сома

palaye royale – tonight is the night i die

чонгук закрывает зонт и толкает подъездную дверь. за его спиной остается дождь. трущобы – это блевотно-зеленая краска на стенах, запах кошачьей мочи, старые деревянные перила. поручни под его ладонью покрыты липковатым лаком с проглядывающей старой позолотой. исколотая бугристая краска оттенка засохшей крови. пыльные бетонные ступени; раздавленные человеческими подошвами окурки; паутина в углах; ворованные из плафонов лампочки. пролет – десять шагов, межэтажная площадка – еще три, повторить четырежды. он отбивает кулак о черное железо двери. с металлического острия мужского зонта звонко капает: хосок позаботился, исправно ограждает неизвестно от чего. только ему одному видны грядущие пертурбации и опасности в таком ключе, словно они уже произошли. намджун скрывается за семью замками в крепости, которой владеет единолично. чонгук не уходит, пока ему не открывают: знает, что впускать не хотят, но требует все равно. намджун недолюбливает чона за то, что тот спит с хосоком: факт стар, как мир. соль конфликта не в гуке, ребро вопроса утыкается в его партнера. кимово лицо не выражает презрения, оно искажается в раздражении и подавляемой мускулами муке. намджун, как собирающийся осесть на пол и закрыть глаза, приваливается голой судорожной рукой о стену. преграждает путь и молчит; чонгук сдвигает его в сторону уверенным толчком ладони в плечо. он проникает в чужую обитель; оставляет у стены кроссовки; утыкает в угол зонт. к концу его нахождения здесь на пороге скопится пыльная лужа. от кима достается вздох. маленькая прихожая и проходная гостиная. спина намджуна в шаге впереди как мишень. ему не стоит так подставляться и плошать: кто-то может воспользоваться его слабостью. с книжной полки справа смотрит бронзовая немезида с весами в руке: левая чаша перевешивает, нос и запястье блестят золотом, в ногах скоплена пыль. за ее спиной в ту же сторону таращатся корешки десятков книг по юриспруденции. намджун по профессии – химик, по призванию – бешеная собака: кто-то забыл вколоть ему полагающиеся прививки. слева к стене прибился диван; намджун здесь дремлет – на сидении идеально белая простыня. с самого входа воняет цветами: чем дальше он проходит, тем сильнее запах усиливается. чоновы ступни оставляют на паркете влажные следы. узкая кухня с окном напротив дверного проема. в углу разрослось и расцвело дерево в кадке: единственная зелень во всей квартире. листва режет яркостью зрение так, словно это ядовитый оттенок парижского зеленого. банка с этой краской стоит под окном: от крышки вниз бесконечно стекает застывшая капля. тэхен говорил, от этого цвета у него болит голова; сокджин заметил, намджуново представление о весне – губительная отрава. чонгук садится на один из двух стульев, намджун включает чайник и достает две чашки. напряжены плечи и руки не справляются, ким согбен перед чоновым взором. чонгук в некоторой степени опоздал, в оставшейся части объявился вовремя: к самой кульминации, о которой оповещен не был. намджун удивляет хотя бы малостью. – зачем ты пришел? – одновременно с тем, как щелкает кнопка электрического чайника. на столе одно красное яблоко. намджун такие не ест. – хотел кое-что узнать у тебя. чонгук прикидывает, сколько времени у него остается, но сдается: в его владении слишком много неизвестных величин. – валяй, – он морщится. его дыхание болезненно сперто. чонгук выгибает бровь. – боюсь, ты не захочешь мне рассказывать. он однобоко скалится: – а ты рискни, – наливая кипяток. – сначала мы выпьем чай, как друзья. коими они никогда не были. между ними искрит грозой. намджун показательно прихлебывает из фарфоровой чашки. дождь продолжает лить: ливень тарабанит по жести карниза. в кимовых глазах плещется смиряемое недовольство. он – мокрый порох, когда насильно держит себя в узде. чонгуку нравится, когда он молчит, потому что тогда тэхен спокоен. когда намджунов язык затворен за зубами, тэхен исчезает, тает на глазах. и хосоку становится не к чему прикасаться. чонгук не