сома

– здравствуй, – улыбается чонгук. ему выверенно и своевременно кивают. адонис опускается на диван: ровно на то же место, где был прежде до прихода чонгука. гладкое восковое лицо – непоколебимая маска – степенно отворачивается в сторону кресла, когда ровный голос предлагает присоединиться. чонгук садится, мягкая обивка беззубо жует ему бедра. его рюкзак, как преданный слуга, приземляется у короткой ножки, текстильным боком – сухим матерчатым языком – ластится и лижется о левую голень. вторая квартира, в которую он заходит в новом чувстве, подобна реплике первой. сокджинова квартира – выжигающая глаз белизна. беспылие, обонятельный вакуум, музейность расположившихся предметов. перед ними прямоугольный кофейный стол, стеклянная столешница глядит украдко и хрупко с высоты коленной чашечки: ранимая блестящая гладь, тонкая и мнительная. затворенные вымытые окна, белые занавески не пропускают в помещение небо. сокджинова квартира полна простых геометрических фигур. на стене над затылком черная тонкая стрелка-игла проходит с мерным подергиванием круг, когда кимова рука поднимает ко рту округлый бокал. чонгук кладет предплечья на подлокотники, ладонями вниз. сокджин драматизирует: выпаривает слезы, выжигает спиртом воду. он стремится оставить в картине сухую горечь, подобающую случаю. его прекрасное лицо набивает оскомину; сводит челюсти; играют желваки. чонгук усилием удерживает ладони раскрытыми. приклеивается твердым и скованным пластом к искусственной коже альбиноса. сокджин подбирает под себя босые ступни. в белых свободных штанах и белой хлопковой рубашке он сухо оплакивает. тело растворяется на фоне интерьера; чернеют и поблескивают волосы и глаза. в его винном бокале среди прозрачного рубина плавают апельсины. сокджинов траур полон удивительной традиционности и аутентичности, взгляд его фонит застарелой утомленностью. перед чонгуком предстает выжженое поле вереска и полыни. – хорошо ли ты подумал, когда решил прийти именно ко мне? – теплое дыхание его вопроса остается на кромке тонкого хрусталя. чонгук кивает; улыбка продолжает сидеть на нем – сокджину невозможно не выказывать миролюбивых жестов. – из всех возможных ты – самый терпимый. к тэхену сейчас не подобраться, к юнги обращаться еще рано. свойственное ему пожатие плеч принимается с секундной морщиной задумчивости промеж бровей. чонгук заглядывается на круглый циферблат с разворачивающимся и нарастающим чувством замедления. не исключена теория, в которой чонгук окажется в ловушке безвременности, если задержится здесь непозволительно долго. сокджиново тело бездвижно, если не считать плавного хода руки, кадыка и губ. если сощуриться и отвлечься – можно не заметить смутную мимику лица. одухотворенное мраморное изваяние, сокджиннесдвигаем в своем настроении. сокрытая в нем сила, замаскированная внешней монументальностью, говорит чонгуку моргать как можно реже: скульптуры способны к быстрому перемещению, если на них не смотреть. скульптуры достаточно агрессивны, чтобы убить человека в мгновение его слабости. он просит чонгука принести бокал с кухни, и чонгук слушается, словно тревожить античную статую перед ним кощунственно. сокджин плещет на две трети и подталкивает пальцем за донышко в чонову сторону. апельсиновой долькой он не делится: видимо, не положено. когда чонгук покладисто пригубляет, сокджин замечает: – это было уродливо. в интонациях его материнство звучит с такой частотой, что, вероятно, заместо адониса его следует наречь афродитой. возможно, сокджин в своей преисполненности прекрасного не имеет пола в целом. – я не был подготовлен. он обвинял меня, и я потерял терпение. и сокджин отвечает: – в тебе терпения никогда и не было. упрямость, говорит он, – да, но ни капли терпения. у намджуна была дотошность, некоторая своеобразная грань упорства, позволявшая доводить до конца. в чонгуке есть только твердый лоб и каприз. с коротким шипением и судорожным движением верхней губы сокджин выдает подлинное