сома

тревожный комок забился в угол комнаты. чонгук выступает с носка, за ним стелются грязевые следы. уткнувшаяся в колени голова поднимается резко. лицо, которое он видит, – это лицо ужаса и отчаянной надежды. зареванные красивые глаза, слипшиеся клиньями ресницы, бледный дрожащий рот, опухший нос. ему впервые улыбаются. ему говорят: – я рад тебя видеть, – но с места не сдвигаются. чонгук опускается напротив в досягаемости руки. сердце сжимается. – это ты убил намджуна, да? запястья ложатся на колени, расслабленные кисти виснут к земле, к истокам и концовке каждого из них. чонгук вздыхает и моргает лишний раз. – кто тебе сказал? оставленный питомец перестал доверять. покинутый хозяином зверек растерялся и одичал. мышцы его тела напряжены, тело спрятано за броней конечностей. щеночек ким щетинится и защищается. нечесанный и нервно истощенный. измождение во плоти, мельчающее и тающее на глазах. сожаление встает рыбной костью в глотке. – он сам, – в глазах мука способна удушить, – он говорил, след солнца оставит на нем смертельный ожог. когда будет полдень, луна скроется и юнги потеряет свою верную тень. когда придет аномальная жара после первой майской грозы, зной иссушит живительные лужи и намджун сгорит в печи. он давится именем, и чонгук тянет руку, чтобы приласкать за ухом. ему поддаются с выдохом и с признанием, что от чонгука пахнет намджуном. за всем прочим – летней пылью, цветами и дождем – от него пахнет ким намджуном. родным, утерянным и обретенным на короткое мгновение вновь. к его ладони ластятся с очередной рожденной горькой слезой. – я не являюсь ничьим солнцем, тэхен. чонгук запутывается в колтуне и его пальцы механически заторможенно начинают распутывать тонкие волосы. осторожно, миндальничая: без того, чтобы причинить боль. чонгуку тэхена становится по-человечески жаль. тоска эта перекрывает нелюбовь к чужой больной душе. чон закашливается от першения в трахее и чувствует цветочный душок. – солнцем никто не обладает. никогда. оно не подчиняется ни одному человеку, оно слишком много знает, чтобы довериться и отдаться в чьи-то руки. – я не солнце, – его рука продолжает наглаживать макушку, и глаза перед ним прикрываются. – в тебе его след, чонгук. на тебе его пятна, я их вижу, на тебе его запах. может, ты и не солнце, но ты пробыл под его светом слишком долго, чтобы остаться самим собой. ты под его покровительством и его влиянием. солнце губительно, чонгук. оно было самым большим страхом намджуна. а я действительно много знаю о страхах. даже самый бравый и бравированный из нас всех, исключительно сильный и не страшащийся ни суда, ни расправы, сдавался перед солнечным светом. рядом с голой стопой – ярко-желтая коробка; тэхенова заначка на самый черный день в году. в коробке несколько фотографий, цепь и бритвенное лезвие. – ты убил намджуна, убьешь меня, потому что иначе нельзя. ты убьешь юнги, потому что он отрицает свет, противостоит части тебя. ты когда-нибудь слышал, как самозабвенно он молится в полночь? чонгук качает головой, и тэхен говорит с дрожью, что теперь слышит его постоянно. миновы молитвы поистине великолепны и упоительны, но они шепчут за упокой и за спасение еще не погибшего. никто не говорит ему, что это не поможет. если чонгук не поторопится – юнги сотрет язык и колени в кровь, потому что он еженощно просит за каждого. когда тэхен ослабленно раскрывается, он опускает к полу обе руки ладонями вверх. они свисают плетьми, утратившими силу. чонгук сглатывает вязко. по всей коже вплоть до рукавов футболки чернеют убористо слова. он оглядывается вокруг только теперь. некогда белостенная квартира напоминает монохромные телевизионные помехи: хосок не был прав, считая гибель намджуна спасением тэхена. опустевшая с чувством неправильности квартира зияет и