ревнует: ему просто не нравится бред, который он не понимает. чонгук властен, когда намджун склоняет голову и дает право говорить. для кима нет смысла в молчаливой прелюдии: она – инициатива пришлого. чонгук раздумывает. приглядывается. осматривается. выбирает. чонгук пришел неподготовленным и меняет тактику в обнаруженной обстановке. он начинает: – есть два варианта, намджун: либо ты сейчас рассказываешь мне правду, либо мне придется ее из тебя добывать. так как ты первый в моем списке – у тебя есть привилегия выбора. – ты угрожаешь мне? – его брови поднимаются, он собирается встать. чонгук осаждает его взглядом: слишком уверенным, чтобы пойти против. – что тебя интересует? он пожимает плечами, будто дело пустяковое, когда произносит: – хосок сказал, ты можешь знать. я пришел проверить. хосок разглядывает ответы в небе, чонгук ему завидует. ему хочется съесть волшебную таблетку, после которой всю жизнь наперед будет видеть истину. чонгук считает, правда кроется где-то внутри людей, нужно толькочтобы ее рассказали. если он не получит ее добровольно – значит заберет силой. единственное, что ему мешает: неосведомленность, в ком именно хранится нужное ему знание. поэтому по чоновой наводке чонгук первым идет к намджуну. – какую? – гостевой чай остается нетронутым, когда он поднимается на ноги; кимов отодвигается в сторону. время пришло быстро: чонгук поразительно скоро схватывает траекторию и ситуацию. подбираясь ближе, в его висках звучит барабанный марш. грядет время больших перемен. переломное время наступает прямо сейчас. чонгуку надо смотреть в глаза и в лицо – там может быть ответ. он все еще сомневается в том, что собирается сделать, если все пойдет не так. чонгук упирается одной рукой в стену около головы, второй – в стол. наклоняется. прицеливается. – всю. намджун смеется: – с чего ты решил, что я тот, кто может тебе ее рассказать? даже если бы знал. – не знаю. предположил. ткнул пальцем в небо. – ты ошибся, – такой знакомый страх теперь в самом виновнике чужой параноидальной мнительности: намджун вжимается лопатками и затылком в стену. ему приходится задрать подбородок, и это – пьянящая слабость в чоновом распоряжении. – ты мне врешь, – он улыбается, обретая твердость и непоколебимость. – чонгук, у тебя какие-то проблемы. но это твои проблемы, и они не должны касаться меня. если ты реально хочешь что-то узнать, то делай это правильно. задавай конкретные вопросы – получишь конкретные ответы, если я их, конечно, знаю. посмотри, я стараюсь идти твоей блажи навстречу: не выставляю за дверь и позволяю изъясниться внятно. я даже предлагаю тебе снисхождение: я готов постараться удовлетворить твой запрос. но если тебя волнует абстракция, то ты пришел не по адресу. хочешь почесать язык на философские темы – иди к тэхену. он отлично разбирается в непрактической бредятине. я оперирую земным и насущным. чонгук вздыхает: вряд ли все теперь выйдет по-хорошему. – слушай, мне, по большому счету, плевать на людей. – тебе не плевать на хосока, – встревает омерзительно. – не перебивай меня, будь добр, и не упоминай его имя, потому что из твоего рта оно сочится ядом. так вот, – он кладет ладонь на влажную и ледяную щеку: ким дергается в сторону, – мне плевать на тебя в частности, когда дело касается моего вопроса. понимаешь? мне не важны люди, мне интересно то, что они содержат в себе. я знаю, что правда где-то внутри вас. я убежден в этом сильнее, чем юнги – в существовании господа бога. и если вы не захотите отдавать мне это по своей воле, то я буду угрожать. пока, сам посмотри, я тебе ничего плохого не сделал. но если мне сопротивляться, то я могу и навредить. меня не волнует твое физическое благополучие. я упрям, намджун, и я крайне заинтересован в том, чтобы достигнуть цели. я знаю, что в ком-то из вас есть то, что мне нужно, и я буду спрашивать вас снова и снова, пока не найду это. – еще раз повторюсь: почему ты решил, что это я? – а кто из всех нас больше всего судит? ты выбрал роль гласа справедливости, соответственно, ты обязан разбираться