Семь.       Но видят звезды — погибнуть все же одному.       Вдох-выдох, Итэр. Ты предполагал с самого начала. И так тривиально — с первого зрительного контакта. С лживой улыбки, лукавого изгиба мужских губ, невысказанного вслух маленького каприза.       Чтобы было шумно. И чтобы было очень больно, специально, на прощание.       Со вкусом любимой Предвестником битвы.       Восемь.       Все просто. Все до абсурда просто. Я смотрю на Нин Гуан, на ее распухшую фиолетом кожу, на повисшую, будто без костей, правую руку, и отчетливо понимаю — она не выживет. Ей-не-спастись. Тарталья убьет ее, не сразу, так, чтобы поиздеваться вдоволь, отточить до совершенства мастерство стирать блеск из глаз.       Вдох-выдох.       Я же знал это, знал, так почему ничего не предпринял заранее?       — Я отправлюсь в Золотую палату.       Все, поздно. Ключевая развилка. Давно написанный исход. Леска неизбежности на шее. Сумасшедшая улыбка как защитная реакция.       Что там твои контракты, Моракс? Не лезть к Предвестнику?       — Держите его… — охрипшим голосом приказывает Нин Гуан, стоит мне шагнуть назад, к краю смотровой площадки. — А ну держите его!       Девять.       Отсчет по секундам. По каплям дождя. Меня уже не остановить. Ни цепкими руками, ни ударами элементов. Ни-че-го не исправить. Все, не сможете.

— Иначе что? — Видимо, мне придется нарушить первый контракт за две тысячи лет.

      Но Сяо — сможет. Он ведь уже естественное, составляющее, необходимое. Мой монстр из Заоблачного предела. Как крепкий шов на ране. Как мощный импульс при остановке сердца.       Всегда рядом — рисуя пальцами по коже или избегая тесный контакт, в пьянящей близости или же держась на расстоянии.       И именно сейчас — его нет в поле зрения, запахом не искушает, сталью не терзает, но, клянусь, он будто прижигает мою спину, смыкает фантомные руки вокруг тела и заточает клетку, не позволяя мне сделать последний шаг.       Голосом здравого рассудка разрывает голову — что ты делаешь, что ты делаешь, что-ты-делаешь-Итэр.       А на истине — грозным ревом охватывает всю Гавань Ли Юэ, объявляя начало конца.       — Охотник, — Гань Юй, чувствуя помутнение, медленно опускается на колени. — Охотник вышел на арену. И дождь идет. Альфы справляются с влиянием, выгоняют демонов из своих тел… Скоро наша очередь.       Но Нин Гуан не слышит. Ни Охотника, ни крики капитана, ни вопли товарищей. Будто кровь, колотящая по вискам, перекрыла весь мир — и есть только я, наглый чужеземец у самого края Нефритового дворца, выжидающий момент для прыжка.       — Я отдам жизнь за сердце Гео Архонта, — расплывшаяся под ливнем, с почерневшими глазами — Нин Гуан хватает меня за ворот уцелевшей рукой. — Это мой контракт, не твой. Сам Властелин…       — Сам Властелин перекраивает слова, — в ответ цепляюсь за ее запястье. — Госпожа Нин Гуан, лучше отдайте силы на спасение народа. Встретьтесь со своими страхами. Убейте их. И станьте светом для людей. Ни я, ни боги, ни кто-то другой, только вы. Народ — истинное будущее Гавани, продолжение истории. Они — на первом месте. А за сердце…       Десять.       — Ответственность за сердце несет его хозяин, — разжимаю пальцы. — Потому что контракт.       Падение.

***

— Некоторые спасения не заслуживают. Не ты ли это говорил? — Искать подход, который исключает жертвы. Не ты ли это желал?

