Однажды ты обернешься

Когда Сатору наблюдает за Мегуми, рушащимся на колени рядом с телом Тоджи – он ощущает, как внутри него самого что-то вскипает до своего максимума и начинает огненно хлестать через край. Вся та покорность, которую изображал до сих пор, надеясь, что это сработает и Сугуру прислушается – моментально слетает с него, мощный прилив боли за своего ребенка сметает это и множится беспомощностью из-за невозможности ему помочь. Сносит внутренности в руины, оставляя за собой граничащую с бешенством ярость. Сатору резко бросается вперед. Сатору ощущает, как наручи впиваются в кожу, как раздирают в кровь и рваное мясо, когда он дергает руки в сторону – не то чтобы ему хоть сколько-то не похеру. Сатору рычит: – Пусти меня к нему! Пусти меня к нему, твою мать, Сугуру! Но Сугуру только мажет по нему пустым, ничего не выражающим взглядом – как ни пытается, Сатору не может отыскать в этом взгляде того Сугуру, которого знал когда-то. Которого любил. Который был его миром – и этот мир разрушил, исчезнув из него. Когда Сугуру отворачивается, Сатору остается лишь беспомощно дергаться в чужих руках – пока ему делают подсечку, заставляя рухнуть на колени, – и наблюдать за тем, как он обращает свой пустой взгляд на истекающего кровью Тоджи. Как морщится. – Сплошное разочарование. Что ж, надеюсь, хотя бы тебе занято наблюдать за тем, как твой щеночек грустит по своему настоящему отцу. Да, Сатору знает, эти слова Сугуру призваны причинить ему боль – то, как он делает акцент на слове настоящему, мимо внимания не могло пройти даже в такой момент. Но каким же мудаком он должен был бы оказаться, если бы ждал, что Мегуми будет плевать на смерть Тоджи? Что он лишь равнодушно отвернется от ужасающего зрелища перед собой? Смутное омерзение вызывает только то, что Сугуру – нынешний Сугуру, не его Сугуру – думает, будто реакция Мегуми может его задеть. Но и это омерзение легко перекрывается продолжающим лишь увеличиваться и дробить кости приливом боли за своего ребенка. А Сугуру тем временем взмахивает рукой – и отдает приказ: – Приведите мне щеночка, – несколько амбалов тут же подчиняются, отправляясь к Мегуми и резко вздергивая его на ноги. Тот безропотно подчиняется. Руки его – перепачканы в крови Тоджи. Взгляд к нему прикован – глаза широко распахнутые, безжизненные и тусклые. Без того страшно-взрослые, сейчас они кажутся глазами старца, прошедшего через особенно кровавую войну. В них больше нет даже ужаса – лишь пугающая, зияющая бездной пустота. Сатору догадывается – Тоджи уже мертв. А Мегуми… Даже если оставил этого человека в прошлом, даже если стало на него плевать – ребенок Сатору никогда не был равнодушным ублюдком. Там, за кажущейся невозмутимостью, за умением отлично свои эмоции скрывать – на самом деле скрывается такое огромное и такое прекрасное сердце. Так что, конечно, Мегуми не может спокойно наблюдать за тем, как его биологический отец-мудак умирает у него на глазах – даже если этот самый отец гребаный уебок, который считанные минуты назад пытался его убить. Тем более, что даже по меркам отбитости и мудачизма Тоджи это было уже слишком, даже он осознанно вряд ли был способен на тот ужас, который происходил только что – его явно чем-то накачали, Сатору почти в этом уверен. Черные глаза-склеры, слишком механические движения, общая схожесть с манекеном, включая лицо, слишком каменное и восковое даже для безэмоционального. А лишь в момент небольшого прояснения разума, когда сумел обрести над собой контроль – сделал Тоджи тот выбор, который должен был. Прикончил себя – потому что, если бы не поступил так, то убил бы Мегуми. Может быть, это был самый верный выбор в его жизни – мрачно думает Сатору, который без каких-либо сомнений выбрал бы тоже самое. Но сам Мегуми точно не разделил бы такое мнение – он никогда не согласился бы на то, чтобы кто-либо жертвовал собой ради него. Даже ублюдочный биологический отец. Сейчас Сатору отчаянно хочет – нуждается – в том, чтобы прижать Мегуми к себе. Чтобы спрятать его от всего происходящего ужаса. Чтобы прикрыть собой. Чтобы дать ему выпустить на свободу то, что сжирает его изнутри – не позволить все похоронить внутри себя. Потому что Сатору уже видит, как его ребенок делает это. Как он закрывается. Как заталкивает все внутрь себя, чтобы не сорваться, не позволяя себе даже немного сломаться. Прогоняя любые эмоции из потускневших, непроницаемых глаз и заставляя спину оставаться идеально ровным, стальным изваянием. Это неправильно. Так не должно быть. Когда ему плохо, когда больно и страшно, когда разрушительно и ужасающе – Мегуми должен кричать так громко и плакать так долго, как ему нужно будет, чтобы внутри больше не осталось этого яда, который будет разъедать ему изнанку и органы один за другим. А Сатору – должен быть рядом. Чтобы своего ребенка держать и позволять рушиться и развалиться на куски, когда он в этом нуждается, будучи ему опорой и поддержкой. Каждый из этих надколотых кусков бережно сохраняя и затем помогая вновь обратно себя собрать в целостность и способность дальше жить, дышать, по пути своему идти. Вот же он, Мегуми, очень скоро оказывается на расстоянии каких-то считаных футов, когда его приводят и заставляют остановиться рядом с Сугуру. Но Сатору не может даже прикоснуться к нему. Потянуться к нему. Не может даже попытаться его боль с ним разделить – хотелось бы вовсе всю ее себе забрать, пусть это и попросту невозможно. Но прямо сейчас невозможно даже попытаться, и это приводит Сатору в такое отчаяние, какого он не знал в своей жизни. А Мегуми, упершийся замкнутым безжизненным взглядом куда-то в заднюю стену склада – на него даже не смотрит. Неясно, видит ли сейчас вообще хоть что-нибудь. Блядь. Силой заставив себя от своего ребенка отвернуться, Сатору переводит взгляд на Сугуру. Прилагает усилие к тому, чтобы свой голос понизить до шепота – надеясь, что так он прозвучит спокойнее и ровнее. На деле у него выходит рваный отчаянный и полный злобы рык. – Он всего лишь ребенок, Сугуру. Ты ведь никогда не трогал детей. Даже тот Сугуру, с разбитыми розовыми очками, с руками, обагренными кровью, со злым оскалом и давними благородными, светлыми убеждениями, вывернутыми на свою кровавую наизнанку и обернувшимися против него – даже тот Сугуру никогда ребенка не тронул бы. Но этот Сугуру лишь бросает на Сатору равнодушный взгляд и бесцветным голосом говорит: – А ты всегда детей терпеть не мог. Но, как сказал мне один щеночек, – и он вытягивает руку в сторону, чтобы зарыться пальцами в волосы Мегуми и оттянуть их назад, заставляя его запрокинуть голову – тот никак на это не реагирует, в то время как из горла Сатору вырывается злой беспомощный звук. – Прошло больше десяти лет, а люди меняются. Не так ли, душа моя? Каждый раз, стоит этому Сугуру сказать «душа моя» – и горло Сатору отзывается на слишком знакомые, когда-то родные и ценные слова спазмом тошноты. Приливом неправильного отвращения, которого они не должны вызывать. Этот раз не становится исключением. Когда-то Сугуру – его Сугуру – часто называл так. Когда-то, когда Сатору с нежностью пропускал длинные шелковистые пряди сквозь пальцы, восхищаясь ими. Когда Сугуру улыбался ему мягкой доброй улыбкой, а в глазах у него искрился свет. Когда они смеялись и целовались, пока хватало воздуха, пока звезды не опадали с чернильно-бархатного неба, уступая место солнцу. Когда-то из-за одного «душа моя» от Сугуру у Сатору сладкая дрожь бежала по позвонкам. Сейчас из-за одного «душа моя» от Сугуру у Сатору – приступ тошноты и впаянное в кости омерзение, которое невозможно прогнать. Это не может быть реальностью. Не может быть реальностью этот Сугуру. Для себя Сатору похоронил его тогда, той ночью, когда Сугуру умирал у него на руках… …а, может быть, это лишь талантливый самообман. Может быть, на самом деле продолжал цепляться за него все эти годы, продолжал где-то очень глубоко внутри, бессознательно, бессмысленно и безнадежно жаждать еще одной встречи с ним. Только сейчас Сатору осознает: он так и не узнал, что именно случилось с телом Сугуру. Кто забрал его из переулка. Что с ним сделали потом. Он должен был узнать. Должен был, блядь! Но так сосредоточился на своем горе и на жалости к себе; так глубоко провалился в страх вновь увидеть безжизненное тело Сугуру, заглянуть в его мертвые, больше не видящие мир глаза – что зациклился на отчаянных и больных мыслях о том, будто, пока он это тело не видит. Часть его может верить, словно где-то там, на другом конце мира, Сугуру все еще… …все еще. Что ж. Бойтесь своих желаний. Иногда, сбываясь, они могут обратиться проклятиями. Сейчас Сатору так сильно хочет проснуться, хочет вырваться из этого кошмара, как делал тысячи ночей раньше – чтобы распахнуть глаза, тяжело дыша в темноту ночи; чтобы тихо проскользнуть в комнату Мегуми и убедиться, он в порядке, он цел и невредим; чтобы наблюдать за его размеренным дыханием, заставляя собственное дыхание выровняться ему в такт. Сатору хочет. Кошмар не заканчивается. Кошмар этот настолько жуткий и ужасающий, что, кажется, ни одно воображение не способно породить такое – только уродливый и гнилой реальный мир. Окровавленный, избитый Мегуми смотрит невидящим, ужасающе-пустым взглядом в потолок – а когда Сугуру наконец разжимает хватку на волосах, его голова тут же возвращается в исходное положение, как у механической игрушки. От безжизненности движения внутренности обрушиваются. Происходящее намного хуже любого порожденного ночью и подсознанием кошмара. Сатору должен что-то сделать. Должен. – Это ведь между мной и тобой, да, Сугуру? – начинает он лихорадочно говорить, безнадежно цепляясь за слова в попытках найти те, которые сработают, то и дело сбиваясь в рык. – Так прекрати вмешивать других. Разбирайся со мной. Ударь меня. Пытай меня. Все, что захочешь. – О, душа моя, разве я могу причинить тебе вред? – в фальшивом удивлении округляет глаза Сугуру. – Ты ведь любовь всей моей жизни. Не удержавшись, Сатору дергается. Последние слова звучат равнодушной и ядовитой насмешкой, и это ощущается так, будто сколы выломанных ребер впились во внутренности. Это могло бы быть самым страшным событием в жизни Сатору – услышать такие слова из уст человека, который был его всем, но ощутить вместо прилива тепла и света лишь тошноту, омерзение и бесконечные мили боли. Могло бы – если