сома

когда чонгук возвращается домой, его телефон насчитывает пять пропущенных от хосока. и все равно – чонгук задерживается и делает крюк: он заходит на уличный рынок с целью захватить для чона что-либо приятное или задабривающее. извинительное или полюбовное. притащить к его босым стопам, влажным в волнении и ожидании, протянуть с порога с заискивающей и честной улыбкой. как собаки роняют из пасти теннисные мячи перед ботинками хозяев. как коты приносят в доказательство снисходительной признательности трупики мышей и птиц. ласково вечереет. проходя между палатками, он заглядывается на купола храма – яркий свет золотого солнца. на эту башню каждый день в пять после полудня поднимается человек в черном и играет свою ритмичную звонкую музыку колоколами. чонгуку с детства хотелось подняться так же: по узкой лестнице крутых ступеней. дернуть за какой-нибудь язык, чтобы после звук патокой растекся, влился в его уши и оглушил, как оглушает погребающая собою толща воды. чонгук вспоминает об игре в бисер и пентатонике, когда на липкие нижние ноты крошится верхушечный веселый звон. благозвучие напоминает имя любимого. он останавливается перед женщиной со спелыми фруктами в деревянных ящиках. персики смущаются при виде чонгука. абрикосы покрыты моложавым пухом. черешня, будто облитая клейким лаком, блестит в последних закатных отсветах. в одном его наушнике играет старый поп, и чонгук вспоминает о хосоке: неуклонно и крепко, совсем не украдкой. в синем небе летят черные птицы. чонгук надеется, хосок не смотрит на них хотя бы сейчас. он не против отключить небо полностью и необратимо, если это сохранит чоново зрение и спокойствие внутри их родных четырех стен. тот однозначно все знает. как бы чонгук ни исхитрялся, хосок всегда будет знать: их дар и их проклятие. и поэтому чонгук перестает пытаться что-либо скрыть из принципа. после намджуна он принял душ. все еще ироничная мысль – убийце пользоваться удобствами убитого – возникает короткими пятнами в голове. чонгук за счет мертвого тратил горячую воду, смотрел в зеркало, которое перед этим отражало теперь уже погребенное лицо, обтирался полотенцем, на котором точно были частички мертвого человека. чонгук почти вжился, залез в чужую кожу. после сокджина он удосужился лишь вымыть руки и проверить одежду на отсутствие пятен. чонгук забирает лоток яркой блестящей боками клубники в полупрозрачном розовом полиэтилене. хосок наверняка уже вызвал скорую. и с той же вероятностью и уверенностью чонгук считает, что сделал он это непоправимо поздно. когда чон уходил, сокджин в обмороке рвано дышал. но, лишенный мобильника в досягаемости руки, он точно не успел бы вызвать себе помощь в оставшиеся несколько минут жизни, даже если бы пришел в сознание. прихожая встречает его сумерками и пустотой. несколькими минутами ранее церковный звон утих. сокджина отпели безымянно и ненароком. он зовет под шуршание подношения: – соки-хен? он закрывает дверь за собою, и та лязгает железом. чонгук ставит клубничный пакет на пол. продолжает, не получив ответа: – я вернулся. он медленно волнуется. наступает на пятки кроссовок и стаскивает их с ног, не развязав шнурков. выравнивает обувь на темно-сером придверном коврике носами в глубь своего дома. за окнами – короткий шум проезжающей мимо машины; детский игривый всплеск голоса; воробьиное чириканье; шелест древесной кроны. не слышно только хосока. чонгук спускает с плеч лямки, оставляет рюкзак прислоненным к плинтусу. в его рту кислит красное вино. кончики его пальцев печет несуществующим пламенем, чешет зуд встревоженности. перед его глазами – золотые церковные купола. в последний раз, когда бог заглядывал в его жизнь, он вжимал теплое тело в их постель и просил о самых правдивых словах в мире. в следующий раз, чонгук уверен, он увидит бога, когда встретится с юнги. – хосок? какие бы мутации ни происходили с ним в связи с последними событиями, упертость никогда его не покинет. она – его имманентное качество, которое нельзя ни вытравить намджуновыми ядами, ни погасить сокджиновым лепетом. он напрягает слух, как настраивают свои длинные и торчащие уши-антенны те немецкие служебные собаки. вселенная чонгука за упрямство исправно вознаграждает. она не любит его, как любит других, но с каждым следующим его шагом она боится его все сильнее. страх, по мнению чонгука, вещь исключительно полезная. со страхом приходит уважение, проявляющееся в подворачивающейся удаче. чонгук слышит мягкий и подавленный влажный звук носового дыхания. чонгук слышит испуганный шум из ванной комнаты и идет туда. не нарочно, но ноги его выступают с носка и последние возможные звуки его шагов гасятся хлопковой тканью носков и не скрипящей паркетной доской. рука поднимается к круглой дверной ручке излишне замедленно: не к месту кинематографично и символично. словно чонгук тянет с тем, чтобы увидеть картину, скрывающуюся за преградой. словно чонгук к чему-то не готов. на глупом недовольном выдохе тихо щелкает исправный замок; не скрипят петли; медленно вытекает из ванной комнаты желтоватый жиденький свет. этот ручеек заползает чонгуку на пальцы, облизывается, а потом чон теряет его: поднимает взгляд от пола. хосок стоит перед ним. стоит правым боком, поглощенный ступнями в мягкий махровый коврик. с неизменным браслетом на щиколотке, оголенными ногами по бедра и руками по плечи: в домашней одежде не по температуре. стоит в тусклой комнате анфасом в небольшое чистое зеркало над белой раковиной. здесь влажно, как бывает получасом позже душа. здесь некомфортно, как случается в предкульминационной сцене драматического фильма. чонгук молчит, когда осторожно переступает порожек. тишина в эту секунду – непонимание происходящего. все неизвестное, как правило, пугает. все устрашающее побуждает обдумывать каждое следующее действие. чонгук продолжает молчать, когда хосок с опаской поворачивает лицо к нему и убирает от своих глаз руки. болезненно бледные, словно обледенелые, пальцы с дрожью. воском блестящие губы, замершие каменной кривой линией. красная кожа щек и век и слепящая на контрасте с этим раздражением белизна глазных яблок. когда чонгук понимает, хосок замечает это без задержки. когда чонгук поднимает руку, хосок не колышется. хосок сейчас – не грустная ковыль и не кладбищенская осока. хосок сейчас – сделавший шаг человек. отчаяние вокруг него теперь не клубится вонючим паром: безнадежность стала концентрированной вязкой жидкостью. к чонгуковой глотке подступает горький желудочный сок. вместе с кислым привкусом на языке это вызывает отвращение. хосок смотрит на него своими удивительными подслеповатыми глазами. смотрит точно в цель, выдавая этим собственное неподъемное знание. чонгук продолжает молчать, и ему вторят тем же. не раскрывая спаянного эмоциональной судорогой рта, хосок дает понять: небо заползло ему через зрачки в самый мозг. и в этот раз этой ненавистной синевы оказалось нестерпимо много: его поглощало до тех пор, пока не утопило. захлебывающегося хосока полоскало и перетирало проклятой твердыней в одиночестве. чонгук приближается, чтобы убедиться однозначно. он щурится и вглядывается, вкапывается в чужое лицо: единственно возможный способ получения ответа. хосоковы глаза воспалены, словно он плакал часами навзрыд. кожа под ними еще поблескивает, ресницы слиплись, но чонгук не верит этому: подобное не возникает от слез. подобное разглядывает чонгук без дыхания – это песчинки капиллярно-красного, проложенные алмазной россыпью тонкими линиями. на хосоковом лице поселились кровавые хвосты комет. по его вялым губам читается «темно, как в коробке» все в том же пресном безмолвии. чонгук кладет ладонь на правую щеку, большой палец скользит по скуле. на подушечке остается влажное и розовое. кожу руки печет от соприкосновения: расцарапанная рана лихорадочно горячая. хосок прикрывает глаза, сдаваясь. покорно клонит головой, вжимаясь в ладонь-колыбель