свое отношение к положению вещей: чонгук ему отвратителен. чон во имя повсеместного помешательства кимовым существованием держит себя в покорной узде до переломного мгновения. сокджин покручивает между большим и средним пальцами тонкую сверкающую ножку бокала. – они назвали меня нейтральной территорией, – начинает он, – и потому кое-что я тебе расскажу. это ошибка в их своде правил, лазейка, которую не заметил даже намджун. второе правило, которое они ввели. сейчас оно играет мне на руку. я нейтрален. я – это зона разоружения и мира, потому никто не посмеет расквитаться со мной за содеянное. я собираюсь нарушить третье, самое последнее, но заповедь обо мне стоит выше. этого уже достаточно, опуская то, что каждому я необходим чрезмерно. их нужда во мне сильнее, чем злость, принцип или закон. ты должен понимать, что я делаю это не ради тебя: у меня к тебе нет ничего хорошего. все, чего я добиваюсь, – это остановить тебя до того, как ты станешь катастрофой. чонгуку вино не приходится по вкусу, но он продолжает его пить. чонгука не интригует вступление, очевидно, длинной речи, но он послушно слушает. – я расскажу тебе кое-что. то, что каждый из них старается скрыть от тебя, – сокджин мягко вздыхает; плечи вторят жесту, полные воздушных перьев, как подушки, – когда-то мы были другими. тэхен был красивым, буквально захватывающим дух. харизматичный, прямоспинный. звонкий и броский. он входил в помещение и привлекал собою внимание. он улыбался и получал вещи бесплатно. он открывал свой рот, и в этот рот заглядывали с благоговением. он сверкал молодостью и лучился успехом. заводной мальчишка тэхен, бывший в клубах, как рыба в пруду. смелый и рисковый, бесстрашный на грани с сумасбродством. – он считался душой компании. тебе сложно представить, но раньше тэхена никто не жалел: к нему приходили с уверенностью в подставленном дружественном плече. они с намджуном могли бы зваться сорванцами, если бы не выглядели джентльменами. это тэхен завел в намджуне уверенность в своих силах; на живом впечатляющем примере. пиджаки сидели на нем обольстительно. его волосы всегда были идеальны. его глаза по живости могли соперничать только с хосоковыми. но сокджинтоскливит голосом и лицом, когда говорит, что в отличие от хосокатэхен внутри себя был несчастен. неудовлетворен и фрустрирован. он нес за ребрами боль, свое личное сокровенное горе. к тэхену можно было прийти за советом, но тэхен не приходил ни к кому за помощью для себя. грусть и недовольство тэхен вытеснял озорством. они с намджуном могли быть респектабельными, но в действительности оставались сорвиголовами: районной босотой, парой самоуверенных нуворишей. намджун разбирался в лучшей миксовой выпивке и химичил качественный увеселительный допинг. тэхен подбивал на танцы на барной стойке за бесплатные шоты, мелкое воровство ради адреналина. они исписали балончиками половину города, пока намджун продолжал числиться одним из лучших студентов химфака, а тэхен неплохо зарабатывал на контрактах по созданию анимаций для различных организаций. когда-то от намжуна пахло табаком, а не краской и желудочным соком. он был дружелюбен, потому что был уравновешен. – в те времена было весело и сложно, но действительно беззаботно. все познается в сравнении. мы были молоды, если так можно выразиться, не искушены и не осведомлены. юнги недолюбливал намджуна в частности и общество в целом, вечно бухтел и скрывался. исчезал раньше времени, говорил меньше остальных. ему не было комфортно, он был потерян и запутан внутри себя. у него на самом деле были проблемы, о которых никто в кругу не имел представления или желал делать вид, что не имел. юнги ни во что не верил – ни в бога, ни в карму, ни в реинкарнацию, ни в приметы – и потому жизнь его была полна реалистичной говенности. когда ему требовалась удача – он на нее не полагался, готовясь к худшему. когда мужчина зажимал его в углу – юнги не молился и не молил, он начинал зачитывать вслух обрывки