бы несоизмеримо страшнее не был вид безжизненных глаз его ребенка, расцветающих на нем гематом, бесчисленных ссадин и побоев, ало осевших на неестественно-бледной, пергаментной коже отпечатков крови. Если бы не осознание опасности, которая прямо сейчас угрожает ему. Угрожает тому, что сейчас является всем миром Сатору – от того, кто когда-то этим миром был. А ведь это ощущается совсем иначе теперь. С Сугуру они были на равных, они были партнерами, они разделяли на двоих ответственность, которую не могли нести друг за друга – так что Сатору, даже если и ощущал, продолжает ощущать вину за то, что не был рядом, что не мог остановить и уберечь, все же всегда осознавал. Он не мог контролировать поступки, действия, слова Сугуру, не мог их исправить. В первую очередь тот сам в ответе на свои ошибки. Но – Мегуми? Это – ребенок Сатору. Это – ответственность Сатору. Это – тот, кто безоговорочно для Сатору на первом месте, что теперь уже не изменится никогда, да и не хочется, чтобы менялось. Это – тот, ради кого Сатору пойдет буквально на все, горы с места срушит, если понадобится. Когда-то все это родительское дерьмо было для него таким незнакомым и пугающим – оно все еще пугает, но лишь в контексте того, чтобы облажаться, подвести своего ребенка. Как подводит вот прямо сейчас. Но – в остальном? Это теперь настолько же естественная часть Сатору, как потребность дышать или умение видеть и ходить. Ему абсолютно плевать, что Мегуми – уже взрослый человек, способный за свои поступки отвечать, ответственность нести, никогда от этого не отказываясь. Прекрасно умеющий за себя постоять, сам себя защищать и спасать. Спустя многие годы, когда его волосы измажет сединой, а лицо испещрится морщинками, отпечатками долгой, счастливо прожитой жизни – а он сделает все, чтобы такой день настал. Для Сатору тот все равно в первую очередь останется его ребенком. Это – неизменно. Данность и аксиома. Неизменно и то, что он всегда будет готов ради Мегуми буквально на все, что родительская, безусловная, ни от каких внешних факторов не зависящая любовь к нему никогда ни на йоту не станет меньше, лишь продолжит расти и расти. Останется навсегда фундаментом существования. Если бы Сугуру похитил лишь самого Сатору, если бы приставил лезвие к его собственному горлу, если бы здесь и сейчас были лишь они двое – может быть, даже удалось бы испытать уродливую, сумасшедшую версию счастья от того, что вновь удалось его увидеть. Может быть, все, что Сатору сделал бы в ответ – это запрокинул бы голову повыше, чтобы было удобнее глотку ему перерезать. Может быть, позволил бы это сделать. По крайней мере – раньше позволил бы точно. Раньше умереть от руки Сугуру – даже этого Сугуру – было бы для него благословением и даром, смерть от него принял бы с улыбкой. Но – сейчас? Сейчас у Сатору есть, ради кого жить, за собственную жизнь сражаться. Сейчас он знает, что ему непозволительно так просто сдаваться – потому что тогда его неравнодушному ребенку с непостижимо огромным сердцем будет больно, а это недопустимо. Так что, наверное, убить себя слишком легко он все же не позволил бы – не теперь. Но все было бы иначе, будь здесь лишь они двое. Все было бы иначе – потому что это все же Сугуру, а Сатору годами скорбел по нему, оставался верен ему, хранил его и в своей памяти, и за своими ребрами. Угрозы самому себе, собственные побои, любые оскорбления – он бы стерпел, даже не дернувшись. Но – Сугуру совершил недопустимое. Поставил под угрозу жизнь его ребенка – а такое не просто ужасающе или непростительно, за такое Сатору, осознает он вдруг, ненавидит Сугуру. Ненавидит так, как ни единого мгновения не ненавидел за все прошедшие годы. Ненавидит так, как думал, в принципе его ненавидеть не способен. Ненавидит за каждый синяк Мегуми, за каждую ссадину на нем, за каждый порез и каждую каплю его крови – за этот безжизненный тусклый взгляд, за то, что заставляет пройти через ад. А ведь ему и так уже ада в жизни хватило. Да, Сугуру – любовь всей жизни Сатору. Когда-то он думал, что сильнее этого ничего не может быть. Теперь же знает – нет ничего сильнее родительской любви. Это – самая мощная стихия в мире, способная осушивать океаны и уничтожать ради спасения своего ребенка целые галактики. Жаль, что это – лишь фигуральные выражения, а на деле Сатору не может даже наручи на своих запястьях сломать и до своего ребенка добраться. Но всего уже сделанного и сказанного Сугуру недостаточно. Конечно же, нет. Он вдруг расплывается в улыбке – до омерзения широкой, приторной и не касающейся таких знакомых, но совсем чужих глаз, и говорит сладким мурлычущим голосом, указав пальцем на Мегуми: – А еще вот этот щеночек до того умилительно мне угрожал, звучало просто чудесно – «если вы как-либо ему навредите», – нараспев тянет он, передразнивая слова и интонации, пока у Сатору внутри все неприятно стягивается. Он не знает, о чем Мегуми и Сугуру разговаривали утром. Он не знает, почему Мегуми так и не рассказал ему обо всем. Он пытается об этом не думать, блядь – потому что сейчас не время. Потому что сейчас есть много других, более важных, по-настоящему ужасающих, кошмарных поводов для, блядь, подумать. Но. Нет, ни капли не удивляет то, что первой реакцией Мегуми, с его огромными сердцем, непоколебимой преданностью дорогим ему людям и клыками волчонка, который уже, за прошедшие годы, успел превратиться в полноценного оскаленного волка – стало именно защитить Сатору от этого Сугуру. Это неправильно. Долг родителя своего ребенка защищать, а вовсе не наоборот. Но все, происходящее сейчас – неправильно по умолчанию, а он отлично знает, что Мегуми ни за что не позволил бы отобрать у него право защитить в ответ. Такой упрямый и дурацкий, невыносимо прекрасный ребенок. Тепло и боль горючей смесью растекаются в диафрагме. Когда Сугуру делает несколько степенных, размеренных шагов вперед, наконец останавливаясь прямо перед Сатору – так близко, что раньше это отозвалось бы трепетом, а сейчас заставляет все внутри ощетиниться и встать на дыбы, – он вновь поддевает пальцами подбородок, чуть приподнимая и глядя сверху вниз. Касание вызывает отвращение, и Сатору сглатывает острую потребность отшатнуться, покорно движению поддаваясь. Все, что угодно. Лишь бы отвлечь его внимание от Мегуми. – А еще, Сатору, есть одна вещь, которую я всегда буду знать о тебе, даже если между нами пропастью пролягут тысячи лет, – и Сугуру опять улыбается, но теперь его улыбка наполнена обманчивой нежностью, так напоминая улыбку того, настоящего Сугуру – но ощущаясь будто прилепленной к пустой холодной маске. – По-настоящему причинить тебе боль можно, лишь причинив боль тем, кого ты любишь, – небрежно произносит он, пальцы с подбородка убирая. А Сатору, ощущающий, как внутренности от этих слов зажимает ржавыми зубьями капкана – приходится приложить все усилия к тому, чтобы его взгляд не метнулся к Мегуми. Он против воли судорожно вдыхает. Как бы ни хотелось притвориться, будто это не Сугуру вовсе – лишь кто-то, нацепивший на себя знакомое, родное лицо; кто-то, вселившийся в него, впихнув собственный мозг в черепную коробку вместо его; кто-то теперь использующий это тело, будто свой временный персональный транспорт. Именно вот такие небольшие признаки, детали, свидетельствующие о том, что он действительно знает Сатору. Напоминающие об их общем прошлом. Не позволяют притвориться и забыть – чтобы с ним ни произошло и ни происходило прямо сейчас, насколько бы чужим и неправильным он ни казался, это все-таки именно Сугуру и оправданий всему, что он творит, нет и быть не может. Не тогда, когда дело касается опасности, которой тот подвергает ребенка Сатору. Будто сквозь слой ваты в ушах до него доносится рычание Сукуны, пытающегося из чужой хватки выбраться и до Мегуми добраться. Доносится громкой лязганье, с которым Пес бросается на прутья клетки, в которой его заперли. Эти звуки кажутся фоновыми. Словно они принадлежат другому миру – пока мир Сатору пытается заполнить собой Сугуру. Но на деле он весь зацикливается на Мегуми и на отчаянно циркулирующих в голове мыслях о том, как его спасти. В хаосе сознания вспыхивает одна идея – наверняка обреченная на провал, но хотя бы попытаться все-таки стоит. Ничего другого больше не остается, кроме как пытаться. – Знаешь, Сугуру, весь этот устроенный тобой цирк начинает меня утомлять, – как можно небрежнее произносит Сатору, натягивая на лицо скучающую холодную маску – благо, актером он всегда был хорошим, даже если сейчас сердечный ритм отдается в барабанных перепонках, а ужас липнет к изнанке ядовито и разъедающе. – Так что, думаю, сейчас самое время задать один вопрос. На этот раз уже он сам подается вперед, насколько может – и, глядя в чужие глаза Сугуру, где тьма разливается пустотой на бесчисленные пропасти, вздергивает бровь и хмыкает с едкой насмешкой: – С чего ты вообще решил, что мне не плевать на этого мальчишку? – без всякой надежды на успех. Но все же продолжая отыгрывать роль – снова отбрасывается назад, дергает уголками губ в короткой ядовитой усмешке, окидывает Сугуру снисходительным взглядом и пожимает плечами с фальшивым безразличием, также безразлично, легкомысленно бросая: – Можешь делать с ним, что захочешь. Для меня он не имеет значения. Только давай побыстрее, меня еще моти в холодильнике дожидаются. При этом Сатору старательно в сторону Мегуми не смотрит – и потому что боится, что, стоит только своего ребенка увидеть, как вся актерская игра тут же карточным домиком и осыплется; и потому что боится заглянуть в его глаза – и понять, что тот поверил во все эти насквозь лживые слова. Долгие годы понадобились, чтобы заслужить его доверие; чтобы убедить, доказать – да, Сатору по-настоящему заботится о нем, никогда, ни за что не отвернется от него, не предаст, не прогонит. Всегда будет поддержкой и опорой. Перечеркнуть все это прямо сейчас своим фальшивым, гнилым спектаклем? …но, если это спасет жизнь его ребенку – Сатору готов безоговорочно на такое пойти, пойти готов вообще на что угодно. Станет актером, достойным гребаного оскара, если это приблизит хотя бы на шаг к тому, чтобы обезопасить Мегуми. Если это предоставит хотя бы мизерный шанс на то, что Сугуру поведется, решит, будто нет смысла и дальше здесь его держать – и отпустит. Да, может, это и звучит, как самый бесполезный план из возможных. Но