      У меня больше нет ответа.       Траурный черный распускается в пленительное золото — и жертвы, те самые, которых можно было избежать, сияют в тусклом свете.       Грязно-кровавый превращается в роскошный алый — и лужи, подтеки, следы ладоней, метки мучительной боли, все кажется бархатным.       Золотая палата подобна дорогущему зеркалу, в котором не видны изъяны. Мертвое мерещится живым, отвратительное — почти красивым; не кровь — мягкие ковры; не смолотые в мясо Миллелиты — исключительно элементы композиции, украшение зала, этакие последние штрихи.       Безусловно, для зачинщика подобный кошмар как утонченное искусство. Чтобы смрад перекручивал дыхательные пути, чтобы рот горел от желчи, чтобы глаза вытекали из глазниц от блеска золота. Чтобы все подрагивало, отдавало короткими ударами тока, почти возбуждало…       Ради такого чувства можно и грехами подавиться. Верно, Тарталья?       — Товарищ.       И что там бездна — весь ад сомкнуть в ладони.       Я оборачиваюсь, и виновник выходит на «сцену» — чинно, раскинув руки, задирая голову. Совершенный Предвестник. Гребаное изголодавшееся зверье. Несостоявшийся Архонт, правящий содомом — и синие радужки разрезают черные склеры.       Отвратный, как сама смерть.       Фраза «облит кровью с головы до ног» во плоти. И больше чужой, нежели своей: его засохшими струями обрисовывает подбородок, хаотичными кляксами отвлекает от увечья — оторванного кусочка мяса, что на деле является нижней губой.       Он будто поедал людей заживо…       Хотя, это же Чайльд. Миллион лиц. Нерешаемая головоломка. Детонатор. От встречи к встрече — никогда не предугадаешь его следующее действие.       Вчера говорил: ненавижу возиться с теми, кто слабее меня, это не уровень Предвестника Фатуи, пустая трата времени.       Сегодня же с радостью подпевает демонам. Затачивает клинки о тела невинных. И всех, кто попадется под руку. Альфы, омеги. Больше, резче, свирепее. С больной одержимостью. Под чужое требование в голове — убей-убей-убей.       — У госпожи Воли Небес множество приемов в арсенале, — не говорит, а разливает патоку. — Почувствовать на себе ее гнев было даже приятно.       Бойся его, Итэр.       Бойся.       Архонты, я сейчас тронусь умом. Или уже — как припадочный терзаю пальцами собственное лицо.       Просто выбейте черноту из глаз Тартальи. Отдайте ему ясность сознания. Верните коронную улыбку, лукавые нотки в голосе, хоть что-нибудь, мне все равно.       Просто уберите это чудовище.       Чайльд устраивает целое представление. Сначала ведет ладонью — плавно, передразнивая главного аристократа Ли Юэ, а затем прячет улыбку в низком поклоне. Подрагивает в хохоте. Оттягивает кульминацию. Ждет, когда я сорвусь на судорожный вдох, и только тогда разжимает кулак.       Знакомые кольца-когти звонко бьются о мраморный пол.       — У Нин Гуан острые колечки, но очень тоненькие косточки.       Мне страшно.       — Плохо, что больше не выпадет шанс разделить с ней арену. И хорошо, очень хорошо, что ее место занял именно ты. Удивительная омега, у которой свои законы. Скрестить мечи с достойным противником — что может быть лучше? Насладиться процессом. И не убивать, нет… лишь испить этот дурман.       Мне же страшно?..       — Прислуга из Нефритового дворца — это достойнейшие противники для тебя, да. Живого места не оставил.       Вон, как руки заходят в треморе, а зубы бьют чечетку. И взгляд! Какой сумасшедший, прям больно-больно, скоро глаза лопнут от напряжения.       Ты же знаешь это чувство, Итэр. Когда все органы перекручивают в жгут. Когда позвоночник смазывают ледяной водой.       Конечно тебе страшно.       — О, это не я, — Тарталья смеется, и его разорванная губа мерзко подрагивает от каждого звука. — Это все голос в моей голове. Скажи, что ты и сам слышишь это. Их сладенькие речи, пробуждающие первобытный инстинкт. Для альфы — это хищничество. А для омеги — жертвенность. И представляешь, какой кошмар сейчас творится в Гавани? Всех, кто не успел сбежать в обитель Адептов… как их кроет под демонические песни.       Нет, нет, замолчите, заткнитесь!       Убирайтесь из моей головы, ироды!       — Тише, тише. Ну не рви ты себе волосы. Это пройдет. Помнишь же? Нужно лишь дождаться, когда твои страхи материализуются, а после их убить. Делов-то.       — Делов-то, — передразниваю я через боль. — Гибель стольких людей. И ради Сердца Бога?       — Я обязан выполнить волю Царицы. В случае чего прибегнуть к крайним методам, как бы мне этого не хотелось. О, Итэр. Я бы сделал все тихо, никто бы даже не заметил. Никто бы не пострадал. Но эти… хах, — Чайльд вновь дрожит от смеха, — эти ублюдки… Послал же дьявол недалеких в организацию! Чего ошивались на Склоне Уван?! Все испортили!       Меня словно бьют чем-то холодным.

— Какого они тут забыли? Выходить против своих Тарталье не впервой. Зато впервой наблюдать, как отряд перепуганных застрельщиков буквально вылетает из темноты Склона Уван.