сильнее. – что случилось? ему не приходится стараться звучать без угрозы, потому что настоящий его голос надломлен и испуган. настоящий он, уязвленный увиденным, давится чувством любви. любовь же, как правило, вызывает такие явления, как волнение и забота. хосоку приходится облизать языком рот, чтобы вернуть себе голос: – я не могу это больше терпеть, – чонова ладонь ложится на вторую щеку в попытке поддержать тактильно: слов не хватает. слова, на самом деле, отсутствуют. – я так устал, чонгук. он не отвечает, потому что единственное присутствующее в его рту «я не знаю, чем тебе помочь» он останавливает прикусыванием языка. и хосок продолжает сквозь это: – это невозможно терпеть. это ощущается как давящий обруч на голове с иглами вовнутрь. только давит не просто болезненно или нестерпимо, а так, что деформирует кости. и эти иглы, они больше, чем острый металл. чонгук, я чувствую в каждом их уколе то, насколько все непоправимо, насколько я скован. я обездвижен. мне не разрывает голову от того, сколько я знаю, потому что я был создан для этого. бог или великое сознание, или нечто первопричинное и единое придумало меня так, чтобы я был зрителем его мира. суть не в том, что я вижу все. проблема в том, что я вижу. он ставит ударение на «что» и взглядом чонгук спрашивает его об этом. хосок отвечает треснувшей фарфоровой улыбкой: отказывается продолжать. – худшее заключается в том, что я не могу ничего изменить. потому что я – это всего лишь зритель. все хорошо, пока падают неизвестные мне самолеты. все хорошо, пока по южным побережьям идут разрушительные ураганы, потому я и моя жизнь находятся севернее. все хорошо, пока у костра приносят человеческую жертву, потому что сам я и то, что важно мне, находятся не у этого костра. но сейчас огонь лезет в мое лицо, сейчас я сижу в этом чертовом самолете, я падаю вместе с остальными, я цепляюсь за землю, пока ураган пытается поднять меня в воздух и швырнуть оземь с километровой высоты. если бы я знал об этом заранее – я бы никогда не пошел этим путем. хосок морщится: – но теперь я не могу обернуть все вспять. время мне неподвластно: я подвластен времени, ведь я не бог. время умеет останавливаться, но только по своей воле, а я умею лишь наблюдать это. теперь – это то время, когда я оказываюсь неспособным отказаться. в каждом его предложении чонгук слышит съеденное окончание: несколько недосказанных слов, затолкнутых обратно в глотку, после проглоченных и отправленных со слюной в желудок. несколько слов, самых важных, ключевых, тех, услышь которые – чонгук бы разгадал все в одно мгновение. под конец монолога хосок рассыпается. чонгук обнимает его, мокрый нос утыкается ему между плечом и шеей. он слышит одинокий всхлип, единственный и опустошенный, и зыбко вздыхает. – пойдем на кухню, – он шепчет, не доверяя своему голосу, – там светлее, я обработаю это. хосок мычит нейтрально и не двигается. чонгук сжимает его в своих руках сильнее. – я принес для нас целый лоток клубники, крупной, очень красивой и жутко вкусно пахнущей. я хотел порадовать тебя. он поглаживает чужую твердую спину, продолжая говорить: – все в порядке, хорошо? повторяет: – все в порядке. уговаривает: – мы сделаем все, что ты захочешь в этот вечер. что ты хочешь? он чувствует теплое дыхание на груди, хосок мямлит в ответ: – ослепнуть. – хен, – чонгук морщится. ему в очередной раз ничего не отвечают. чонгук отстраняется, отступает полшага назад. он мягко тянет за собой и произносит увереннее: – пойдем. потому что, если чонгук не может помочь с самым важным, то он должен попытаться подправить уже испорченное. потому что в чонгуке плещется слезливая влюбленность, и она готова убалтывать и зацеловывать до тех пор, пока его солнце не утомится в его руках и не заснет. поддерживая едва переступающего ногами, чонгук доводит их до кухни. сумерки спустились, он щелкает выключателем. лампочка здесь ярче, чем в ванной: недавно смененная исключительно из-за