других у Сатору все равно нет. Какое-то мгновение Сугуру смотрит ничего не выражающими глазами, в которых все живое, кажется, давно испепелилось в агонии – но затем в них ледяной вспышкой мелькает ярость. Такая же бездушная, как и все в нем теперь. Вихрем подскочив к Сатору, он обхватывает пальцами горло, заставляя запрокинуть голову – достаточно, чтобы там осели позже синеющие следы, но недостаточно, чтобы придушить, – и шипит ему в лицо мрачно, наклонившись так близко, что дыхание ощущается на коже: – Тогда я буду вынужден задать тебе встречный вопрос, душа моя. С каких это пор ты считаешь меня настолько идиотом, чтобы в это поверить? А Сатору с силой втягивает в легкие воздух. Все его маски тут же разлетаются трухой, вся актерская игра моментально разваливается. Конечно, он и не думал, что это сработает – все-таки, этот Сугуру все еще слишком хорошо его знает. Не ясно даже, получилось ли у него все это хоть немного убедительно отыграть – да, может, актер из Сатору и хороший, но речь ведь идет о том, чтобы притвориться равнодушным к своему ребенку. К самому ценному, что в его жизни когда-либо было и когда-либо будет. Еще и в такой момент, когда внутренности купаются в ужасе и отчаянии, как в кислоте, и даже выражение своего лица контролировать получается лишь едва-едва, не позволяя всему этому отразиться в полной мере. Но блядь. Блядь. Других мыслей, что еще можно сделать, у него нет. С такого расстояния отдаленное, пока что едва уловимое безумие в пустоте тьмы глаз Сугуру бликует гнилостными оттенками, они становится практически единственным, что остается сейчас в поле зрения – но по периферии Сатору все равно удается выхватить, как дергается вперед Мегуми, с которого наконец спадает безжизненный ступор. Сменяясь чем-то яростным и отчаянным. Сознание царапает пониманием того, что он сам еще недавно точно также из чужой хватки к своему ребенку рвался. Но тут же Мегуми перехватывают, скручивают, возвращают на место, не оставляя возможности и на шаг приблизиться. Заметив, что его потемневший, вместо безжизненности теперь фонящий злостью и ужасом взгляд прикован к хватке на горле Сатору – тот инстинктивно, с приливом собственного ужаса смотрит на Мегуми. Пытается одними глазами передать ему мысль о том, чтобы не творил глупостей ради него и не вредил этим самому себе. Осознав свою ошибку, Сатору тут же вновь смотрит на Сугуру – но оказывается уже слишком поздно. Безусловно, этот короткий момент не проходит мимо его внимания. Взгляд напротив опять пустотой стекленеет, вспышка ярости размывается, а хватка пальцев на горле размыкается – вместо этого они скользят костяшками по скуке еще одним фальшиво-нежным касанием, от которого отшатнуться хочется куда сильнее, чем от впившихся перед этим в шею ногтей. Омерзительно. – Ах, ну до чего же невероятно трогательно! – вновь мурлычет Сугуру с обманчивой сладостью, пока глаза его остаются холоднее Арктики, пустыннее бездны. – Говоришь, тебе плевать на него? Ты хоть бы попытался быть убедительным, душа моя. Лишь поджав губы, Сатору ничего не это не отвечает. Не представляет, как ответить – очевидно, что он проебался. Пытаясь обмануть Сугуру по итогу, напротив – только вручил ему в руки еще более мощное оружие, лишний раз случайно продемонстрировав важность Мегуми для него. Мысли продолжают проноситься в голове вихрем и что делать дальше Сатору не представляет. Чуть склонив голову набок, Сугуру молчит мгновение-другое, а затем произносит с задумчиво-отстраненными нотами: – Знаешь, я уже спрашивал у твоего щеночка – но он так и не смог мне ответить. Одновременно с этим пальцы его принимаются путешествовать по лицу Сатору, с все такой же обманчивой, тошнотворной нежностью оглаживают линию челюсти, подушечка большого скользит по губам, пока Сугуру переводит на них свой пустой взгляд. Который все равно кажется мертвым, даже если сам он дышит до сих пор. – Почему? Почему он? Тебя заставили? Ты проспорил? Ты пытался меня заменить? – принимается сыпать Сугуру отчужденными, флегматичными вопросами. Каждый из которых вызывает в Сатору желание поморщиться еще сильнее, чем от предыдущего. Настолько далеко все это от реальности. – Ты был моим всем, Сугуру. Тебя невозможно было заменить, – хрипло отвечает на это Сатору – предельно честно и предельно больно. На секунду его накрывает всеми этими годами тоски, боли, горечи, скорби, одиночества… Нет. Одиночества лишь до того момента, пока в его жизни не появился Мегуми. Ворвался в опостылевшую реальность комом слишком взрослых глаз, слишком хмурых морщинок между бровей, слишком серьезных, несвойственным ребенку реплик – но все же оставаясь ребенком, который прошел через ад, о котором все сильнее и сильнее хотелось позаботиться, защитить, уберечь. Который планомерно исцелял в Сатору что-то, годами кровоточившее и болевшее. Заставил омертвевшее сердце вновь застучать жизнью, присвоив его себе и сам этого не понимая. К этому не стремясь. Замечательный, сильный, упрямый, верный, несносный, самый-самый лучший ребенок, который спас Сатору тем, что однажды попытался украсть у него моти и подарил его существованию смысл. Он не мог быть никаким «на спор», никаким «заставили», и уж тем более ничьей заменой. Ни о каком поиске замены вообще речи не шло, когда дни были лишь серым, блеклым фоном, отсчитывающим время до встречи с Сугуру. Только тогда думалось, что встретятся они уже не в этом мире. Кто же знал?.. А даже вновь себя ощутив живым – Сатору скорбеть по нему не переставал. Но Мегуми… это Мегуми. Нежданный и непрошенный подарок, незаслуженное чудо, абсолютно уникальный – и место в сердце занимающий тоже уникальный. Заставивший Сатору, который всегда был максимально далеко от мыслей о родительстве – ощутить счастье от того, что родителем стал. Услышав ответ, Сугуру поднимает на него взгляд. Убирает пальцы от его губ, лишь на мгновение перед этим нажав чуть сильнее, грубее. Пару секунд молчит, внимательно в глаза Сатору нечитаемо глядя, пока в конце концов не чеканит короткое, бесцветное – улавливая всю суть в одном слове: – Был. – Был, – с горечью подтверждает Сатору. – Если я был твоим всем, – все еще ровным, но уже с шипящими нотками голосом произносит Сугуру, делая акцент на «был». – То почему ты оставил меня там, в том переулке? Почему ты оставил меня одного? Почему ты оставил меня умирать, Сатору? – договаривает он, срываясь уже в явственное, яростное шипение, со вновь ярче отразившимся в пустоте глаз мрачными оттенками безумия. Вдруг в голове Сатору вспыхивает озарение – и глаза распахиваются шире сами собой. До сих пор он не понимал. Не понимал сути, цели, смысла. Не понимал происходящего вообще. Не понимал, почему они здесь. Не понимал, почему Сугуру делает то, что делает – зачем он это делает. Не понимал – но и вопросов не задавал. Знал, что ответов все равно не получит, а осознанно провоцировать Сугуру лишь сильнее, что-либо спрашивая, не собирался. Не тогда, когда на кону – безопасность, а то и вовсе жизнь Мегуми. Да и не казалось это самым важным. Но сейчас… Сейчас Сатору вдруг понимает. Ощущает, как это понимание поджигает фитиль, ведущий к заложенному в его грудной клетке динамиту – вот-вот раздастся громогласное «бах», которое разъебет ему грудную клетку. А следом, может быть, и весь мир. Блядь. – Хорошо, что нашлись те, кто все-таки вернулся. Кто обо мне подумал, – продолжает тем временем Сугуру, пока в оттенки его глаз и интонации голоса проскальзывают новые и новые ноты безумия, нависающего грозовыми тучами и явно не поддающегося контролю. А взгляд Сатору на секунду сам собой взлетает вверх, к тонкому шраму, пересекающему лоб Сугуру. Были ли это те, с кем Сугуру связался – и по чьей вине погиб… почти погиб? Что они с ним сотворили? Какой ценой спасли? – Я думал, ты мертв, – хрипит Сатору, ощущая желчный ком тошноты в горле. – Я думал… Он вспоминает тот день – хотя не хочет вспоминать. Он думает о крови Суругу и тяжести его бездыханного на своих руках – хотя не хочет думать. Он представляет навсегда застывший, опустошенный смертью взгляд родных глаз – хотя не хочет представлять. Как вспоминал, думал, представлял все эти годы. Хотел или нет. Тогда Сатору думал – был уверен, – что шансов больше не осталось, а иначе бы… иначе… – О, я действительно был мертв, – смеется Сугуру мрачным и темным, безрадостным смехом, прерывая его. – Говорили, случилась остановка сердца. Но я был нужен, нужна была информация, которая оставалась в моей голове. Нужен был я, – лихорадочно, маниакально шепчет он, а затем отступает на шаг и обвиняюще указывает на Сатору. – Кому-то – нужен, в отличие от тебя. Потому что ты думал, – выплевывает Сугуру зло, и в глазах его, и в их вакуумной пустоте, теперь уже безошибочно, мощно вспыхивает то, что невозможно ни с чем перепутать. Там вспыхивает безумие. Настоящее, пламенное, отчаянное, теперь уже ничем не прикрытое безумие, взращенное на прочном фундаменте, который, кажется, создал Сатору. Сам об этом долгие годы не подозревая. – Ты думал, душа моя, – может, до этого Сугуру и произносил последние два слова с фальшивой нежностью, с тошнотворной сладостью – но сейчас они звучал с откровенным презрением и концентрированным отвращением; по крайней мере, так гораздо честнее. – Ты бросил меня там. И даже не попытался вернуться. Ты вообще вспоминал обо мне?.. – Я оплакивал тебя больше десяти лет. Каждый из прошедших дней – плоть до сегодняшнего, – рычит Сатору, потому что нет. Нет. Сугуру может злиться на него. Может ненавидеть и проклинать его. Может обвинять его – очень во многом у него и впрямь есть на это право; Сатору вот винил себя каждый ебаный день. А теперь понимает, что, кажется, его вина на самом деле еще тяжелее, чем все эти годы был уверен. Но вот в чем Сугуру точно обвинить его не может – так это в том, что Сатору о нем не вспоминал. Не тогда, когда он переваливал на плечи своего ребенка последствия того, что был не в состоянии вспоминать о Сугуру перестать. Не тогда, когда Мегуми однажды пришлось терпеть его пьяную рожу и слушать его пьяные бредни в день смерти… предположительной смерти Сугуру. Не тогда, когда каждый год он наблюдал за тем, как Сатору, может, и не напивался больше – зато превращался в потерянную, надколотую версию себя, и всегда замечал его состояние еще до того, как понял, что происходит, поддерживая, как