сома

naughty boy – la la la

хосок проливает кипяток мимо кружки, когда чонгук находит его на кухне. небо оплакивает намджуна. шторм его громким гласом обвиняет своего убийцу. хосок стряхивает пепел мимо пепельницы, но чонгук ему ничего об этом не говорит. в блеске молнии – искры свирепости на влажных склерах. грохот грома – удар судейского молотка. хосок чешет глаза и вздрагивает от ощущения руки на плече. им стоит купить шторы и никогда их не открывать. чонгук оповещает: – твоя сигарета дотлела, солнце. и чтобы та не потушилась ни о подоконник, ни о кожу, чонгуковы пальцы перехватывают измятый ртом бычок и тушат о фарфоровое дно. он тянет напряженное тело в их постель, чтобы посредством физического и эмоционального контакта расслабить чужой нервный спазм. чонгук желает окутать тактильной колыбельной дитя горячей звезды. он снимает щепетильно футболку через голову, открывая для себя поцелованную вечным летом кожу. глаза на чонгука смотрят куда-то в район подбородка и за спину: печально расфокусировано. хосок говорит, когда это обостряется, все не просто размазывается: реальность темнеет. он смотрит сквозь замочную скважину или в дверной глазок. хосок смотрит на облака со дна колодца. чонгук – не его небо, и это счастливый знак. чонгук не хотел бы стать для хосока тем же, чем являлся намджун для тэхена. он отвечает, детям не стоит портить зрение за многочасовым просмотром мультфильмов по телевизору, хосоку же не стоит так упорно глазеть на небосвод. в этой холодно безучастной, необъятной и недосягаемой твердыне нет соучастия и тепла для них. хосок говорит, когда он переживает за тэхена, перед его глазами мушки, похожие на помехи. чонгук говорит, беспокоиться сейчас за тэхена не время, но чонов рот сжимается в отрицающую линию: в тонкий и непоколебимый минус. хосок считает своевременным волнение заранее и загодя: нервничать, когда что-то уже произошло, – поздно и бессмысленно. когда он размышляет о тэхене, игрушечные молоточки бьют по его височным костям. хосок говорит, когда он вспоминает о намджуне, перед его глазами закатное марево: не кровавое в цвете, но в сути. чонгук сквозь сжатые челюсти просит не упоминать мертвецов в их постели в тот момент, когда он пытается проявить и показать делом и телом любовь. хосок неуловимо иной. не дается в руки, сколько чонгук не пытается его поймать в этот момент. он подставляет шею, но смазывает поцелуй в губы. чонгук всегда берет его таким образом, чтобы видеть лицо. не от ощущений хосок закрывает глаза, и чон требует раздраженно: – смотри на меня. момент движения поднимающихся ресниц – чувственное слоумо. удивительное послушание и покорность, скрывающая в своей глубине плохую тайну. хосок цепляется пальцами за пряди на затылке и спрашивает, нахмуриваясь: – ты все же промок? чонгук дарит поцелуй в скулу, успокаивая: – твой зонт меня спас. это всего лишь душ. перемежаясь медленными фрикциями, он спрашивает: – ты мой? минус с хосокового рта не сходит и не меняется даже на ноль. чонгуку зудит под кожей. он ухватывает в кольцо пальцев лодыжку, и серебро браслета там врезается в ладонь раскаленным холодом. чонгук шипит. эта вещь – единственная деталь во всем его чон хосоке, которая вызывает отвращение. отвлеченный ею, он не может сфокусироваться на важном. хосок ускользает из-под его пальцев: зыбкий и хрупкий. хосок всегда будет немного не здесь, пока эти тонкие кандалы обвивают его ногу. чонгук целует в колено и следом интересуется: – настанет день, когда ты снимешь это? – тянет за нить, уточняя. – нас тут будто бы не двое. и хосок снова отводит взгляд. чонгук сбивается с ритма окончательно. додавливает: – можешь сказать мне это? и хосок сжимается. пробивает пять часов, потому что в часовне по соседству начинают разливаться колокола. пробираясь ощупью, чонгук выказывает нужду в озвучивании. – сказать что? чонгук тормозит до той степени, пока это не становится побочным недостаточным движением. – самые правдивые слова. будь честен со мной. их хрипящие голоса под звонкую песню обретают мелодичность. хосок спрашивает, какие. хосок начинает плакать, когда чонгук пытливо недодает и ограничивает, перекрывает доступ в несправедливом обвинительном порядке. хосок просит остановиться, когда чонгук давит на плечи ладонями всем весом, словно стремится проломить кости и впаять плоть в ткань. когда чонгук говорит, что ему нужно всего лишь самое важное признание, полное исповедальной истины, хосок начинает брыкаться. он отпинывает пяткой, отползает. твердость в нем крепче мостовых, когда он произносит: – никогда не смей так делать снова.