воет одинокой пустотой: сокджин не был прав, считая лишение тэхена предметов-напоминаний верным ходом. потому, возможно, сокджин и приложил ладони к горячей конфорке, а следом, не удовлетворившись, разжег пламя и окунулся в него по локоть. когда юнги тащил коробку за порог с намджуновыми вещами, тэхен кричал. когда хосок скидывал в мусорный мешок чужую одежду, тэхен бился в агонии. сокджин держал его в своих объятиях, и пальцы, царапающие и борющиеся, оставляли на его предплечьях синяки. когда они пришли избавить тэхена от призрака намджуна, чонгук сидел на подоконнике каменным изваянием и наблюдал. тэхен падал и бился о пол, молил не делать этого и тут же клялся, что погибнет им в наказание. возможно, сокджин понял, что принес вместо поддержки в кимову квартиру разрушение, и потому проклял себя. самолично лишил права называться успокоением. потому что намджунов рот выплюнул в чужое тело семена, и те проросли под обильным обличительным ливнем слов. тэхен хрипит, что с того худшего дня шум в его ушах не останавливается, громкий и бесконечный, он не дает поблажек и передышки. голоса не позволяют сконцентрироваться. звуки мучают его перманентной мигренью. тэхен сипит, что он просто пытался выпустить их всех на волю. зафиксировать, застолбить, дать им увековечиться и укорениться. он надеялся, что они замолчат, когда он напишет их всех. ему не хватило стен, и он перешел на кожу. в маркере закончились чернила, и он принялся выскребывать металлом, покрывая краску кровью. и сейчас голоса продолжают звучать, потому что тэхен не закончил. потому что исчерпать их всех в действительности невозможно. он хнычет: каждый раз, когда идет дождь – он слушает, как брызжет кровь. он, может, и тает на глазах подобно сахарной вате, но сокрытое в нем переливчатое сумасшествие лишь ярчает. его оболочка погибает, но сжирает ее внутренний недуг. возможно, тэхен заслуживал лучшего. вероятно, в чонгуке зиждутся сантименты. он оглаживает большим пальцем бедную косточку запястья. он подтягивает несчастную руку к своему лицу и целует скарифицированные слова в попытке успокоить. в попытке дать спасение так, как это делал прежде еще не обуглившийся сокджин: собственными трепетными руками. капли крови на его языке грустят и плачут. железо во рту отдает тотальным ужасом. тэхенова душа уже загублена и потеряна. – все будет хорошо, – он заглядывает в блестящие тоской глаза снизу. тэхен вздыхает. – мое время настало, я знаю. я съел те сливы, что мне принесли, и посадил в землю у дома косточки. когда дерево вырастет, на нем вместо плодов будут большие пайетки. потому что оно прорастет из того, что было предназначено мне. это дерево останется после меня: оно вырастет великим и великолепным. удивительное дерево. я съел эти сливы, и они были очень вкусными, и теперь настало время уходить. я хотел сделать это самостоятельно, чтобы он мог гордиться мною и говорить, как я силен, но я не справился. без намджуна я бессмысленен и мне не даны будущие дни. меня уже не существует, ведь больше нет того дождя, что заставлял меня светиться всеми цветами. я хотел убить себя, но мне слишком страшно. у меня кишка тонка наложить на себя руки. а вдруг я не доведу дело до конца? а вдруг после всего этого меня не будет ждать что-то лучшее? вдруг я останусь тут призраком? ведь кто-то шепчет, и я не могу быть уверен в том, что их не существует. в стенах, на пленке, под полом. поэтому я рад тебе, чонгук. тебе слишком плевать на меня, чтобы размякнуть и не убить. ты целеустремлен и твоя рука не дрогнет – лучшего мне и желать нечего. тэхен говорит, что слишком упрямо будет хотеть жить, чересчур сильно будет бояться умереть в одну секунду. из-за этого он не сможет не бороться и потому просит не давать слабину и извиняется за неудобства, которые