      О боже, боже…       — Ты же слышал эту легенду, Итэр? — больное озорство меняется на гнев. — Как две тысячи лет назад Моракс убил Архонта страхов и желаний. Раскромсал его на лоскуты, похоронил под разными точками Ли Юэ и запретил вспоминать даже имя. Да, да, ты понял, о чем я. В ту ночь эти идиоты случайно, понимаешь, случайно наткнулись на останки и запустили пробуждение! Нарушили приказ, ослушались Царицу! Заразили этой гнилью остальных!       А какое это чувство на вкус, Итэр?       Осознание-одной-простой-ошибки.       — Не вешай на меня клеймо виновного, — говорит тот, у кого серый костюм до нитки пропитан красным. — Я как ты, столько же времени не знал деталей. Царица сказала — я, не задавая вопросов, стал палачом для предателей. И лишь потом, когда демоны все чаще стали выбираться на свободу, а наши товарищи — таинственно пропадать, я все понял. Ох, и нагадили же застрельщики. Нужно было оттянуть веселье. Так жалею. Уж слишком быстро я от них избавился.       Не будь ошибки — не было бы ничего. И ты же присутствовал там, Итэр, все видел собственными глазами, так почему…       Опять не успел?       — В пробуждении Архонта ты не виноват, — не могу остановить себя, впиваюсь пальцами в кожу головы. — Но это не исключает возможность, что случись другой сюжет, ты бы не сделал то же самое. Царице все еще нужно сердце. И ты, как послушный Предвестник, готов на любую цену. Даже на запасной план. Правда, Чайльд? Не отдали бы по-хорошему, сделал бы по-плохому? И кто бы тогда пробудился? Чисто из-за интереса. Лорд вишапов? Осиал?       Тарталья не отвечает. Потому что его зловещая улыбка говорит больше.       Правда, Итэр. Правда.       — Случилось, что случилось, — вода в руках Предвестника распускается перьями стрелкового оружия. — Архонт пробудился, из-за одной глупости все поддались инстинктам. Тихо уже не получится. Теперь только громко. Я продолжу поиски Экзувии, а ты, как обычно, пойдешь геройствовать. Альфы и омеги нашли себе дурака с синдромом спасателя, какая прелесть. Но знаешь, я все же займу твое время. Демоны кричат в голове. Да и больно хочется пощекотать себе нервы…       Сестру не спас, людей из пекла не вытащил, Гавань не защитил.       Ты никогда не успеешь, Итэр.       Нет, паршивый ты голос в голове, я успею — и против боли отскачу от мишени.       Первые удары расчерчивают пол Золотой палаты — тонкие гидро-кольца следуют по пятам, взрываются в опасной близости и окатывают спину холодными брызгами.       Очень хитро, Тарталья, заливать водой окровавленный мрамор. Тесно, как в клетке, и скользко, как на льду. Далеко убежать у меня не получится, а если и надумаю, то сыграю в маленькую игру — выберу из двух зол. Например, расколоть себе затылок? Или же переломать ноги?       О трупы Миллелитов в том числе.       Прямо как сейчас — бросаясь в сторону от убийственного гидро-вихря, одним прыжком через мертвые тела, больно отбивая колени в падении. Проезжаясь по полу, стирая до дыр перчатки, царапая ладони.       Недавний порез напоминает о себе.       — Мало кому выпадает шанс сразиться с одним из Предвестников Фатуи, — Чайльд облизывается, так жутко играет языком с оторванной губой, что меня сейчас вывернет. — Удиви меня, Путешественник.       Бойся меня, омега.       Убей меня, альфа.       Ну прям каждой твари по демону.       Тарталья не сражается, а точно исполняет ритуальный танец: шаги плавные, выверенные, ритмичные; и оружие в его руках как живое создание — следует малейшему приказу, то раскалываясь на водные клинки, то сгущаясь в одно тонкое копье.       На каждое действие, сволочь, найдет ответ.       И спасибо за это бездне.       — Ну же, — коварная усмешка, вновь расправленные руки. — Иди ко мне.       Подари мне, Итэр, тот-самый-дурман, о котором говорил. А в ответ я, конечно же, схитрю — водной рябью уйду от твоего меча и окажусь на противоположной стороне.       Меня аж дергает от бешенства.       Нет, это не ритуальный танец. Чайльд просто впивается клыками в кожу и выпивает всю энергию. Он как заведенный механизм, стремительная молния, миллион приемов на любой вкус: кружится, блокирует атаки, режет клинками воздух и — мгновение — уже застывает в прыжке, стрелами-волнами сметая с арены мешающих Миллелитов.       Одно из тел пролетает над моей головой и ломается в ударе о колонну.       Да будь он проклят.       — Славно, очень славно.       Это была секунда. Такой внезапный, удачный момент, чтобы подобраться ближе.       А потому я почти не верю собственным глазам, когда брызги новой крови летят на пол. Мне что, наконец-то удалось зацепить его мечом?       И правда — Предвестник зажимает рану. И не шипит от боли, нет. Он буквально стонет от удовольствия.       Вот же больное создание.       — Неудивительно, что Синьора избежала битвы, — Чайльд вскидывает руку. — Она бы устала от твоей живучести. А мне такое в радость. О-ох, Итэр…       Воздух вмиг становится тяжелее — что-то, невидимое, такое пугающее неизвестностью, разгоняет по коже мурашки да касается макушки, вздымая кверху растрепанные пряди.       Так, будто сейчас вот-вот ударит…       — Спасибо, что я могу не сдерживать себя. И действовать жестче.       Отсечь бы мне язык — зря я сравнивал Предвестника с молнией!       Его некогда серый костюм чернеет окончательно; и литры чужой крови, впитавшиеся в ткань, расцветают отдельными элементами: с плеч до ног, узорами, полосами, метками совершенно иной стихии.       Алые подошвы сапог оставляют такие же алые следы. Кровавая маска скрывает такое же окровавленное лицо.       И разряды, свирепые, нещадные, струятся таким же оттенком, каким загорается плащ на спине Одиннадцатого Предвестника.       Цветом силы электро.       Вспышки индиго везде: на полу, вдоль колонн, даже над гладью океана из моры. Они подчиняются исключительно хозяину. Они принимают форму оружия исключительно в руках хозяина. Они следуют исключительно против врагов хозяина.       Не оставляя мне никакого шанса.       Тарталья бросается на меня с копьем. Бьет — и продолжает что-то говорить, бьет — и смеется как умалишенный. Но я его не слышу. Как пьянеет, смакует кровь под маской, радуется от боли в мышцах — ничего не слышу.       В голове все стучит от паники — только бы успеть среагировать.       Только бы ноги не потеряли опору.       Только бы выдержать давление проклятого электро-копья. Две силы в одном сгустке. Без меча, голыми руками, вспыхнувшим анемо.       Кожа почти рвется от напряжения. А нога, черт бы ее побрал, все же подгибается, скользя в сторону.       Наверно, это очень страшно — получить мощнейший разряд током. До беспамятства, чувства уязвимости, что даже вид янтарных зубцов нового элемента не…       Стоп, подождите.       Я смог призвать два элемента одновременно?!       Анемо в руках, гео — под ногами. Из ниоткуда. Слишком просто. До такого абсурда, что сам Предвестник, попадая под эффект неожиданности, отлетает на приличные метры.       Наверно, это очень страшно — электро-ожоги, невиданные силы? Нет. Уже — нет. Все хаотичное, бьющееся в голове сумасшедшими предположениями, попросту исчезает в первом треске напольного мрамора.       Ведь вот оно. Настоящая причина, по которой страх выдавливает из легких кислород.       Когда под телом расходится пол. И когда секунда падения растягивается в спираль.       Все ниже, ниже. До самой бездны. И обрываясь не звездами, а вспышкой мучительной боли.       На мгновение отключая реальность.