умеет, сдержанно-искренне и надежнее всего. Не тогда, когда Сатору однажды не сдержался и нарычал на него просто за то, что Мегуми наткнулся на альбом с их фотографиями и открыл его. А все из-за того, насколько сложно и больно было самому видеть этот альбом, с заключенным в нем убивающим светом прекрасных, рубящих горечью воспоминаний. Так что он говорит это вслух. Бесконтрольно выплевывает Сугуру в лицо: – Моему ребенку пришлось стать свидетелем того, как я, жалкий и пьяный, не могу тебя отпустить. Ему приходилось каждый год наблюдать, как в годовщину твоей смерти я снова становлюсь беспомощным и сломленным. Ты можешь много в чем винить меня, Сугуру – но не смей говорить, что я забыл о тебе. После этих слов что-то меняется в выражении лица, в маниакально-темных глазах Сугуру. Меняется кардинально – словно кто-то провернул рычаг тумблера, сменив настройки на прямо противоположные. Пара секунд повисшего в воздухе, давящего на кости молчания – и он опять сокращает расстояние между собой и Сатору, обхватив за плечи, вздергивает на ноги, вырывая из хватки чужих, тут же в подчинении отпускающих рук. Обхватывает его лицо ладонями и шепчет ему почти в губы, заставляя голову наклонить – Сугуру все еще ниже его, так что достает макушкой до глаз. Крохотная деталь, напоминающая об их общем прошлом. Прошлом, которое они вернуть не смогут. Которое перепачкано кровью, болью и смертью – даже если несостоявшейся смертью. – Тогда поехали со мной. Поехали. Куда-то далеко-далеко, где мы сможем начать все сначала. Ну же, Сатору. Ты ведь хотел бы этого, правда? Голос Сугуру сбивается, рвется по швам, звучит больным и надколотым. В глазах его, несмотря на смену полюса настроения – безумие вспыхивает еще ярче, разгорается в пустоте тьмы искрами пламени, готового сжечь весь мир. А Сатору смотрит на него – и вдруг место злости на секунду-другую занимает постыдная, уродливая жалость, которую раньше по отношению к этому человеку, когда-то самому важному ему человеку, он бы ни за что себе не позволил. Что с Сугуру происходило с той ночи в переулке? Через что ему пришлось пройти, чтобы выжить? Что сделало его таким? Мог ли Сатору все изменить, если бы задержался в том переулке хотя бы на минуту? Если бы попробовал узнать, что с телом Сугуру стало? Но сейчас поздно этими вопросами задаваться. Слишком поздно. Есть часть Сатору – нуждающаяся, изломанная часть, которая все равно к Сугуру тянется; даже к этому Сугуру, с его пустотой и его безумием, – и эта часть его всегда. Всегда. Будет Сугуру любить. Сколько бы ни пытался его из себя вытравить. Сколько бы ни пытался забыть, вычеркнуть, пойти дальше. Сколько бы боли, надрывной, страшной, разрывающей изнутри – тот ни причинил. Сколько бы масштабных и непоправимых, неисцелимых разрушений ни нанес. Но… Куда большая часть Сатору, огромная и поглощающая – на самом деле по-настоящему важным, ключевым считает только одно, думает только об одном. Думает только о Мегуми. Краем глаза Сатору видит его – и ему хочется повернуть голову. Хочется посмотреть Мегуми в глаза. Не попытаться убедить в том, что все будет хорошо – Мегуми никогда не верил пустым обещаниям, красивым лживым словам. Но просто напомнить, что Сатору здесь, рядом. Что сделает все, лишь бы его защитить. Хотя последнее Мегуми, пожалуй, не оценил бы – пожалуй, хмыкнул ли, зыркнул остро и спросил, кто тут кого защищать еще будет. Такой невыносимо чудесный, дурацкий ребенок. Изнанку выстилает теплом и болью. Но Сатору не позволяет себе порыву поддаться и не отрывает глаз от Сугуру. Говорит как может спокойно и мягко, игнорируя зверствующие в его подреберье бураны: – Если я соглашусь – тогда ты отпустишь его? Внутри вспыхивает огарок надежды – а вдруг это сработает? А вдруг Сугуру и впрямь отпустит? Он же на все ради этого согласится, абсолютно на все – послушно пойдет за ним куда угодно, по одному приказу хоть с края пропасти, хоть в жерло вулкана ступит. Только пусть Мегуми окажется в безопасности. Только пусть… Но очень быстро Сатору понимает, что ошибся – и огарок надежды моментально схлопывается в бездну безграничного ничто, пожирающего его внутренности. Потому что такое знакомое и такое чужое ему лицо тут же искажается гримасой, а одновременно с этим Сугуру отскакивает от него – будто кто-то невидимый щелкает неслышно пальцами и настроение его опять меняется свой полюс на противоположной. Ведь – осознает вдруг Сатору, – невозможно предсказать, какое направление выберет безумие и как быстро его сменит. Невероятно глупо было хоть на секунду предположить иное. Так что он мысленно матерится, понимая, что проебался. Блядь. – Опять он, да? – выплевывает Сугуру слова яростью, отвращением, безумием, и Сатору подается вперед, пока его удерживают и тянут назад, ощущая, как отчаяние прогнившими когтями впивается во внутренности и уродует их. – Сугуру… – пытается он, но тут же замолкает, пытаясь подыскать слова, потому что не знает, что сказать, в душе не ебет, как это исправить. Как вообще что-либо можно исправить, если в глазах напротив, когда-то прекрасных и заключавших в себе для него весь космос – теперь засели пустота тьмы и мрак безумия, сделав их незнакомыми, чужими, и невозможно предсказать больше, какое его слово может обрушиться еще большей катастрофой? Тем временем Сугуру делает глубокий вдох – и медленный выдох. Глаза его постепенно гаснут – теряют всполохи злости, растворяют в радужках тени сумасшествия, превращаясь вновь в холод и пустоту. Это – еще хуже. По оттенкам безумия и ярости Сатору хотя бы может отследить направление в миг меняющегося настроения – но что отследишь по холоду и пустоте? – Значит, готов на все ради своего щеночка, да? – вновь ровным, бесцветным голосом спрашивает Сугуру – только после этого Сатору не выдерживает, и все же бросает взгляд на Мегуми, тот притягивается к его ребенку сам собой. Внутри загорается слишком острая потребность убедиться, что он… Не в порядке, конечно. Сейчас никто из них по определению не может быть в порядке. Но – хотя бы все еще дышит, все еще жив, все еще здесь. Пусть Сатору и хотелось бы отчаянно, чтобы Мегуми оказался как можно дальше от этого места – прямо сейчас потерять его внезапно из поля зрения точно ничего хорошего не значило бы. А у того глаза больше вовсе не безжизненные и замкнутые – в них плещутся теперь уже совсем неприкрытые ужас и ярость. В это мгновение Сатору может услышать и безо всяких слов, по одно лишь этому взгляду, как Мегуми, явно прекрасно знающий, что он собирается ответить, молчаливо вовсю орет ему – заткнись. Заткнись. Заткнись. У Сатору чуть дергается уголок губ – невеселое, болезненное, но отдающее теплом к своему слишком проницательному ребенку движение. Затем он говорит, переводя взгляд на Сугуру: – На все. Потому что нет смысла больше отрицать – попытки явно не срабатывают так, как рассчитывал… скорее, очень смутно надеялся Сатору, не думая всерьез, будто из этого и правда может что-то получится. А значит, у него остался лишь один вариант. Прямо все признать. Ведь он действительно готов буквально на все, если это защитит и спасет его ребенка. Может быть, хотя бы теперь этот Сугуру будет доволен, и его безумие хоть немного пресытится таким заявлением и возможностью требовать от Сатору и делать с ним все, чего только ему захочется – а Мегуми в то же время будет оставлен в покое. Окажись он уверен, что так действительно и получится – с самого начала это бы и сказал. На самом же деле слишком велика вероятность, что Мегуми превратился в рычаг давления, что опасность для него лишь возрастет теперь, когда Сатору признал – ради него готов на все. Но других вариантов нет. Больше – нет. Пожалуй, никогда и не было. А на губах Сугуру в ответ расплывается эта омерзительная приторная улыбка, и голос его – обманчивая тошнотворная сладость, когда он произносит: – Весьма занимательная, пусть и очевидная информация, душа моя. Я тебе охотно верю. Но… Вновь хлопнув в ладоши этим своим театральным жестом, Сугуру едва на носках не подпрыгивает, как восторженный ребенок, и глаза его – холод и пустота, пустота, пустота. Черная дыра, желающая поглотить в себя весь мир. Наблюдая за ним внимательно и настороженно, Сатору ощущает, как тревога скручивает ему желудок. Это определенно не ведет ни к чему-то хорошему. Это – походит на очередной непредсказуемый виток безумия. Это… – Но теперь, думаю, нам стоит проверить, а на что готов твой щеночек ради тебя. …это – шаг в пропасть. Конечно же, нужно было знать, что и предыдущие слова Сатору тоже не сработают тем образом, каким хотелось бы – на самом деле он ведь и знал. Просто это было очередной отчаянной попыткой. Когда Сугуру поворачивается к Мегуми, моментально Сатору чувствует, как тревога сменяется животным страхом, таким мощным приливом ужаса, что могло бы смести с места и его, и всех удерживающих на месте ублюдков, и весь прогнивший мир. Он дергается вперед, двигаясь с такой силой, что почти без проблем вырывается из стали хватки, даже успевает сделать шаг прежде, чем опять скручивают и на колени опрокидывают. Вновь принимаясь рваться из чужих рук, Сатору сбивается в панически-злой крик: – Нет! Сугуру! Не трогай его! Сугуру! Краем глаза он может уловить, как рядом так же мечется Сукуна. Тот не кричит, ни к чему Сугуру не призывает, и не требует, и не умоляет – кажется, прекрасно понимает, насколько все это, блядь, бессмысленно, – только рычит бессильно и яростно. Впрочем, Сатору отдаленно слышит, что из его собственного горла тоже вырывается звук, схожий с тем, который доносится со стороны Сукуны. Кажется, даже рычание Пса, скалящегося и на железные прутья все мощнее бросающегося – его клетка уже ходуном ходит – настолько рычанием не звучит. Но Сугуру не обращает ни на кого из них внимание. Лишь ближе подходит к Мегуми. Приказывает: – Отпустите его. Когда тот оказывается на свободе – то явно механическим движением трет запястья. А Сатору борется с тошнотой, замечая, что они изодраны в кровь и мясо также, как наверняка у него самого – он ведь даже не отловил тот момент, когда Мегуми в наручники заковали. Но это совершенно не мешает ему никак больше боль не выказать, лишь упрямо вздергивая подбородок и решительно встречая взгляд Сугуру, отказываясь отступать и уступать. Что за дурной ребенок – думает с отчаянием и гордостью лишь сильнее и безнадежнее бьющийся