в том, что истинно, что ложно. юнги признал тебя, атеиста, наместником божьим, подарил право решать, признал твою власть, – намджун на миново упоминание перекореживается, – это его статуэтка как лицензия стоит у тебя в гостиной. тэхен тебя слушает. даже вселюбящий сокджин тебя побаивается, но принимает. хосок сказал, ты ненавидишь правду, и мне даже интересно почему, если ты вершишь суд. нельзя ненавидеть то, с чем не знаком лично. он склоняет голову к плечу, присматриваясь. намджун свирепеет. вскипает. высыхает и становится огнеопасным. – хосок говорил о себе, чонгук. он цокает языком: – я, кажется, просил. – да брось, – ким смелеет и встает со стула, несмотря на руки-преграды. грудиной заставляет отступить на полшага и следом отталкивает ладонями. чонгук упирается в кухонный гарнитур поясницей. намджун переворачивает ситуацию и нависает в своей силе. – я ненавижу хосока, и все мы знаем почему. ты невероятно туп, если не видишь этого: хосок может меня убить, – чонгук загибает пальцы каждый раз, когда слышит имя. после десяти ему придется объяснять доходчивее. – я могу убить его тоже, затмить, загнать в тень, перекричать. но скажи мне, как можно испытывать симпатию к тому, кто является тебе угрозой? это заложено глубже, чем в крови, это является нашей сутью. судьбой, если угодно. уважение – да, он силен, я признаю это. но не симпатию. мы держимся поодаль только ради того, чтобы не уничтожить друг друга и всех вокруг. а ты приходишь ко мне, беспардонно заявляешься прямиком из его постели, овеществленный след, хосоково пятно в стенах моей квартиры, и начинаешь что-то требовать. ты считаешь, что я могу спокойно это сглотнуть? намджун сжимает пальцы на плече вместо того, чтобы придушить на месте. вбивает голосом в уши: – правда у тебя под боком, а ты в упор ее не замечаешь. хосок и намджун – великое противостояние настоящих дней. они избрали тактику несоприкосновения, но стоит их поместить в одно помещение – и бед будет не счесть. хосок намджуна способен сжечь в пепел, изничтожить в пар; намджун хосока готов утопить собственными руками: с водой в легких тот не сможет опротестовать. если они одновременно затронут тэхена хотя бы мизинцем или взглядом, он начнет лепетать и заползать в свой угол. – перестань говорить загадками. перестань говорить «это видят все», потому что я не вижу. я наблюдаю происходящее, но этого недостаточно, – его пальцы осторожно приближаются к ручке ящика. замирают, цепко сжавшись, – я пришел к тебе с миром, с вопросом, я даю тебе возможность рассказать мне все спокойно, а ты плюешь на это. я требую от тебя единственной вещи – правды, а ты не перестаешь увиливать и завираться. намджун поползновение руки видит, но не останавливает. исключительно держит на мушке. – я сказал тебе. я не знаю, о чем ты толкуешь. еще одна такая реплика – и ты полетишь взашей. намджун давит на курок неправильным взглядом, и чонгук срывается первым. блестящие склеры дают понять: тут нечего ловить с белым флагом и деловым предложением. намджун – не адвокат и даже не судья, намджун – ипостась народного суда. неподкупной и тупоголовый не к месту. чонгук не успевает раскрыть ящик и схватить кухонный нож, когда намджун фиксирует ему одну руку и кулаком врезается в нос. в бешенстве чонгук вырывается, свободной правой бьет с размаху и следом толкает с той силой, чтобы опрокинуть и впечатать череп во что-либо прочное и вещественное: столкновение твердолобой головы с железобетонной реалией. ким валится на пол скорее в неожиданности. те мгновения, что он собирается и приподнимает себя на руках от пола, чонгук отыскивает остро заточенный мясницкий. это спойлер к его победе: ни один рукопашный удар не противостоит металлу. чонова хватка бездрожная и крепкая. он предупреждал; ему заявили, что на мировую не пойдут. намджун отползает до тех пор, пока его не останавливает стена. чонгук придавливает своим телом: садится на бедра, обездвиживая ноги. намджуновы руки тянутся к горлу, но боль траекторию сбивает и душит попытку. боль, которая вонзается ему в