из книг и поэм, чтобы отвлечься и привести дыхание в норму. так или иначе, это работало определенным искаженным образом: мужчина терялся в неожиданном повороте событий. в образовавшуюся паузу либо юнги бил коленом в пах, либо кто-то вроде намджуна или тэхена приходил на выручку. он в принципе много пересказывал из прочитанного, шепелявый и тихоголосый, но артикуляционный: юнги еще тогда мог хвастаться мастерством своего языка. против этого выступало его отсутствующее самомнение: он отказывался показывать перед другими что-либо, в чем он хорош. когда тэхен выскакивал в луч света-внимания, бойкий и громкий, юнги поворачивался к нему спиной и самовольно сдвигался в тень. – сколько я его помню, у него всегда болела голова. мы считали это отговоркой, когда он отказывался от встреч. и в один момент мы просто приняли его обособленность. в уединении юнги обрел собственное счастье. или, может, обнаруженное в один внезапный день счастье привело его к отшельничеству. когда-то хосок имел острое и совершенно здоровое зрение, простой взгляд на вещи, легкий и не обремененный. – он был самым шумным: смеющимся, говорливым, воодушевленным. на все то, что произошло и происходит, на все то, что ты наблюдаешь сам сейчас, есть определенные причины, чонгук. у сокджина постепенно подкрашиваются вином щеки. чонгук смотрит на выглядывающую из-под задравшейся штанины щиколотку. разглядывает мягкую пятку. тянет укусить; побуждает съесть. сокджин говорит, раньше все было иначе. буквально – противоположно. в сокджиновых интонациях угадывается оправдание и заискивание, попытка выслужить для этих людей понимание и безопасность. чонгук не считает чье-то прошлое достаточной причиной для происходящего в настоящем. чонгуку не интересны чужие скелеты в шкафах. – теперь юнги бы сказал, что тэхен – это божья ошибка. наш несчастный блаженный. только теперь никто не придает его словам значения или читает их исключительно наоборот, наизнанку. хотя, вполне возможно, именно эти его слова – единственно верные. хосок боится за тэхена, потому что испытывает чувство вины. знаешь ли ты, что в мифологии мезомерики радуга – не красивый символ и даже не утонченное извинение всевышнего? те древние народы, жившие до иисуса, считали радугу устрашающим знаком. они боялись ее до той степени, что могли бежать и прятаться, если видели ее в небе. чонгуковы глаза сщуриваются, взгляд заостряется. он ставит незаконченный бокал на край стола. стекло звякает. чонгук подается вперед: локти упираются в торчащие колени, кисти провисают между ног. он спрашивает с насмехающейся приподнятой бровью: – и ты думал, что эта сентиментальная сказка спасет тебя? то, что выражает его лицо в этот момент, можно описать множеством слов. чонгук называет это чувством уверенности и стойкости, правотой, главенствованием. сокджин воспринимает со своей стороны ухмылку, чонгуку не принадлежащую: его лицу не присущую. на стеклянный столик падают рубиновые блики; сокджин свой бокал продолжает держать в пальцах. он подходит к осознанию простого факта, подбирается к нему со спины и бесшумно: чонгуку выгодно выставлять свои действия как необходимость, как навязанное извне и вынужденное. чонгуку бы подошло сейчас сказать про необходимые жертвы в целях достижения великой цели; эти речи, которые любят говорить политики и люди с верхушки через телевизионные экраны и со своих помостов и должностей. но правда состоит в том, что чонгуку нравится то, что он делает. власть его пьянит вместе с безнаказанностью. в чонгукенамджунова отравленная кровь. в чонгуке его ярость, от которой не найдется укрытия. сокджина отвращали многие намджуновы поступки, но чонгук в эту минуту в этом кресле и в этой комнате вызывает омерзение. чистейшая гадость, от привкуса которой на кимовом языке скапливается вязкая прогорклая слюна. – твоя история выглядит, как паршивая подачка, джин-и, но мне она не нужна. не веди себя так, будто стоишь выше меня. не найдется силы, которая остановит