в чужой хватке Сатору. – Итак, а на что же ты пойдешь ради Сатору, щеночек? Погоди, не отвечай, – и Сугуру вскидывает руку, цокая языком и прижимая к губам Мегуми указательный палец, который тут же хочется вырвать к чертям, желательно параллельно с отрыванием головы. – Мы ведь с тобой все еще играем. Если честно, я уже сбился, чей сейчас ход. Но ты ведь благородный щеночек, так что уступишь мне право сделать ход следующим, правда? А затем Сугуру отворачивается от него. Вновь смотрит внимательно на рычащего Сатору. Переводит пристальный взгляд на такого же рычащего Сукуну. Склоняет голову набок театральным жестом и тянет с притворной задумчивостью: – Хм-м. Знаешь, щеночек, а ведь бешенных псов принято пристреливать. И это я сейчас не о том чудовище, которое в клетке бьется, – запрокидывает голову и с мрачным весельем смеется Сугуру над собственной же ебланской шуткой – но, когда в поддержку ему доносится несколько неуверенных смешков от амбалов поблизости, тут же резко замолкает. Бросает на них холодно-мрачный взгляд, заставляющий моментально заткнуться. А потом вновь смотрит на Мегуми с растягивающей губы приторной улыбкой, пока противоречащие этому глаза остаются ледяными – вот только ребенок Сатору, в отличие от всех амбалов поблизости, даже не вздрагивает, совершенно в лице под этим взглядом не меняется. Только ужас и ярость в его радужках заковывает в ответный лед. Который, в противовес пустынным и мрачным просторам льда Сугуру – остается настоящим, искрящим, как кристальная поверхность под ярким полуденным солнцем. Словно в глаза друг другу смотрят жизнь и смерть. Наконец, склонив голову на другой набок, Сугуру обманчиво-дружелюбно произносит: – Может быть, мне стоит дать тебе выбор, щеночек? – его улыбка становится еще шире, вновь начинает отдавать чем-то маниакальным, когда он продолжает: – Кто из этих двух псов останется в живых? В глазах Мегуми моментально загорается чистый, концентрированный ужас, разбивая весь невозмутимый лед и заставляя разлететься остротой лезвий, которые, кажется, в его же внутренности и впиваются – а Сатору тут же ощущает прилив ужаса ответного, даже замерев на секунду от того, насколько мощно им накрывает. Не за себя – плевать на себя. Но за Мегуми. Это где-то за гранью любой жестокости – заставлять его такой выбор делать… Но Сатору не успевает ни мысль додумать, ни собственный мощный ужас полностью прочувствовать – потому что Сугуру, конечно же, в очередной раз на этом не останавливается, принимаясь рассуждать псевдо-задумчиво, постукивая пальцем по подбородку: – А ведь это могло бы быть так весело! Посмотреть, как вы все отреагируете на это, когда ты, щеночек, наставишь на них пистолет. Будут ли они умолять тебя оставить их в живых?.. Здесь Сатору вновь не выдерживает – просто не может наблюдать за тем, как ужас в глазах Мегуми все разрастается и разрастается, топит радужку, начинает через край литься, пока голос Сугуру звучит все веселее, а в глазах его вновь начинает проглядывать мрак безумия. Поэтому Сатору прерывает его – или пытается, – хотя в этот раз вместо злого рычания выходит скорее что-то шипящее, отчаянное и умоляющее: – Не смей заставлять его. Тогда просто убей меня… Но Сугуру не обращает на него внимания, вовсе никак на возглас не реагирует. Лишь улыбка его становится широкой настолько, что кажется, еще чуть-чуть – лицо сейчас по швам разойдется. Со своим гнилостным весельем он продолжает, будто его и не прерывали: – …или, может быть, они, наоборот, будут умолять тебя убить самих себя, чтобы не пришлось убивать другого? А ты, щеночек? Какой выбор ты по итогу сделаешь? Ведь, если не сделаешь – тогда умрут оба, уж я-то об этом позабочусь… А такого допустить нельзя, верно? – договаривает Сугуру с фальшивым беспокойством, склоняя голову набок и театрально округляя глаза, вместе с тем не переставая широко улыбаться. Зрелище довольно жуткое, сюрреальное. Особенно, если помнить, кто именно перед ними, каким был этот человек когда-то – а Сатору ведь ни на секунду не забывает, не думает, что забыть способен. Но, в сущности – нельзя сказать, что Сугуру не прав во всем, что сейчас сказал; потому что все еще, несмотря ни на что, слишком хорошо знает Сатору, да и предыдущие его слова только подтвердили определенные предположения. Если все, сейчас услышанное, действительно станет очередным кошмаром их реальности? Да. Определенно Сатору подставится под пистолет в руках Мегуми добровольно, чтобы его ребенку не пришлось такой выбор делать. Безусловно, это все равно будет для него сложно, больно и ужасающе – но, может, хотя бы немного снизит давление вины. Ведь – такой выбор делать? Каким бы невероятно сильным этот ребенок не был – у любой силы есть свой предел. Выбор между тем, кого из двух важных ему людей оставить в живых, а кого собственными руками убить – того, кто стал ему родителем и семьей, или того, кому отдал сердце, – может сломать даже кого-то настолько невероятно сильного, как он. А Сатору точно знает, что его сердце уже Сукуне отдано. Видит это в том, как Мегуми на него смотрит, слышит в том, как о нем говорит. У них, конечно, есть проблемы – оба ведь сложные личности с множеством граней, порой острых или рваных, как зазубренное лезвие, поэтому, как иначе-то? Но Сатору верит, что они все решаемы, что эти двое могут стать прекрасными вместе, когда наконец отыщут друг к другу путь – и точно совсем не хочет видеть, как его ребенку придется в собственное сердце стрелять. Но ведь и Сукуна смотрит на него так, будто Мегуми – весь его мир и весь космос, будто лишь благодаря ему одному светит солнце и сияют звезды. Будто без него – не останется больше ничего. Лишь пепел и пустота. Может, у Сукуны и дохрена недостатков – но точно готов ради Мегуми на все или даже больше, чем на все; с ним тот точно в абсолютной безопасности. В этом Сатору убеждался годами. Ведь годами со стороны наблюдал за тем, как чувства их обоих зарождались и увеличивались, фундаментально крепли постепенно, день за днем, одно пересечение, столкновение воль, умов, взглядов за другим. Годами наблюдал, каким Сукуна, несмотря на все свои угрожающие оскалы и едкие слова – бережным и осторожным был с Мегуми. Смотрел со все увеличивающимися уважением в оттенках алого и опасного его радужек. Даже с растущими теплом и заботой, нежностью, на которые можно было бы посчитать его не способным вовсе, за исключением того, что с Мегуми они прослеживались все отчетливее – даже если сам Сукуна явно очень долго это отрицал. Но смотрел без следа чего-нибудь мерзкого, жаждущего, когда тот был еще лишь пятнадцатилетним ребенком. Жаждущее появилось лишь гораздо позже. Когда мерзким это уже не было. Когда мерзким не становилось и из-за того, что продолжало мешаться с уважением, с теплом и заботой, с нежностью, продолжающими лишь увеличиваться. Когда Мегуми повзрослел, вытянулся, окреп, полностью перестал ребенком быть не только внутренне, но и внешне. Когда из оскаленного, вечно готового защищаться волчонка – превратился в уверенного, твердо стоящего на земле волка. Это Сатору знает точно. Он ведь смотрел пристально, внимательно, готовый в любой миг стереть Сукуну меньше, чем в пепел, на атомы распылить, если бы заметил хоть один намек на что-то грязное и отвратительное с его стороны по отношению к Мегуми. Вот только этого не было. Никогда не было. Чувства их обоих развивались невероятно закономерно, правильно, светло, тепло и прекрасно, даже когда огненно, даже когда отдавали – и отдают – болью, даже когда им друг с другом сложно, так что теперь Сатору действительно знает. Он может доверить Сукуне своего ребенка. Может. Когда-то ему думалось, что, если бы выбор был за ним – то сам выбрал бы для Мегуми кого-то простого и теплого, вроде Юджи. Может, частично все еще так думает – ведь тогда все было бы для его ребенка легче. Но… Иногда для настоящего счастья совсем не нужно легче. Иногда жизнь – это все же сложности, препятствия и боль, а чтобы всего этого избежать. Нужно вовсе не жить. Максимум – лишь существовать. Да, Мегуми будет тяжело, будет больно, возможно, на какое-то время он окажется сломлен – как бы ни хотел Сатору его от этого оградить, защитить подобное неизбежно, если… если все и впрямь пойдет по худшему сценарию. Но он – сильный. Такой невероятно сильный, поэтому справится, особенно, если останется со всем этим не один – а Сукуна точно ни за что его одного не оставит, даже если Мегуми, чудесный упрямец, примется по каким бы то ни было причинам его отталкивать. Все, что Сатору может сделать – это уменьшить вес вины своего ребенка. С улыбкой подставиться под пистолет в его руках – и искренне сказать, что ни в чем не винит, что все в порядке, что все, чего на самом деле хочет. Это чтобы Мегуми был жив. Был счастлив. Может быть, не сразу – он не собирается требовать невозможного, – но со временем, постепенно, когда сумеет свой надлом преодолеть и вновь подняться, когда пойдет дальше по своему пути, чтобы прожить яркую, прекрасную жизнь, которой заслуживает. Только пусть Мегуми ему это пообещает. Счастливым быть. Ладно? Это все, что Сатору на самом деле по-настоящему нужно. Вот только есть кое-что, чего он в этих своих размышлениях, в безоговорочной, лишенной сомнений готовности под пулю подставиться не учел – самого Мегуми. Потому что ужас в его глазах вдруг размывается решимостью, он упрямо вздергивает подбородок, выпрямляет спину в стальную жердь – а Сатору из-за этого лишь отчего-то накрывает дурным предчувствием, слишком уж резкая перемена, слишком это… Да, на его ребенка похоже – но в то же время нет. Только не после всего, сказанного Сугуру. Все-таки он будто каким-то образом умудрился найти устраивающий его выход из такого безвыходного сценария – что попросту невозможно. Если только не… Если… В голове мелькает догадка – и тошнота завязывает внутренности Сатору узлами. Нет. Не может быть. Ведь Мегуми же не… – Что, если я просто пущу пулю себе в лоб? – спрашивает он хладнокровным, сухим голосом, смело и прямо глядя Сугуру в глаза; без тени страха перед словами, которые сам озвучил, перед перспективой подобного. Догадку сказанным подтверждая. Что-то внутри обрушивается, топит ужасом и паникой, не позволяя соображать, и Сатору с Сукуной моментально и одновременно отзываются на это криком: – Нет, ребенок!.. – Только посмей, пацан!.. Все это