— Плевать на остальное. На ушибы или переломы, даже на отсеченную ладонь. Вытерпеть можно. Это не так страшно, как ощущение разъедающего тебя ничего.

      А когда мир тонким писком включается обратно, то все начинается с эффекта дежавю. И первое — это нечто огненное, пепельное, подобно яду кармы или же запаху умирающего Ли Юэ.       Нижний этаж Золотой палаты — это ад с горящими артериями из моры.       Дышать не получается. И неясно, что мешает: содержимое черепной коробки, смешанное до однородной массы; оседающая липкой пленкой духота, забившаяся в нос кровь, комок на языке; или же что-то теплое, пульсирующее вторым сердцем у левого глаза.       Чувствую, все-таки последнее — шея отдает странным звуком, колючий жар ложится на висок, и голова прилипает к полу. Влажное хлюпанье приводит к осознанию: у меня точно будет новый шрам.       И, кажется, меня сейчас стошнит.       Да только очередной эффект дежавю отвлечься не позволяет.       В точности, будто по схеме: прижаться к полу, когда по обе стороны от тела появляются чужие ноги; хватка на талии, нещадный рывок, лезвие копья в опасной близости; жалобный треск костей да размазанная по виску кровь…       Лицом к лицу. Что тогда, в обители Адепта, что сейчас — с самим дьяволом. И лишь единственное отличие: вместо пленительного нефрита — страшное электрическое море.       Которое слишком быстро теряет ко мне интерес…       Чайльд неотрывно смотрит куда-то вперед. Даже приподнимается с моего тела, садится на колени. Не реагирует ни на один раздражитель: маска Фатуи разбита, лицо будто плавится от жара, отчего все льется ручьями — пот, кровь, грязь да остатки пепла.       — Великая Царица, — шепчет он с отвратительной улыбкой. — Спаси и сохрани.       Как точно сказано.       Сохраните же нас всех.       Мне не нужно видеть то, что видит Тарталья. Я уже знаю. И, закрывая глаза, уже воссоздаю это по памяти.

— Потому что я могу показать тело Властелина Камня.

      Результат, если камень создаст самому себе изящные линии да наполнит жилы золотом. Если добавит цвета: терракотовые мазки и янтарные штрихи поверх, солнечные вихри, острые наконечники, бесчисленные лунки чешуи.       Нет, все же я хочу увидеть то, что видит Тарталья. И уже запрокидываю голову назад, медленно-медленно, размазывая затылком собственную кровь.       — Экзувия…       Стон бессилия мешает в горле.       Вот оно — тело Властелина Камня. И там, где ему положено — средь моры, огня и боли. В защитной гео-колбе, ведь мертвое должно мерещиться живым, а святое — оставаться неприкосновенным.       Только вот ладони рыжего грешника уже горят от предвкушения.       Что ж, это напоминает смерть. Такую смиренную, убаюкивающую, что больше ничего не слышно да не видно.       Все тело становится понятием «боли». Но и это чувство стремительно исчезает. Расплывается в холод онемения, порождая мой главный страх.       Пустоту.       Теперь пусто. Не окончательно — в голове все еще бьется пульсом чей-то голос. Какой-то хриплый, надломанный. Вечно злой. Слова-лезвия. Горло-одна-большая-рана.

— Остался самый последний шаг, Итэр, и придет покой.