невозможности готовить в темноте. они слишком погрузились в идею экономить на свете: чонгуку не нравится яркий, хосоку же все равно не видно лучше ни в полдень, ни под люстрой. мягким давлением на плечи он опускает чона на колченогий стул. тот оседает избитым мешком. лопатками утыкается в стену, в желтоватые отклеивающиеся обои в мелкий бледный рисунок. чонгук поджимает губы; берет себя в руки; считает до четырех; примеряется с ролью родителя. просит подождать несколько секунд спокойным уравновешенным голосом и уходит в коридор, чтобы принести пакет на кухню и поставить его около раковины. кропотливо раскрыть, чтобы показать сочную красоту в лучшем свете. пока чонгук стоит спиной к притихшему парню, он морщит нос: весь сладкий запах испарился и остался лишь душок влажной земли. на кухне пахнет сырой известкой и мокрой пылью: начинается сызнова моросящий дождь. в ящике отыскивается вата, перекись и мазь. хосок болезненно жмурится, когда по карнизу бьют первые капли. чонгук тщательно моет руки с мылом. табурет, который он подтаскивает, скрежещет ножками по полу. хосок сидит с полуприкрытыми глазами, расслабленными руками и ровным дыханием. он едва слышно говорит, что ему не нравится звук дождя, пока чонгуковыми руками белый комок ваты намокает в антисептике. – я могу спеть тебе, если хочешь. – позже. его пальцы не дрожали, когда он работал скальпелем несколькими часами ранее, но они треморят прямо сейчас. чонгук выдыхает носом и заставляет себя отвердеть. без давления он вымывает кровавый бисер с кожи и смачивает ссадины до тех пор, пока с низ не пропадает специфическая пенка. он дует на особо серьезные раны, даже если знает, что перекись не болезненна. – от твоих рук странно пахнет, – брови хмурятся в напряжении, но глаза не открываются. – наверное ты чувствуешь запах перекиси, – он пожимает плечами и продолжает. из-за того, что лампа находится за его спиной, голову приходится держать наклоненной вбок. он всматривается, чтобы не пропустить ни одной травмированной крохи. – нет, – хосок действительно не двигается под его взглядом и его руками: исключительно вяло раскрывает рот, – это что-то другое. что-то больничное и синтетическое. чонгук не понимает, зачем хосок это делает. в этой комнате двое людей, знающих о произошедшем, но чон все равно подводит разговор к этому, словно ему требуется словесное признание. чонгук вместо этого выбирает тактику игнорирования: выдает в ответ только тишину и сменяет ватку на новую. хосок вновь коротко хмурится в попытках различить что-то еще. и находит это: – и розы. чонгук ощущает себя почти виноватым. откладывая последний ватный комок, он берется за тубу мази. хосоку нельзя волноваться, если он не хочет ослепнуть. и даже теперь, когда он этого хочет – чонгук ему не позволит. выравнивая интонацию, он ставит точку: – тебе кажется. крышка скручивается быстро и со стуком приземляется на столешницу. по капле средство вдумчиво и скрупулезно переносится на кожу. чонгук знает, что шрамов остаться не должно, но ворочающееся переживание внутри желудка от этого не затихает. он выкидывает использованное в мусорное ведро под раковиной, убирает оставшееся в тот же ящик. он моет руки, после моет клубнику. выкладывает ее на блюдце с синей окантовкой. он достает маленькую плошку и сыплет туда сахара, потому что хосок любит послаще. с подношением возвращается на табурет. ухватывает первую ягоду за зеленый хвост, окунает в сахар и протягивает к чоновому рту. скармливает с рук около пяти и съедает в перерывах несколько сам. хосок медленно оттаивает: глаза грустнеют. он снова смотрит расфокусировано. чонгук прерывает тишину: – твоим глазам нужен отдых. и добавляет: – тебе самому – тоже. хосок соглашается, когда чонгук просит его пойти в постель. они не включают свет и оказываются в свежей темноте: сумерки сменились мутной ночью. хосок укладывает голову на плечо. – теперь можешь петь. вздыхает. – потому что под этот дождь иначе я не засну.