явно донельзя веселит к чертям съехавший мозг Сугуру, потому что он тут же заходится заливистым, громким, безумным хохотом, запрокидывая голову – а, отсмевшись, вновь сосредотачивает взгляд лишь на Мегуми, отвечая с еще более маниакальной улыбкой: – О, щеночек, если бы мой план действительно был таким – то тогда я бы просто убил их следом, так что твое самопожертвование оказалось бы довольно бессмысленным. Но ты и так догадывался об этом, а иначе бы не спрашивал, а просто действительно пулю себе в лоб пустил бы, разве нет? – вздергивает бровь Сугуру, пока Мегуми мрачнеет сильнее, поджимает губы. Да, так и есть – понимает Сатору. Его невыносимо-прекрасный, несносный ребенок действительно просто сделал бы, а не стал бы вот так прямо свои планы выдавать – но он, умный и здравомыслящий, явно даже сейчас продолжает отлично соображать, так что для начала решил проверить, не приведет ли такой его поступок к итогу, которого как раз хочет избежать. Если бы Сатору так не крыло паникой и ужасом за него, если бы он сам был в состоянии тоже хоть немного соображать – то понял бы сразу. Поразительно, что понял Сугуру… Хотя нет, не поразительно – он всегда хорошо понимал и читал людей, просто раньше проявления этого были светлым и добрыми, теперь же стали гнилостными и омраченными. Впервые против Сатору обернулись – но, что гораздо страшнее, обернулись против его ребенка. – Так что тебе в любом случае пришлось бы выбор сделать, если бы ты хотел, чтобы жил хотя бы один из них, – тем временем легкомысленно констатирует Сугуру, тут же будто от собственных слов отмахиваясь и продолжая: – Но не бойся, щеночек, моей целью является не твоя боль. Хотя твое выражение лица и реакция подтвердили кое-что. Например, то, что они оба тебе дороги, верно? Что ж… Если бы я сам раньше понял, какой именно вариант ты выберешь – может, и впрямь использовал бы этот план, – задумчиво тянет напоследок. На мгновение взгляд его становится каким-то стеклянным, невидящим, будто он принимается что-то просчитывать у себя в голове, в царящем там хаосе безумия, который для него самого, возможно, вполне структурировал и логичен. А Сатору не позволяет себе ощутить облегчение из-за того, что Сугуру, похоже, все же не собирается заставлять Мегуми делать подобный ужасающий выбор. Потому что начинает казаться – это был еще не самый кошмарный сценарий. Но не самый кошмарный только с тем исходом событий, где умер бы все-таки Сатору – ведь он определенно готов без колебаний принять смерть от рук своего ребенка с улыбкой, но самому увидеть смерть этого самого ребенка… Все внутри него содрогается двенадцатью по Рихтеру, стоит лишь о подобном варианте задуматься. Нет. Все что угодно, он готов к любым пыткам, к любой агонии – но только не к этому. Наконец, взгляд Сугуру вновь становится более осознанным, цепким, и он опять смотрит на Мегуми, а затем все же отворачивается от него. Опять переводит взгляд с Сатору на Сукуну и обратно, на этот раз уже точно притворно задумывается над чем-то, на мгновение-другое с явной театральностью складывая пальцы в замок и перебирая ими. А затем, сделав вид, будто его озарило – счастливо улыбается, вновь смотря на Мегуми. – Что ж, так будет даже интереснее. Как насчет того, чтобы мы заключили с тобой сделку, щеночек? – наконец говорит Сугуру с фальшивым, гнилостным счастьем в голосе, которое никак не отражается в пустоте мертвых глаз. – Я отпущу их. Всех их, включая валяющиеся вон там туши, – небрежно указывает он в сторону стены, где лежат Юджи и Нанами – сейчас Сатору не в состоянии об этом думать, у него нет на это ни времени, ни внутреннего ресурса, но по краю сознания все же скребется надежда, что они живы и будут в порядке. – А от тебя потребуется лишь одно. На секунду Сатору замирает – и напрягается лишь сильнее, вслушиваясь и едва ли дыша, чтобы случайно не пропустить ни одного слова из-за неосторожного, слишком громко выдоха. Все не может быть так просто. Не может. Звучит слишком хорошо, чтобы даже задуматься о правде. Тем более, что мимо внимания не проходит – Сугуру говорит, что отпустит их, но речь при этом не идет о самом Мегуми. Грудину еще разрушительнее прежнего зажимает в ржавый капкан тревогой и ужасом, предчувствием грядущего кошмара – казалось бы, может ли стать еще хуже, чем уже есть? Но жизнь давно преподала ему этот ублюдский урок и Сатору его выучил. Хуже может стать всегда. Чего бы Сугуру ни попросил – Сатору уже знает, что Мегуми не должен соглашаться. А по выражению лица его ребенка, по тому, как он вновь вытягивается стальной жердью, внимательный, напряженный, настороженный – он видит, что, да, тот тоже не верит, будто сыр в этой мышеловке реально достать, не прикончив их всех щелкнувшим механизмом. – Это не должно представлять для тебя сложность, учитывая то, что ты только что сказал, – небрежно бросает Сугуру. Но затем мрак в его глазах становится гуще, смесь безумия и холодного расчета тонет в их пустоте; на этот раз губы растягиваются уже в неприкрытом оскале, который он больше даже не пытается под дружелюбную улыбку замаскировать прежде, чем говорит: – Мне всего лишь нужно, чтобы ты добровольно позволил вонзить тебе нож в живот у них на глазах. Мышеловка захлопывается. Сердечная мышца обрывается. Мир слетает со своей орбиты и рушится. Сатору рвется вперед. Кричит: – Мегуми, нет! Слышит, как одновременно с ним подает голос молчавший до этого, пытающийся также вырваться Сукуна; как он вновь сбивается в отчаянное глухое рычание, полное ярости и неприкрытого, абсолютного ужаса, который Сатору слишком хорошо понимает: – Только попробуй, пацан, чтоб тебя! Они снова выплевывают слова практически одновременно. Но в это время Мегуми на них даже не смотрит, почти никак на их крики не реагирует – только желваки под его кожей дергаются, когда челюсти стискиваются крепче. Смотрит он при этом лишь на Сугуру. А выражение его лица ни капли не меняется. На нем не проступает того ужаса, который должен дать о себе знать теперь, когда смерть грозит непосредственно Мегуми. Но нет – ужас всего мира в его глазах был лишь тогда, когда смерть грозила Сатору или Сукуне. Сейчас же? Сейчас этот ужас там, на дне внимательных радужек полностью затухает, и без того уже притихший в то время, когда Мегуми равнодушно говорил о перспективе пустить себе пулю в лоб. Теперь его глаза и вовсе выражают лишь недоверие и холодный расчет, когда он щурится. Когда вместо того, чтобы ответить твердым и безоговорочным «нет», как должен это сделать!.. Лишь говорит: – Я видел, как вы убили собственного союзника. Я слышал только что ваши слова о том, что вы убили бы их обоих тут же, если бы я пристрелил себя, отказавшись стрелять в одного из них. Так какие у меня гарантии, что вы сдержите свое слово? Когда Сугуру опять смеется – вдруг этот смех звучит самым искренним и настоящим из всего, что он вообще выдавал за сегодняшний вечер. Вместо гнили и фальши, безумия и отвращения отдает чем-то, похожим на смутное уважение. – Знаешь, щеночек, ты мне нравишься. В другом мире мы могли бы стать друзьями, – а когда, отсмеявшись, он произносит это – то и голос его тоже звучит почти искреннее. Почти мягко. Почти как голос того Сугуру, которого Сатору знал когда-то. Он вдруг с ужасом ловит себя на том, что думает, не успевая свой мысленный поток вовремя остановить – а ведь это правда, так все и есть. Да, они действительно могли бы. В другом мире. В другой жизни. С другим Сугуру – настоящим Сугуру. Тем Сугуру, которого знал когда-то. Тем Сугуру, который умел смотреть с мягкостью и добротой; который верил в этот мир и хотел сделать его светлее; который верил в лучшее, заключенное в самих людях; улыбки которого согревали, а не вызывали отвращение; которого Сатору… Которого… …которого Сатору когда-то полюбил. Тот Сугуру и Мегуми могли бы стать друзьями. Мысль горчит и пульсирует болью, ломает и крошит кости. – Он был жалким, трусливым и предал бы меня при первой же возможности. Никакой не союзник, всего лишь пешка – поэтому я убил его, как только он перестал приносить пользу, – голос Сугуру вновь становится холодным и отрешенным, глаза его вновь заковывает в пустоту и мертвенный лед, пока он объясняет это. А Сатору, возвращаясь из секундного помутнения обратно в кошмар реальности, думает – может быть, ему лишь померещилась тень того, прежнего Сугуру. Впрочем, не так уж важно, померещилось или нет. Ведь он угрожает убить ребенка Сатору – и это все, что ему нужно знать. Достаточно уже того, что он подвел и выдал их всех еще в тот момент, когда увидел Сугуру в первый раз – теперь же точно больше не будет колебаться, ни за чтоне повторит этой ошибки снова, не подведет снова их всех. Не подведет снова Мегуми. Так что ему вовсе не нужны причины для таких колебаний. – А этих двоих после твоего драматического самоубийства я убил бы лишь в том случае, если бы действительно хотел причинить тебе боль – тогда они просто были бы мне дальше не нужны. Но, думаю, ты догадываешься, чья боль является моей целью, – сказав это, Сугуру вскидывает бровь, улыбается короткой, ядовито-мягкой улыбкой – и Мегуми плотнее сжимает губы, желваки вновь начинают ходить его кожей отчетливо, напряжение выражается во всем нем, от взгляда, до линии плеч и сжавшихся кулаков. В глазах опять проступает тень ужаса, смешанного с отголоском сдерживаемого всплеска ярости. Для всех очевидно, кого именно Сугуру подразумевает. Здесь договаривать ему и не нужно. А Сатору хочется продолжать кричать, рычать, отвлечь внимание Мегуми на себя, пробиться в его сознание и достучаться хоть как-то, чтобы он отказался в этом ублюдком плане участвовать, чтобы прекратил пытаться о чем-то с Сугуру договориться в то время, когда они сходятся в том, что исходом любых их переговоров будет его смерть. Но это ведь бесполезно, да? Никакой, самый громкий, самый отчаянный крик здесь не поможет. Может, помогло бы отыскать способ подвести себя к летальному исходу самому… но нет, Сугуру ведь сам только что сказал – тогда он просто убьет и всех остальных, за ненадобностью. Ведь его цель, очевидно. Боль Сатору. А мертвому ему боли уже не причинишь. Поэтому его смерть, вероятно, будет значить и смерть Мегуми – а значит, ему придется жить до тех пор, пока не убедиться в безопаности своего ребенка, и любые крики, любые требования и мольбы здесь бесполезны, так что он тратит