      Хочу покой. Больше всего на свете. И что-нибудь теплое. И чтобы с привкусом дождя.       Однако, облизывая губы, я чувствую исключительно вкус слез и крови.       Давай, Итэр, вспоминай. Правила человечности. Третий по счету — пересилить самого себя.       Вспоминай, Итэр. С Люмин один меч, один адреналин, одно сердце на двоих. Она никогда не оставит. Даже если выступит образом настоящего страха.       Нет, Одиннадцатый Предвестник — это не главное испытание. Так, побочный хаос. Разогрев перед финальной битвой.       Не ему расписывать мою заключительную часть.       А потому я и бью Предвестника по разорванным губам. Обхватываю ногами его торс и притягиваю к себе, чтобы содрать еще больше плоти. Превратить эту жуткую морду в сплошное месиво: царапая, надавливая на глазные яблоки, костяшками сминая челюсть; хаотично, не раздумывая, до стертой кожи и звериного рычания.       До садистского удовольствия.       Не осуждайте животное, что находится в своем царстве.       Точнее, животных. У которых уже не битва, не ритуальный танец, а лихорадочная кровавая возня. Кулаками, ногами. Наугад. С таким адским чувством, что начинаешь сомневаться — а жив ли ты сейчас вообще?       Когда тебе рвут волосы, швыряя в сторону. Когда повторно впечатывают в пол и тобой же размазывают багровые лужи. Когда нещадно бьют по голове, где и так кровит висок.       Когда тебя хватают за челюсть и языком собирают соль с твоей щеки. Дьявольски молвят в губы: отлично сработано, Итэр.       В ответ я плюю Чайльду в лицо.       Нет, это не смерть. Но и ответить на вопрос «жив ли?» — не сможешь.       Сейчас мне никак. Пустота гложет, но останавливаться я уже не хочу…       Пронзая ногу Предвестника попавшимся острым обломком, когда он тянется в сторону Экзувии.       Злорадствуя, когда он кричит уже от боли.       Наваливаясь на спину, стискивая пальцами его шею, почти впиваясь зубами в его кожу, когда он вновь замахивается электро-копьем. И не на меня — в колбу, защищающую тело Властелина Камня.       — Да остановись ты!       Осознание как вспышка лилового света в моих глазах — это конец.       Мгновенный, словно вонзившееся в поверхность колбы копье. Разрушительный, словно окатывающий волной гео элемент.       Стихия сметает все: одну из артерий Золотой палаты — часть колонны, в которой плещется огонь; обломки верхнего этажа, пыль, кровавую грязь и нас, грешных смертных, посмевших пойти на поводу у демонов.       Жидкая мора струится по мрамору, и кислород вот-вот выкипит окончательно.       Но даже в огне ощущается запах.       Я отпускаю Чайльда, скатываюсь с его тела, отползаю от него подальше, потому что знаю. Никогда не оценивал воочию, не мог прочувствовать из-за своей природы, но все равно прекрасно понимал.       Самое страшное — это не погибнуть здесь и сейчас. Это задать самому себе один простой вопрос:       А какой запах имеет тело Властелина Камня?       Возможно, у него терпкий ансамбль: древесные нотки, темное упоминание ветивера и кожи. Нетипично для омеги, неправильно, без естественной сладости, а потому улавливается мгновенно. Вяжет рот. Черным велюром застилает разум.       О, в какой-то момент Предвестник был готов на все ради такого сокровища. Я видел собственными глазами: он хотел насытить им легкие до экстаза, с головой и на самое дно, хоть вкушая горечь почти предательства.       Да, это был феромон, на фоне которого исчезал весь мир. Аромат истинного божества. И Тарталья, может быть, догадывался, что обычной омеге неподвластно тянуть за собой подобный шлейф.       А вот Чжун Ли подчинял с первых секунд. С каждым появлением, будоражащим контактом и не менее терпким «Чайльд».       Ну не может какая-то там омега соблазнять слаще демонов.       И не может шептать на ухо альфе «подчиняйся мне».       А Чжун Ли — мог. Потому что, оказывается…       Аромат проникает в легкие, сопоставляет одно со вторым, сущность Властелина Камня и феромон консультанта ритуального бюро, и ставит завершающую точку на все вопросы.       И Тарталья, этот глупый Одиннадцатый Предвестник, что надеялся украсть Сердце Бога, вмиг покрывается льдом.       Он не человек.       Не омега.       И даже не смертное создание.

— Не боишься? Хитрая улыбка Чжун Ли. — Не боюсь. И Чайльду она жутко нравится.

      Вот теперь он боится. Настолько, что даже демоны, хихикая, окрашивают его глаза здоровым оттенком.       Так что делают люди, когда осознают?       Во-первых, повинуются импульсу — и мозг будто взрывается от болевого шока, сносит на части повторяющимся «нет».       Во-вторых, загораются злостью — и бросаются вперед, индиговой молнией; действуют бешено, бесконтрольно, едва не ломая пальцы.       Тарталья кромсает кулаком Экзувию — ему просто нужно убедиться, просто успокоить самого себя, это же бред, этого не может быть, это лишь гребаное совпадение…       И в-третьих, поднимают взгляд. Ни живой. Ни мертвый.       Два создания — Моракс и Чжун Ли.       Один запах.       И золотые искры в руке Предвестника тому свидетельство — никакого Сердца Бога.       Теперь Чайльд как кровавый шарик — лопается от одного касания. И смеется. Неестественно громко. Больно.       Его тело пронзает электрическим разрядом: безвольно скатывается по ступеням вниз, кровавыми дорожками, едва не погружаясь в разлитый огонь. Руки дрожат в припадке и не могут зажать рот, заглушить приступ смеха, перекрыть непонятное чувство внутри.       Неужели это обида?       Но сам-то он чем хорош?       — Ты знал, — Чайльд воет, медленно умирает, но продолжает страшно улыбаться. — Ты все знал…       Приподнимается на коленях, игнорируя боль изрезанных ног. Содрогается в приливе элемента Глаза Порчи.       Я опасливо отползаю назад.       — И она… какая же подлая змея.       Потому что теперь взгляд Предвестника чернеет окончательно.

— Предвестник — часть его работы, не моей. Я не вмешиваюсь.

      Шаг.       Один. Второй.       Плавно, неспешно. Глухим эхом по этажу Золотой палаты.       Оборачиваясь к новой персоне, я делаю глубокий вдох.       Он приносит нечеловеческий аромат. И не дерево, не ветивер. Он источает запах всего Ли Юэ.       И он такое же воплощение фразы «с головы до ног в крови». И не багряного оттенка. По его лицу и дальше, вниз, по телу, струится настоящее золото.       Плащ отсутствует, как и перчатки, рукава рубашки собраны слоями на локтях — и мы, жалкие смертные, имеем возможность видеть то, что было запрещено каждому.       Каменные руки, которые оплетены не венами, не артериями, а полосами сверкающего янтаря.       Архонт вернулся к работе.       И Архонта необходимо бояться.       — Есть сказание, что кровь божественных существ — это чистое золото, — Моракс поднимает руку, демонстрируя сказанное. — А потому даже их свергнутые страхи имеют не черный, а светлый оттенок.       Именно Моракс, не Чжун Ли. Язык уже не поворачивается назвать по-человечески.       Особенно стоит ему убить нас таким взглядом — черно-золотым, драконьим, сквозь липкие пряди волос и стекающую по коже кровь.       Особенно с появлением копья в другой руке, сплетения камня да солнца — сам Покоритель вихря из старинных легенд.       Немой вызов. Смена противника.       Тарталью трясет.       — Ступай, Итэр, — Моракс взирает на меня сверху вниз. — Примкни к народу. Храбро встреть собственные страхи.       Дает скрытый совет — уходи немедленно.       Что ж, легко сказать — ступай. При первой попытке встать заглушаю стон боли: тело надломанное, вялое, один большой кровоподтек; все засыхает, прилипает к коже; и голова как звенящий шар, вот-вот лопнет.       Но я поднимаюсь. И не иду — обессиленно шаркаю ногами, оставляя красные следы до самого выхода из Золотой палаты.       Как говорил: ответственность за сердце несет его хозяин. И я сделал, что нужно — отвлек Предвестника на себя, удачно потянул время, предотвратил смертельные последствия.       Теперь игрой управляет Моракс.       А мне же суждено встретить демонов.