чонгука преждевременно. катастрофе быть, и чонгук замрет лишь после того, как совершит последнее необратимое. пока он не навредит себе сам – никто не сможет изменить хода истории. сокджин сомневается, что развязка будет действительно «изменением». больше похоже на доигрывание прописанного ранее сюжета до самого его конца. сокджин задается вопросом, как хосоку хватает сил смотреть на это лицо, спать с ним, продолжать вести себя так, будто ничего не изменилось. сокджин освобождает руки и манит пальцем чонгука к себе ближе. – знаешь, возможно, все мы были не правы, – он улыбается, и его верхняя губа поднимается, пока не показывает миру розовую десну и здоровые зубы, – возможно, мы ошиблись. сокджин говорит, и глаза его влажно и лихорадочно поблескивают, что знание собственного призвания не освобождает от ошибок. осознание собственного смысла не вкладывает ни в голову, ни в руки умение управляться верно. потому что способность выбирать правильные действия приходит с опытом, а не с фактом. – а ты и есть наш новорожденный опыт, наглядно демонстрирующий нам наши промахи. чонгук ожидаемо хмурится, но сокджин не останавливается: – не пародируй того, кем не являешься. ты выглядишь омерзительно в своих попытках. его рот артикулирует четко, гиперболизированно, театрально. чонгук заглядывается на движение губ. от усердия некоторые звуки обращаются в змеиное шипение. сокджин облизывает губы: чонгук в макросъемке следит за подрагивающим раздвоенным ярким языком-ленточкой. от сокджиновой кожи пахнет кислым вином, сладкими апельсинами и удушающе приторными цветами. сокджин сцеживает сквозь сжатые челюсти обвинительный яд, и чонгук угадывает в этом кимово стремление показать, кого именно чон копирует. – ты не бог, ты не смерть, намджун не давал тебе власти вершить чертов суд. чонгук не поддается давлению и не сдвигается с места. он почти не моргает: мистические статуи-убийцы кажутся ему характером броском кобры. воздух между ними гремуче трещит. – я не пародирую, сокджин, не будь так заблужден. я всего лишь использую доступные мне способы для достижения цели. вам всем даровали тайно что-то особенное. но меня обделили. сокджинов язык щелкает о небо, он закатывает глаза. вздыхает. происходит движение, чонгук определяет его по шуршащему звуку одежды, будучи глазами привороженным к объективно восхитительному лицу. сокджин плюет ему в лицо: чонгук с нейтральным выражением стирает слюну с щеки тыльной стороной ладони. – ладно, что же, – он делает вид человека расстроенного. – не сложилось, не проблема. чонгук не отводит взгляда от мраморного лица, когда его рука раскрывает молнию и проникает в нутро полупустого рюкзака. чонгук достает футляр. чонгук говорит, намджуну он предоставил выбор, сокджину же дарит возможность сделать все максимально красиво. чонгук говорит, это его подарок – нечто, что возможно причислить к искусству, к которому мужчина перед ним неровно дышит. чонгук каламбурит, когда говорит, что аутопсия – это амброзия, которую он украл с олимпа для живого и смертного лика адониса. когда чонгук открывает футляр и достает наружу большой скальпель, сокджин спрашивает его, не найдется ли в рюкзаке шприца и ампулы с анестезией. у скальпеля удлиненная, удобная в хвате ручка и до слепоты завораживающее лезвие. – я не люблю боль, – говорит сокджин, – дети часто выдают боль за красоту, но на самом деле в боли есть только уродство. он ведает о том, что боль может быть искусством: ее мотиватором, ее содержанием, ее смыслом, ее итогом, ее последствием. но искусство лишь в половине случаев остается красивым. сокджин в крепкой и тесной связи не с искусством в целом, посвящает он, сокджин связан с красотой в частности. сугубо с понятием прекрасного и утешительного. чонгук извиняется с искренностью в словах и с изморосью во взгляде: его промашка, которая никак не согревает его холодного отношения к ситуации. в чонгуке с намджуновой кровью умирает всякое сочувствие и человечность. когда