все силы на то, чтобы их чужой хватки выбраться. Судя по притихшему и ничего больше не говорящему Сукуну, со стороны которого доносятся лишь звуки борьбы и все то же глухое, но теперь вновь бессловесное рычание. Он занят тем же. – Но если бы я заранее знал, как ты поступишь? – Сугуру пожимает плечами, небрежно взмахивая в сторону Сукуны рукой. – Насчет этого не знаю. Может, убил бы, а может, оставил бы жить и страдать, потому что твоя смертью, судя по тому, как он рычит и пытается вырваться – точно заставит его страдать. Хотя мне на его страдания плевать. Так что здесь все, пожалуй, зависит от настроения. Если бы пожалел – то убил. Но Сатору? Губы Сугуру вновь тянет улыбкой, он подается чуть ближе к Мегуми, напряженному, полыхающему решительностью и злостью, ни на шаг не отступающему – и как же Сатору хочется этого ублюдка от своего ребенка оттащить! – О, в его страданиях я весьма и весьма заинтересован! – вновь с оттенком веселья продолжает Сугуру, пока в глазах его на долгие мири, на многие миры лишь смерть и пепел. – Так что он остался бы жить. Насколько вообще был бы способен после такого жить. Но так, как сейчас, гораздо интереснее – я хочу, чтобы он знал, что сейчас случится и не был в состоянии это остановить. Я хочу, чтобы он понимал – бы идешь на это полностью добровольно и осознанно, даже не импульсивно. Жертвуешь собой – ради него. Я хочу видеть, как нарастают его ужас и отчаяние. Я хочу узнать, каков привкус его разрухи. О, это будет так, так весело! С каждым сказанным словом – мрака и злобы, безумия и презрения, уродливого, гнилого наслаждения тем, что сам же и говорит. В Сугуру все больше. Единственный человек, ненависть к которому сейчас в Сатору сильнее, чем к нему – это лишь его ненависть к самому себе. Потому что это из-за него все происходит. Потому что это ему Сугуру на самом деле пытается мстить. Потому что это он должен быть тем, к чьему горлу приставлено призрачное – а вскоре, вероятно, будет представлено и настоящее – лезвие. Потому что это Сатору, лишь он сам – тот, кто подвел однажды Сугуру. А теперь подводит своего ребенка. Тогда какого черта расплачивается за его ошибки Мегуми?! – Я видел его разруху по вам, – тем временем говорит тот тихим, уверенным, до краев переполненным горечью голосом, глядя на Сугуру во вселенными боли и твердости в глазах. – Это – убивающее зрелище. Я бы сделал все, чтобы ему не пришлось через это проходить, – от убежденности и серьезности в его голосе, в его стальных глазах. От готовности и впрямь пойти на все, лишь бы Сатору никогда через такое не проходит, лишь бы никогда так не рушился, лишь бы никогда ему так не болело – самому Сатору болит лишь сильнее. Все-таки, у него самый лучший, самый несносный ребенок в мире. А мир без него… Не хочет и не собирается Сатору думать о мире без него. Потому что тот попросту не будет существовать, рассыплется вместе с ним самим. На мгновение в глазах Сугуру что-то мелькает – что-то почти живое, страшное, корчащееся в агонии, – но момент уходит так быстро, что Сатору уверен. Лишь показалось. – Раз мне не посчастливилось увидеть то же самое – то теперь у меня есть полное право зрелище повторить. Ты видел его разруху по мне – я увижу его разруху по тебе. Все справедливо. Ты так не считаешь, щеночек? – бросает Сугуру с уже знакомыми тошнотворно-приторными интонациями, и судя по виду Мегуми. По остроте и силе его взгляда. Он максимально далек от того, чтобы так считать. Но вопрос явно риторический – ответ понятен по глазам Мегуми и так, поэтому он ничего не говорит, а Сугуру этого и не ждет, лишь фыркает в ответ на его реакции и сам продолжает говорить теперь уже в более холодно-равнодушных интонациях: – Ну а ты – благородный и честный щеночек и я уверен, что ты выполнишь условия нашей сделки, если согласишься на это. А я значит, я тоже так поступлю, – пожимает он плечами безразлично. – Но, конечно, я не могу дать тебе абсолютной гарантии – тебе остается только поверить. По крайней мере, это шанс верно? Либо умрешь только ты – либо, вероятно, умрете вы все. Голос Сугуру звучит апатично и блекло, будто он не пытается жонглировать чужими жизнями, а пересказывает прогноз погоды. Когда он спрашивает вновь, прямиком на Мегуми глядя – то звучит мрачно и едва не торжественно: – Ну так что? Твой ответ, Фушигуро Мегуми? А Сатору, вопреки логике и здравому смыслу, вопреки отчаянию и инстинктам, ужасу и расходящемуся трещинами разлому, которые вопят ему, что на самом деле он знает, каков будет ответ – все равно позволяет себе проблеск надежды. Может быть, после всего, что услышал, после того как Сугуру прямо признал, что его цель на самом деле, единственное, чего он хочет – это причинить Сатору боль. Это увидеть его страдания. Это узнать привкус его разрухи. Может быть, теперь Мегуми все же хоть на мгновение задумается над ответом. Может быть, хотя бы допустит вероятность ответить отказом. Может быть, хотя бы спросит, что будет дальше, если он откажется. Ведь его согласие разрушит Сатору – и это гребаный факт. После не-смерти Сугуру он едва ли существовал до того момента, когда Мегуми встретил. Но смерть собственного ребенка? Это разобьет его так, как ничто больше не смогло бы. После такого даже едва-ли-существования для Сатору уже не останется. Ничего для него не останется. Еще мгновение-другое Мегуми смотрит лишь на Сугуру, пока Сатору даже в чужой хватке биться перестает, отчаянно, не моргая, до рези в сетчатке глядя на своего ребенка и ожидая его приговора для самого себя. Наконец, тот переводит взгляд на Сатору, у которого сердечный ритм обрывается куда-то в ад. А лучше бы он сам туда оборвался. Огарок надежды, у которого никогда и не было шансов себя оправдать – моментально испепеляется, вспыхивая внутри разрушительным пламенем, обращающим все в пепел за собой следом. Потому что он знает. В ту секунду, когда Мегуми смотрит ему в глаза – уже точно знает, какой выбор он сделал; наверняка сделал еще в тот миг, когда Сугуру вообще свою ублюдскую сделку предложил, а спросил о гарантиях лишь здравого смысла ради, и без того отлично понимая, как в любом случае поступит. Даже знание того, как это разрушит Сатору – ничего для него не меняет. Ведь он и так наверняка знал об этом – не мог не знать. Его чудесный, проницательный, внимательный ребенок, даже при том, как склонен недооценивать самого себя – не мог хотя бы немного не понимать, насколько важен он для своего глупого, бесполезного родителя и как без него обессмыслится вообще все. Точно также, как и сам Сатору, пожалуй, тоже знал всегда. Какой выбор Мегуми сделает. Знал, наверное, не только с того мгновения, когда Сугуру озвучил условия сделки – но и задолго до этого. Всегда знал, что Мегуми выберет, если ему придется. Что выберет этот дурацкий, восхитительный, несносно-благородный ребенок, вечно задвигающий себя куда-то в тень, вечно ставящий близких ему людей куда выше самого себя в списке своих приоритетов. Вечно о себе совершенно не думающий. К сожалению, это работает в обе стороны, и не только Сатору готов без колебаний и без сомнений пожертвовать чем угодно, и всем миром, и самим собой – ради своего ребенка. Увы, этот ребенок тоже ради него готов пожертвовать всем. Включая самого себя. – Нет, – хрипит беспомощно Сатору, которого на бессмысленный крик больше не хватает – лишь на рваный, отчаянный шепот, пока под его ногами рассыпается мир. – Мегуми, нет. Пожалуйста, нет. В глазах его прекрасного, невыносимого ребенка появляются сожаление и вина, идущие бок о бок с решительностью и отсутствием каких-либо гребаных колебаний, отсутствием хоть намека на ужас перед тем, что ему предстоит – и это последний гвоздь в гроб Сатору. Мегуми все решил. Он не передумает, никакие слова и уговоры, никакие крики и мольбы не подействуют. Подействовало бы, может быть, только сгрести его в охапку и унести отсюда, игнорируя любые протесты и сопротивление – то, чего ни в каком другом случае Сатору никогда не сделал бы. Ни в каком. Кроме прямой гребаной угрозы жизни его ребенка. Вот только как раз сгрести в охапку и утащить Сатору не может. Не может даже собой прикрыть – любые доступные варианты, кроме бесполезных слов, у него отобраны. – Ты бы сделал тоже самое, – спокойно говорит Мегуми, и ему нечем это оспорить. Нечем, блядь. Булыжник застревает в глотке, не давая Сатору дышать, не давая ему даже попытаться придумать ответ, выцарапать его из вороха панических, пропитанных ужасом мыслей в голове – такой ответ, который заставит Мегуми передумать, который оставит крушение мира Сатору, который. Который… А Мегуми уже переводит взгляд на Сукуну – и неспособный оторвать глаз от своего ребенка Сатору по периферии зрения все равно может отследить тот момент, когда понимание бок о бок с отчаянием загорается и в отливающих алым глазах. Эти двое смотрят друг на друга всего секунду-другую. Но и Сатору, лишь сторонний наблюдатель, может увидеть в этих секундах тонны невысказанного, важного, болезненного, хрупкого, ломкого – того, что могло бы стать чем-то невероятно прекрасным, если бы было чертово время. Если бы прямо сейчас фундамент под их ногами не рушился, обрушивая всех в чертову бездну. А то, как Сукуна смотрит на Мегуми… Не у одного Сатору мир прямо сейчас обращается руинами параллельно с собственным, таким же разлетаются обломками нутром, как бы отчаянно ни пытался это остановить. Но, если в собственных руках рассыпается ось его вселенной – его ребенок. То мир Сукуны рушится так, как он разрушился для Сатору в ту ночь, когда окровавленный Сугуру умирал у него на руках. Да, их миры рушатся по разному – но суть одна. Суть ведь в разрушенном мире. Суть в том, что этот мир. Мегуми. Чертов упрямый ребенок, и у Сатору внутри, среди обреченности, ужаса и разрухи коротко и отчаянно вспыхивает мысль – может, Сукуне удастся, может, у него получится сделать то, на что не способен он сам. Может, он в состоянии подобрать те самые, нужные, правильные слова – или сам стать тем, кто своим существование сможет все изменить. Может, он сумеет Мегуми убедить… – Ты ведь говорил, что нам еще нужно поговорить, Мегуми. Что мы должны поговорить, – хрипит Сукуна тихим и беспомощным, сломанным шепотом, и Сатору может выхватить проблеск короткой грустной улыбки на губах Мегуми, когда тот отвечает тихо: – Зато тебе больше не придется от этого разговора