***

      Так какие мысли посещают Властелина Камня?       Все знают: человеческое ему не дано. Его не волнует ни жар Золотой палаты, ни кровавая гнильца с ошметками феромонов вместо кислорода. Словно к подобному у него иммунитет.       Почему словно? Так и есть. Моракс сейчас — это отражение того, что случилось в его каменной душе за столько лет. Он же с головы до ног, до зудящих волдырей на коже пропитан чужой кровью.       И Предвестник — следующий.       А что в голове у Чайльда? Он ничего не говорит. Его все еще трясет — ненормально, неестественно, будто Глаз Порчи решил выесть силу из тела.       Ему нужно дождаться. Раньше — убедиться. Сейчас же просто дождаться, когда чертов Путешественник, этот подбитый щенок, сгинет с глаз. Уйдет при счете «ничья».       Может, когда-нибудь Итэр потребует реванш за рассеченный висок. И Чайльд с удовольствием примет предложение.       Но не сейчас, нет. Пусть и болят раны, оставленные чужеземцем, но в этот момент для Тартальи существует исключительно золото в черных склерах. Нечеловеческие руки, которые он, черт побери, едва не целовал.       Едва?..

— Госпожа Ху Тао, если вы не возражаете, конечно, я отлучусь по личным делам в это воскресенье. — Андрей, слышишь? Поди сюда. У меня важные дела, вернусь в понедельник. Банк на тебе. Отвлечешься — узнаю да назначу наказание.