он достает на стол пилу для костей, сокджин просит его вытащить из-под ребер сердце, заморозить в холодильнике и сохранить до востребования. – пока не объявится человек, повинный во всем. тогда приготовь мое сердце на своей сковороде и предложи ему как мое признание. зубастая пила скалится им обоим со стеклянной столешницы красивого кофейного столика. – признание в чем? – чонгук уточняет, вытаскивая бутыль дезинфектора и белую тряпку. – в том, что он всегда был самым правым в своей позиции. пока чонгук обливает инструменты прозрачной жидкостью, сильно пахнущей спиртом, он говорит: – я считаю, что сердце – не подходящий этому признанию символ, – он принимается протирать сталь тряпкой: сконцентрированный и вовлеченный в процесс ребенок мясника, – если ты, конечно, не против моего мнения. я считаю, сердце надо есть в качестве признания любви. он выкладывает параллельно друг другу скальпель и пилу на тряпку. оглядывает их несколько лишних и тяжелых секунд. чонгук поясняет, когда закатывает рукава белой рубашки к локтям, что отдать сердце означает признаться в чувствах. он уточняет, когда льет на ладонь дезинфектор, что съесть протянутое сердце значит принять чужие чувства, ответить на них лучшим из возможных образов. сокджин отшучивается с заметной тоской и слабой силой: – хосок в большой опасности. и мимо чонового «он под моей отчаянной протекцией» добавляет: – и все же. сделай это. чонгук пожимает плечами и кивает. когда он считает, что все действия прелюдии завершены, он выдыхает: медленно, глубокомысленно, неприятно. он предупреждает: – мне нужно, чтобы ты оставался в сознании. мне нужно услышать твои последние слова. поэтому если ты хочешь, чтобы я сделал все хорошо – не сопротивляйся. искривление рта снова выказывает презрение, и чонгук в очередной раз вздыхает, словно он устал от сопротивления людей. – убийство никогда не будет красивым, чонгук. и чон парирует: – красота – понятие относительное. красота – это субъективщина, сокджин. такая же лицемерная, как и ты. чонгук говорит, он делает одолжение, потому что правда состоит в том, что его не волнует, насколько аккуратно он проделает себе путь к искомому. ему нет дела до ровности разреза, он буквально превратил намджуново брюхо в месиво, не испытывая угрызений или отвращения. но он старается сейчас исключительно ради сокджина, потому что знает, каким заядлым ценителем прекрасного тот является. в сокджине нет кимовой агрессии – он не дерется за жизнь, будто уже с ней распрощался. ким укладывается на лопатки по своей воле, чоновой рукой не подтолкнутый. сокджин прикрывает глаза и замечает, что в чонгуке от намджуна помимо прочей гадости имеется еще и исковерканное понятие об уважении и признательности. – это мерзко, – он кривится. вздыхает. не двигается, когда чонгук садится на край дивана в районе кимовых бедер. не сопротивляется, когда чонгук расстегивает пуговицы на его рубашке, оголяя торс. от страха или от отвращения, от мыслей в голове или от чего-то другого, но сокджин смаргивает слезы. он не плачет в полном значении глагола: его лицо не сжимается и не морщинится, кожа не краснеет. он просто спускает с ресниц прозрачные капли, которые под грузом земного притяжения прочерчивают себе пути по щекам к ушным раковинам. смеженные нежные веки, напряженные и одухотворенные в линиях. чонгук приближается к лицу перед ним вплотную. ресницы слиплись в клинья. он хочет, чтобы влажные тропинки стали руслами, чтобы соль разъела мясо до черепа. когда голос в его голове говорит о том, что это бы испортило сокджиново лицо, чонгук суетливо слизывает с левой щеки горькую и мокрую соль. вину не положены текильные закуски, но апельсинов ему не предлагали: он просто берет возможное из существующего. его список возможностей просто более ограничен, чем у остальных. сокджин выдыхает с омерзением, но глаза не открывает. прежде, чем начать, чонгук не удерживается от вопроса: – ты споешь мне, как пел всем им? потому что это