бок. чонгук бьет наугад в надежде не зацепить насмерть слишком рано. ладонь рефлекторно давит на рану, когда чонгук вытягивает оружие из плоти. – и что теперь? ты пытаешься меня убить? – обличительный яд: чонгук при желании сможет посмертно собрать в пробирку с клыков отраву. над ним насмехаются с дыркой в боку. – зависит от тебя. я не мастер в этом деле, могу и перегнуть палку случайно. скажем, твоя жизнь на волоске в руке невежды. сойдет? – ты глупец, не понимаю, почему хосок выбрал тебя, – намджун хорохорится. когда чонгук заносит нож, он ухватывается ладонью за лезвие. это смешно, боже, чонгук хохочет в голос. он позволяет киму поверить, что несколько секунд выиграны. к его локтю течет вязкая и темная кровь. намджун последний предложенный шанс не использует, плюясь: – ты глух и непробиваем. ты завистлив и считаешь, что тебе все должны отдавать задаром. хосок говорил тебе, что я не за правду стою? я стою за то, что мне выгодно. от стонущего и чавкающего удара кровь брызжет в лицо. чонгук облизывает рот и сглатывает ржавую слюну. вот оно. он действительно был туп, но в этом вина исключительно намджуна. – что ж ты, мразь, не сказал мне, что только распотрошив тебя, я могу узнать все то, что тебе известно? – хосок предупреждал, – хрипит намджун. – восемь, ублюдок. еще два – и я зашью тебе рот. – хосок говорил, что ты придешь. он говорил, что ты убьешь меня, чонгук. я-то думал, – он так смешно морщится, стараясь справляться с болью, – что это он подослал тебя расправиться. а он, оказывается, пытался помочь мне. правду говорил, – он усмехается, – что знание ничего не меняет. чахоточный кашель уже мертвого – это карикатура смеха. – ты хочешь сказать что-нибудь получше напоследок? – он крутит рукоять. капля стекает по острию и срывается с конца. чонгук берет испачканный палец в рот на пробу. солоно, сконцентрировано, сокровенно. вот оно. люди бывают честными перед самой смертью, но им не хватает этих жалких последних секунд, чтобы признаться во всем. ему придется поработать: если доберется до их нутра – он точно сможет воочию увидеть все. виртуозные манипуляторы залезают хитростью в черепную коробку, вдумчивое созерцание хосока вознаграждается ключами от всех замков, экстаз юнги сопутствует снисхождению на него единственной эманации, тэхен напрягает слух и распознает в помехах телевизора шифры вселенской значимости. чонгуку даны просто более приземленные уровни познания. – да, – намджун скалится предположительно в последний раз. – юнги осудит тебя. – отлично, – хвалит чонгук, – потому что я с радостью встречу его. последнее, что ему удается вывезти языком, – это вопрос о том, как чонгук покажется на глаза хосоку после. намджун блюет, когда им становится видна изнутри его брюшная полость. в луже золотистой желчи лицо преображается в праведника, проповедника, сведущего. намджун вероломными суждениями, изрыгаемыми ртом в мир, отыскивает вселенную для самого себя. и чонгук быстрее проворачивает в боку нож, чем спрашивает встречное: – где у тебя нитки, намджун? открытый рот не шевелится; глаза едва двигаются. чонгуку приходится отыскивать самостоятельно. путь его поисков – капли с острия на темном паркете. когда чон сжимает в ладони иглу, вдевает нитку в ушко, человек перед ним теряет сознание. чонгуку больше не нужны слова – ему достаточно предоставленного тела. кривые уродские стежки твердой рукой запечатывают ящик пандоры: язык затворен за зубами и сшитыми намертво губами. чонгук вздыхает, берется за скользкую и липкую рукоятку сызнова: осталось совсем немного. намджун не дышит, когда чонгук находит в его желудке не до конца растворившиеся таблетки. хлорка, бутыль с которой стоит около кадки с деревом. полулежащий труп, опершийся лопатками о белую стену. с парой лепестков миндаля на макушке, сорвавшихся с веток в момент борьбы. труп, внутри которого обнаружился лишь токсичный отбеливатель. промах и ошибка. чонгук принимает душ, раскрывает в квартире окна, моет нож. туго завязывает шнурки, не забывает зонт и выходит в тяжеловесную пасмурность.