      Конечно, в тот понедельник Андрей передал о визите Путешественника.       И в тот же понедельник Предвестник явился на службу с перебинтованными пальцами.       Он так и сказал Итэру, вломившемуся в гости с утра пораньше: умопомрачительная история, маленькое приключение с консультантом.       Обычная прогулка по Ли Юэ, вечер за одним столиком, внезапная смена плана. Взбеленившиеся альфы в масках Фатуи уже как кость поперек горла Чайльда, ни дня покоя. Поэтому пришлось разбираться.       И Тарталья готов отдать душу за эти воспоминания: как Чжун Ли лично обрабатывал его стертые в кровь пальцы. Запахом, голосом, иллюзией ласки разгонял пульс. Проникал так глубоко под ребра, по-хозяйски устраиваясь у сердца, что Чайльд уже тогда осознавал.       Пусть и высший офицер Фатуи, но он…       …безвозвратно проиграл.       Казнит Царица. Не помилует. Инстинктивное не прощает.       — Хочу выцарапать прошлое, — в ту ночь Тарталья осмелился взять мужчину за руку. — Окончательно забыть все, что натворил. Я пережил наказание, Чжун Ли, но до сих пор… ха, эта вина. Чувство вины не дает дышать.       Околдованный, распаленный, ни мысли здравой — Предвестник чувственно целовал пальцы консультанта.       — У жизни свой сюжет, — уклончиво ответил Чжун Ли. — Сначала бесконечно напоминает, а затем давит на больное место. Внезапно, не позволяя опомниться. Мы — безоружные создания, Чайльд. И можем поплатиться за свои ошибки в любой момент.       И если это расплата — видеть его перед собой, недосягаемого, словно петлей на шее, то Тарталья, возможно, и готов принять участь.       Да только демоны в голове твердят — не прощай. Тебя обманули. Тебя использовали. Безмозглый альфа, никчемный человечишка в руках самого Архонта. Как же тобой играли, А-я-к-с. Хороша омежка, да? Незабываемое зрелище.       Убей же. Забери Сердце. Исполни волю Царицы, пока сам живой.       Убей, альфа.       Это его природа — как сильнейшей особи в цепочке, так и Предвестника. Убивать. С каждым разом перепрыгивать самого себя.       Но за силу приходится платить, и Чайльд уже не знает, кто он на самом деле.       Силуэт бездны — всегда. Однако монстр — сейчас.       Вот она — сила Предвестника Царицы: электро стихия корежит пространство, копье разъедает гигантскую когтистую ладонь и единственный глаз-линза отражает недобрый огонек.       Обратный отсчет. Игра на смерть: как долго смертная туша продержится в Форме духа?       Кости словно топорщатся из доспеха, органы будто взбиты импульсом электро; мышцы, сосуды, все как вывернули наизнанку, обгрызли ядом, натерли смердящей чернотой, больно и до одури хорошо.       Чайльд чувствует себя живым как никогда. Потому что и мечтать не смел о таком подарке — разделить арену с самим Мораксом.       Чжун Ли предпочитал договариваться. И огонь предотвращал гео-щитами.       Однако Моракс, этот одержимый с вереницей демонов за спиной, любит кровь. И встречает удары открыто, не прячась за стенами.       Будто видит в Предвестнике достойного противника. Не высмеивает. Не зовет его жалким смертным.       О, Архонты, как же хорошо. Даже когда маленькое в сравнении с Формой духа тело изящно уходит от электро-копья. Хитростью избегает метки. Разрушает барьер Золотой палаты, рассыпает монеты. Подогревает азарт, а вместе с ним — дикую ненависть.       Вроде камень, но неуловим, как вода.       А смертоносный подобно огню — Моракс бьет в ответ, разгоняя по доспеху мучительную пульсацию. Сильно, сладко, но недостаточно.       — Не жалей, — ревет Предвестник не своим голосом. — Ну же, Гео Архонт, обрушь свою кару!       Давай, Моракс. Скройся в чешуе. Разнеси это чертово место в золотую пыль. И Предвестника в том числе. Сделай это, поддайся влечению, растерзай, перекрути до мяса, выпотроши когтями, хоть что-нибудь, но сделай, лишь бы…       не чувствовать гарь обиды.       С каких пор обида хуже смерти? Почему рвет грудную клетку так гадко, до тошноты, и отвратнее, чем бездна?..       Тарталья хочет тонуть от боли. Но не от паршивой человеческой слабости.       Только не это.       А шмат сердца ноет. Скукоживается. Обугливается. Видеть Чжун Ли, не Моракса — слишком тяжело. Контролировать себя — невыносимо.       Потому Чайльд и нарушает грань, скорее от бессилия, нежели с реальной злостью. Швыряет бессмертное тело в золотой океан, впечатывает в мору. Холодной ручищей проходится вдоль маленького туловища, едва не пронзая железными когтищами.       Притягивает Чжун Ли к себе, наваливаясь сверху — безбожно, вульгарно, подобием запретной близости.       До громкой агонии — вот бы сжать когти, стиснуть оболочку Архонта, превратить его в мясную кашу…       Монстр и дракон.       И последний пользуется секундой. Бьет гео элементом, отбрасывая Предвестника на обломки.       Тело вот-вот испепелится под Формой духа. Прямо как в детстве: бездна притягивает к себе, и пока обжигает пламя и оглушает лязг, Чайльд не придет в себя.       Он рвет мрамор и крошит камень. Сплетает электро с гидро, пропуская разряд. И какая же дурная мысль возникает напоследок — раз огонь сочится по полу, напоминает жидкую субстанцию, значит, им можно управлять. Даже без Глаза Бога пиро.       Надо когтями, на последнем издыхании — создать волну и в самом прямом смысле утопить Архонта.       А в ответ познать его кару — обрушенное на голову небо.       Вода, камень и огонь.       Видимо, Царица уберегла, раз Тарталья приходит в себя после такого удара. Почти размозженный до кровавых ошметков, в останках Формы духа, средь моры, грязи и камней.       А вот Мораксу — никак. Бессмертный, что еще сказать?       Он не Архонт, а нечисть. Дьявольски коварен и, да простит императрица, дьявольски красив. Выбирается из жидкого огня, как мученик преисподней, выдыхая раскаленный воздух. Откидывает голову назад, приглаживает волосы. Стирает с лица остатки пекла.       Одежда тлеющими сгустками спадает к его ногам, обнажая запрещенное.       Это не по-омежьи сильное тело. Угольное, оплетенное янтарем, в редкой чешуе.       Будь проклят, кричит про себя Тарталья, будь же ты проклят, проклят, проклят. И не смей подходить ближе. Не приближайся, в чем Селестия создала. Изыди, убирайся, не искушай.       Лучше смерть, чем чувства.       Лучше смерть, чем разочарование Царицы.       Предвестника даже бездна не пугала. А вот обнаженный Гео Архонт, создающий в руке копье, точно занимает почетную позицию.       — Что же ты, Чайльд? — спрашивает он.

— Послушай меня, — просит Чжун Ли. — Возьми себя в руки. Тебе просто нужно… — О-о, сказать, что именно мне нужно?

      — Твои глаза совсем черные, а значит, демоны управляют телом. Так почему же ты боишься? Отползаешь от меня? Где хваленое безрассудство Предвестника? Почему ты не умоляешь меня продолжить?

— И не строй дурака, ты прекрасно понимаешь, к чему я… — Ты ничего мне не сделаешь.

      — Вопрос тебе. Если подумать: что ты сможешь сделать?

— Ты же всего лишь омега, — смеется Тарталья. — Удел твой: подчиняться нам, сильнейшим.