бежать. …мысль вспыхивает – и разбивается вдребезги. Разлетается кровавым калейдоскопом. – Я не буду больше бежать. Я сделаю все, чего ты только захочешь. Пожалуйста, Мегуми. Пожалуйста. Пожалуйста. Любое твое слово. Я подчинюсь. Только останься со мной. Не соглашайся на это. Мы найдем выход. Мы что-то придумаем. Я не смогу без тебя, Мегуми. Я не… – сбивается Сукуна в лихорадочный, рваный шепот, который сочится отчаянием и безысходностью, и Сатору никогда не слышал, чтобы он так звучал, и отчетливо ощущается его понимание того, что все слова бесполезны, что они уже не помогут. Но Сукуна все равно пытается – и это так, так ужасающе легко понять. – Сможешь, – обрывая его, припечатывает Мегуми вдруг твердо, жестко, с проблеском стали в глазах – а затем переводит взгляд на Сатору и добавляет: – Вы оба сможете. Должны. Иначе в том, что я сейчас сделаю, не будет смысла. Обычно ничего подобного он себе не позволяет, это слишком похоже на манипуляцию, попытки давить на возможное будущее чувство вины, которое, на самом деле, уже многотонным прессом пытается Сатору к земле прижать, под землю загнать – с самого звонка его ребенка этим вечером, когда крушение началось. Все это тянущееся кошмаром вечности время. Всего лишь вечер и ночь – а кажется, прошли долгие, долгие годы агонии. Пока что – пока что – он лишь ради своего ребенка и держится, лишь на запале потребности его спасти. Но именно это, тот факт, что сейчас Мегуми все же к подобным, несвойственным ему методам прибегает, громче всего вопит для Сатору о важном – о том, что, каким бы решительным и уверенным, твердым и непоколебимым ни пытался казаться, на самом деле и он тоже в отчаянии. На самом деле отлично понимает. Что его поступок сделает с ними обоими. Как с Сатору, так и с Сукуной. Как их обоих разрушит – поэтому использует последние доступные слова, единственный, вероятно, с его точки зрения имеющийся шанс, чтобы заставить их жить после… …после. Жить на пепелище их персонального пост-апокалипсиса, личного ада. Напоследок Мегуми лишь бросает взгляд на Пса, добавляя тише, но уверенным, сильным голосом: – Позаботься о них, – со стороны клетки слышится жалобный скулеж, но Сатору не оборачивается – он весь сосредоточен лишь на своем ребенке. А тот, сказав это, никаких ответов больше не дожидаясь и ставя тем самым ужасающую точку. Отворачивается от них и делает шаг по направлению к Сугуру. С упрямо вздернутым подбородком, с идеально прямым горизонтом широких плеч, с гордостью в вытянутой железной балкой спине, с решительностью и сталью в страшно-взрослых глазах проходящего через войну, с мощным потоком силы, которым от него фонит. В каких-то других обстоятельствах Сатору мог бы так сильно своим ребенком гордиться. Но точно не тогда, когда тот смело шагает навстречу своей смерти. Когда этой смерти кивает и говорит твердо: – Я согласен. …подписывая им всех приговор. Эти два слова словно разрывают в ошметки застывший янтарем момент ужаса – момент, как вдруг приходит тошнотворное осознание, их прощания, – будто до этого еще оставался какой-то шанс, хотя бы какое-то крошево надежды. А теперь остается лишь бездна. Так что именно с этими двумя уверенным, тихими, решительными словами, которые прогремели самыми мощными взрывами – Сатору с Сукуной, замершие в то время, пока говорили с Мегуми, рвутся вперед синхронно. Опять принимаются рычать, кричать, умолять. Даже зная, как это бесполезно. – Думаешь, ты такой охрененно благородный, пацан? Думаешь, делаешь кому-то одолжение? Лучше умереть здесь и сейчас, чем медленно подыхать без тебя, эгоистичный ты ублюдок! – Мегуми, блядь! Остановись! Я знаю, как жить без Сугуру – но я не знаю, как жить без тебя, ребенок! Отчаянно вглядывающемуся в него Сатору удается уловить, как на мгновение вздрагивает выражение лица Мегуми, надкалывая холод и невозмутимость его маски – но слишком быстро разлом вновь склеивается и больше он никак среагировать себе не позволяет, лишь делает еще шаг ближе к Сугуру. А тот ухмыляется с мрачным удовлетворением и мурлычет: – Правильный выбор, щеночек. Дальше он не медлит. Время для разговоров явно вышло и Сугуру высказал все, что хотел – теперь же собирается доломать то, по чему уже безумно, с мрачным весельем прошелся кувалдой. Собирается поджечь фитиль, ведущий к динамиту, который он заложил. Когда в его руке мелькает стальной отблеск – отчаяние и злость становятся такой мощи, что Сатору ощущает, как они начинают литься через край, как принимаются затапливать собой мир. Вдруг придавая ему таких сил, каких в нем не было никогда, каких в обычном смертном быть и не может. Какие вселить в него способен лишь вид собственного ребенка. Добровольно и осознанно подставляющего горло под лезвие гильотины. В очередной раз, с особенной мощью дернувшись – он все-таки вырывается из чужих рук, на миг ощущая себя мрачно-всесильным, озлобленным богом, шестиглазым, видящим больше прочих и от того знающим, в отличие от остальных слепцов. Что без его ребенка весь мир ничего не стоит. Не стоит – а значит, собираясь сейчас обрушить на этот мир свой гнев. Натягивая наручники до предела, так, что те, кажется, впиваются в самые кости – Сатору понимает, что, увы, даже у его новоявленной всесильности, кажется, есть свои пределы: те слишком крепкие, слишком плотно сидят на изодранных в мясо запястьях, а времени на то, чтобы все же попытаться из них выбраться, уже нет. Ну и похеру. Сатору справится и без рук. Ярость и ужас, злость и обреченность, отчаянная, абсолютная, всепоглощающая потребность спасти, защитить своего ребенка – швыряют его вперед. Посылают импульсы силы и мощи по его жилам. Из глотки рвется рычание. Губы растягиваются в оскале. Что там Сугуру говорил про бешеных псов? Бешеным псом Сатору сейчас себя и чувствует. Бешеным гребаным цербером посреди ада, который устроил им Сугуру. Бешеным озлобленным дьяволом, которого Сугуру создал своими руками. Обезумевшим от горя и ужаса родителем, у которого одна цель. Своего ребенка спасти. Но Сугуру почему-то даже не дергается, не отшатывается, не пытается сбежать, когда разъяренный Сатору несется к нему. Не выглядит ни удивленным, ни разозленным, ни испуганным, хотя страха на этом лице в принципе не приходилось видеть никогда – не случается этого и сейчас. Напротив – он вдруг кажется странно, мрачно удовлетворенным. Будто все до сих пор идет по его гребаному плану. Ублюдок. Стоит Сатору оказаться рядом – и его зубы тут же, без колебаний вгрызаются в горло не сопротивляющегося Сугуру. Прокусывают артерии, рвут сухожилья. Когда дергает головой назад – во рту остается железный привкус крови и кусок плоти, который он выплевывает. А затем в его поле зрения попадают глаза Сугуру. На долю секунды мир замирает. На долю секунды что-то внутри замирает. Потому что Сатору знает эти глаза. Эти знакомо ясные, чистые, добрые глаза, в которые он с любовью и нежностью смотрел когда-то – которые с любовью и нежностью смотрели на него в ответ. Многие годы и многие вечности назад. Это он. Настоящий Сугуру. Его Сугуру. Тот, по кому годами скорбел и тосковал, кого оплакивал, секунды до встречи с кем считал, едва существуя и ожидая лишь того мига, когда сможет отправиться туда, к нему, под землю – и так до тех пор, пока один несносно-прекрасный, самый лучший ребенок не попытался украсть у него моти и все не изменил, заново научив по-настоящему жить. Подарив семью и смысл. Внутренности переворачивается. Тектонические плиты сдвигаются. Что-то во вселенной фундаментально перекраивается под этот миг. Бледные губы Сугуру растягиваются в знакомой ласковой, доброй, искренней улыбке. Бледные губы Сугуру шепчут: – Спасибо. А потом веки Сугуру закрываются – и он заваливается назад. Это больно. Гораздо больнее, чем можно было бы себе представить, учитывая все, случившееся сегодня. Есть крохотная часть Сатору, которая скучала, так отчаянно, как страшно скучала; которая всегда, всегда будет его любить, даже после всего, даже ненавидя сильнее, чем это возможно; которая хочет прямо сейчас ломануться вперед, которая хочет подхватить его, хочет прижать к себе; которая… А есть другая часть, легко это перекрывающая. Огромная. Затапливающая все внутри. Та часть, которая дала ему нечеловеческие силы для того, чтобы вырваться из чужой хватки и зубами выгрызть Сугуру – когда-то всему своему миру – кусок глотки. Сатору не ловит Сугуру. Сатору поворачивается к Мегуми – к своему ребенку, к оси своей вселенной, к своей слабости и своей силе, к тому, кто для него теперь на первом месте и впредь навсегда там останется, к своему уюту, к своей семье, к родительскому теплу за своими ребрами, к самом важному, что в его жизни есть и когда-либо будет, к годами выстраиваемому доверию, к сложному и бесценному пути, который они друг к другу прошли, к их общим улыбкам и их общему смеху, к кружке какао и кружке кофе по утрам на столешнице, ко всему невероятному и прекрасному, что им удалось построить, к слишком, не по годам взрослым глазам, которые стали опорой тогда, когда был так близок к тому, чтобы развалиться на куски. К своему всему. Какую-то долю секунды, наконец своего ребенка увидев, наконец встретившись с ним взглядами, наконец оказавшись на расстоянии вытянутой руки – Сатору испытывает облегчение, ощущает, как оно приятно и колюче кусает вены. Какую-то долю секунды он верит, будто и впрямь успел. Какую-то чертову долю секунды… Но потом Сатору выхватывает по периферии отчаянный, больной, разломанный взгляд, с которым тоже вырывавшийся из чужой хватки, уже мчащийся к ним Сукуна смотрит куда-то в область живота Мегуми. Прослеживает его направление. Планеты срываются с орбит и рассыпаются, галактики обращаются пылью, вселенные рушатся, и рушатся, и рушатся, когда он видит рукоять ножа, торчащую из живота его ребенка, когда видит алое, растекающееся по футболке. Следом тот тоже опускает взгляд – и на лице мелькает удивление, будто до этого и не осознавал, что ему вспороли живот. Но почти сразу удивление сменяется виной в этих страшно-взрослых, таких родных и важных глазах, когда он вновь на Сатору смотрит. – Мне жаль, – хрипло шепчет его ребенок. Где-то очень-очень далеко, будто в другом мире, слышится гудение сирен – их с легкостью перекрывает чей-то вой. Запоздало Сатору осознает, что он рвется из его собственной глотки. Мегуми падает… …Сатору падает за ним следом.