то, что он знает. когда тэхен после намджуновой тяжелой руки и твердого голоса прибегал к сокджину, он не жаловался на деспотизм. тэхен приползал к мягким опекающим рукам и просил лишь быть убаюканным. и сокджин пел ему. напевал в тишине квартиры самые красивые и успокаивающие песни. чонгук знает, что было время, когда к сокджину приходил хосок: время, в которое чонгука в этой истории не существовало. и сокджин пел ему. исполнял в отрешенности от мира комнаты самые печальные песни. для юнги сокджин держал несколько умиротворенных и возвышенных тонких вещей, с мурлыканием бисировал их, поглаживая виски, пока минова голова и веки не тяжелели до той степени, что он засыпал прямо на руках. чонгук никогда не слышал сокджинового пения. это то, что он знает. – ты не заслужил, – он открывает свои глаза, и чонгуку они не нравятся. он испытывает то, что ощущает ребенок, у которого отобрали его самую интересную игрушку. – ты хочешь спросить, пел ли я намджуну, и я отвечу тебе: нет. я никогда не пел ему. и я не спою тебе так же, как и ему. никогда больше. чонгук бравирует, когда говорит, что это не имеет большого значения. сокджиновы слова попадают в цель: с самого начала этой встречи все, что он делал, это сравнивал их, и сейчас это внезапно укалывает изнутри его внутренних органов. чонгук дезинфицирует свое будущее полотно. он размышляет о том, что после алкоголя из сокджина выйдет больше крови, и это его одновременно радует и раздражает. он размышляет о том, что сокджин может быть огромной дрянью при желании и что, возможно, чонгук уже сейчас предвидит свою промашку. пытается ли сокджин отвлечься от боли или вдруг осознает, что сейчас – последний шанс сказать что-то, но под чонову руку он начинает бормотать: – тэхену следовало лечь в клинику, когда это произошло. чонгук чертыхается, сбиваясь, но не останавливает: приноравливается. – чтобы сохранить в себе лучшее. я лишен хосокового гипертрофированного чувства вины, но я чувствую в этом частично и свою ошибку тоже. он прерывается, постанывает и бесконтрольно морщится. чонгуку не хватает ассистента с тампоном и зажимов. от напряженности и сфокусированности проступает пот, прохладный бисер на его лбу, висках и загривке. он утирает лицо краем белого рукава и принимается за вторую линию разреза. – просто в нужное время никто не подал ему идею, а после, на истоке и остатке времени пришел намджун. намджун стал пограничной отметкой, поделившей все на «еще есть шанс» и «уже поздно». у чонгука шумят давление и пульс в ушах. он слышит тикание настенных часов над их головами: вязкое и замедленное. сокджиновы брови приподнимаются и сближаются в судороге и мольбе у переносицы. чонгук напоминает себе вслух, что половина успеха предприятия всегда лежит в уверенности в собственных силах. и сокджин фыркает, подначивает своим едким «не оплошай, ты творишь искусство». он почти каламбурит, потому что чонгук работает собственными кистями, мажет металлом свое видение картины по полотну, уже существующему. – я не жалею о том, что намджуна не стало. ему не стоило помогать юнги. ему не стоило идти к тэхену. ему не стоило делать многое из того, что он делал. но я буду жалеть о будущих смертях, поэтому я хотел остановить тебя. – мертвые не сожалеют. он заканчивает разрез с трезвым осознанием: в момент, когда он примется за пилу и полезет в органы руками, сокджин не сможет быть в сознании дольше. – это успокаивает, – кимов рот внезапно оказывается бледным и иссушенным на вид. чонгук откладывает скальпель и протирает пальцы краем белой тряпки. – я бы хотел сказать, что прожил хорошую жизнь, но это не так. сокджин поднимает перед собой руки, и только теперь чонгук обращает на них внимание. обугленная кожа скрывает за собою половину лица, не давая узнать эмоций. чернеющая у локтей и темно-бардовая ниже, до самых кончиков пальцев. блестящая от липкой сукровицы, волдыреющая. оползающая местами кожей, как линяют змеи. кровящая. в нос бьет характерный запах.