      — Ты же всего лишь человек, — Моракс склоняется над телом жертвы, давит босой ногой на его руку, отрезает путь к отступлению. — И удел твой: подчиняться нам, бессмертным.       Все. Стихла музыка. Умолкло влияние. Натанцевался на костях Одиннадцатый Предвестник.       — Это не личные счеты, — уверяет Моракс, возвышая над смертным копье. — Не остатки обиды. На тебе нет клейма виновного в одном, но есть в другом. Все сотворенное тобой — хаос. Кровь на твоих руках. Агония Ли Юэ. Ты — всего лишь последователь событий, неприятное совпадение в нарушенном договоре. Неправильный актер в сюжете. Не держи зла, Чайльд. Но таков контракт.       Лезвие в опасной близости. Напротив тусклой синевы.       Тарталья больше не боится. Потому что слово нужно принимать.       — Око за око.       И ослепнет не мир, а он.       Мучительно. Медленно. Криком по всей Золотой палате.       На левый глаз.       Контракт исполнен, и кровь сочится из пустой глазницы. Казалось бы, куда больше? Лицо Предвестника уже и так напоминает маску Фатуи — багровое, ни просвета чистой кожи.       Нет, ему будет мало. Надо больше смерти изнутри.       Только бы не чувствовать.       Ну не может Тарталья иначе. Живой человек на поводке из эмоций. Глупец, который не умеет взвешивать свои и чужие силы.       — Ненавижу.       Нет, он не человек. Ведь игнорировать такую боль, бросаясь на Моракса… Это немыслимо. Абсурдно. Вот так просто — опрокидывает Архонта спиной на монеты, наваливается на его нагое тело. Истерично смеется про себя: опять в богохульном положении.       Плевать на приличия. И даже на стон, что сейчас вырывается из груди — настолько Чайльду хорошо, когда он бьет кулаком. Заглушает себя, избавляется от чувств. Ломает костяшки, крошит пальцы о камень.       — Ненавижу, ненавижу, ненавижу.       Одной рукой хватает Чжун Ли за горло, так крепко, насколько может. Другой — скользит по крепкой груди и рвет ногтями место, где скрывается сердце.       Ну же, Одиннадцатый. Одно движение, и Сердце Бога Моракса — твое. Царица будет так гордиться.       — Забери, — шепчет Чжун Ли, не сопротивляясь. — Выполни задание, Чайльд.       Чего ты ждешь?..       — Не можешь?       Тарталья жмурится и «плачет» кровью.       — Интересно получается, да? — хватка на шее слишком жалкая, и Чжун Ли легко приподнимается на локтях. Ближе к лицу Предвестника. — Ты не в силах забрать мое сердце. А знаешь, почему?       Гнилая правда.       — Потому что я безжалостно забрал твое.       Окончательный проигрыш.       Запрокидывая голову назад, Тарталья кричит. Но звук не идет — горло уже разодрано в кровь. А впрочем, молиться можно и беззвучно. Протяжным воем просить отпущение грехов.       Прости его, Царица. Прости за все человеческое и природное, что отравило его душу. За все совершенные проступки. И за те, что будут совершаться прямо сейчас.       Целует Моракса. Изуродованными губами впивается в его, буквально прокатывая во рту кусок собственной кожи. Через жгучую боль и поганый привкус желчи — вручает ему свое смертное существование.       Одержимость распухает янтарными язвами. Жадность — новыми царапинами поверх недавних ран.       Без светлых чувств. Без особого трепета. Словно два зверя, пара людоедов — пожирают друг друга, алчно, в страшной судороге, давясь вонючей кровью да прокусывая до стонов плоть.       И какой-то ошметок разума твердит: если не сейчас, то никогда вовсе.       У Тартальи больше не будет шанса сделать так: жестким ударом повалить Чжун Ли обратно на монеты и вожделенно, чтобы вспомнил природу омеги, схватить его за челюсть. Больно задрать кверху голову. Едва не сломать шею.       — В глаз мне смотри, Моракс.       Чайльд пройдется по всем его местам разорванной губой. Все липкое тело изуродует следами зубов. Кровоподтеками. Гематомами. И надо будет — хоть сожрет с костями.       Потому что его. Теперь — его. Сам Властелин Камня обхватывает ногами за бедра и сжимает через брюки член. Благословляет новым поцелуем, мокрым, безбожным, заставляя задыхаться. И не страстью, не агрессивным требованием получить еще больше…       А длинным драконьим языком, скользящим в рот.       Одежда Предвестника теряется средь моры, и разрубленная кожа натирает бессмертную. Влажно. До скрипа и хлюпанья крови.       Пот, пыль и пепел.       Полностью его — и именно телом, до одури узким телом, потому что на душу Чайльду совсем плевать. У Моракса ее и так нет. Нет сердца и нет чувств. Он всегда как холодный камень.       Но сейчас — горячая мастика. Плавится под грубыми пальцами, настойчиво забирает свою часть их общего безумия. Кусает ключицы, слизывает с груди чужую кровь. Но не стонет, когда смертный толкается бедрами в его, движется внутри адски больно, ошалело, заглушая звон в ушах шлепками грязной кожи.       Чжун Ли не издает ни звука. Даже почерневшие глаза не закатывает, когда Предвестник сжимает его ладонью, не позволяя кончить раньше времени.       Только едва-едва ухмыляется.       — Вот же блядская рептилия.       В целом, у них получилась хорошая игра. Неприятно, да, хочется рот прочистить от шершавого языка, но зато какой исход — прямое разрешение осуществить даже самое скверное желание.       Тарталья свяжет его. Прямо сейчас сделает своим. Поставит несмываемую метку. Как альфа не оставит омеге выбора, распространив болезнь. И просто в «благодарность» за все, что пришлось пережить.       Он раскусит до мяса плечо, отчего у омеги останется не клеймо, а уродливый шрам.       — Приказы здесь, — внезапно отзывается Чжун Ли, — отдаю я.       Нет, не только у омеги будет шрам — драконьи клыки ответно вонзаются в изгиб шеи.       Метка на метке. Контракт на контракте: смертный принадлежит бессмертному, а бессмертный — смертному.       И как заявлено природой их безобразного мира — искусственно.       Потому что однажды, надеясь разрешить конфликт с Мораксом, одна императрица положила на неровные весы Глаз Бога. И именно гидро стихии.