причинит. чонгук не брал с собой оружия, чонгук не собирался тэхена действительно убивать: он шел подарить успокоение, потому что последние дни захлебывался в любви и сердечности к сирым и убогим, к каждому обездоленному и лишенному. а калекой являлся или будет являться каждый в кругу: хосок жаждет стать слепцом, сокджин лишил себя рук, намджун пытался вытравить себя из собственного тела. тэхен мечтает оглохнуть. им всем требуется убаюкивание. – пожалуйста, чонгук, подари мне освобождение, потому что ты можешь это сделать. ведь ты забрал себе власть и целительную сладость. ты лишил меня возможности приютиться в чужих руках. чонгуку кажется неправильным подходить к тэхену с ножом. чонгук поистине не хочет знать, что находится внутри этого тела: если в больном сознании и заключена искра истины – он предпочтет не находить ее. чонгук набирает в ванну теплой воды, решая подарить тэхену последнее свидание: большее, на что он способен в предоставленных условиях, но неудовлетворительно мало по существу. водопроводная вода имеет мало общего с дождевой, но растворенная в ней хлорка – это филигранное и витиеватое воспоминание. тэхен говорит, следуя за чонгуком в кафельную комнату, что если тому интересно узнать, что находится в кимовом желудке, то он с радостью расскажет об этом сам в качестве благодарности за помощь. тэхен говорит: – если тебе не обязательно видеть это и достаточно знания, то внутри меня голографические блестки. они искрят солнцем и луной. они переливаются радугой. они безвкусные, но, когда тэхен их ел, они липли и резали язык своими маленькими и острыми краями. чонгук спрашивает, есть ли еще что-то, что тэхен хотел бы сделать или получить в последний свой час. он неловко сидит на бортике ванны, зажав бедрами руки. – было бы здорово услышать тишину. юнги оставил тэхену церковные свечи: тонкие желтые палочки. чонгук крошит воск в половник и греет его над пламенем зажигалки. комната наполняется сладким вязким запахом. – ты уверен? потому что это должно быть чертовски больно, и я даже не уверен в том, сработает ли, – и получает кивок в ответ. – тогда наклони голову. он убирает за ухо прядь волос, тэхен медленно и испуганно выдыхает. закрывает глаза. отдается во власть. чонгук поднимает половник на полметра в попытке минимизировать боль. температура плавления пчелиного воска выше парафина, и единственный способ остудить его – удлинить время его падения. когда он начинает заливать ушную раковину будущей свечной пробкой, тэхен воет в полный голос. он сжимает рукой чоново бедро, царапается и оставляет синяки. он истекает слезами, которым нет конца, ревет и почти переходит на крик, но головой не дергает. чонгук поражается чужой выдержке. он ждет несколько минут, пока воск застынет. чонгук берет мокрое лицо в ладони и смотрит в глаза, не способные сфокусироваться, порабощенные алгией. когда он спрашивает, все ли в порядке, тэхен шепчет: – намджун творил и более ужасные вещи с меньшей целью. чонгук поворачивает голову на другую сторону и придерживает ее свободной ладонью. голос теряется на середине, становясь хрипами, клочьями воздуха, вырывающимися сквозь разодранное горло. чонгуку царапает в грудине. он отбрасывает половник в раковину. когда воск застывает, тэхенова голова становится прямо. чонгук целует вспаренный лоб, зажмуриваясь. ему впервые становится страшно. он опускается на колени перед человеком, бьющимся в мелкой судороге. преждевременная смерть его – на чоновых плечах. утраты, которые они несут, печальны. он дожидается встречного взгляда и приподнимает одну бровь, задавая немой вопрос. тэхен улыбается, когда бормочет неуверенно, что это сработало. он едва слышно шепчет: – это лучшие секунды, которые я имел. чонгук переводит взгляд за кимову спину. его пальцы продолжают оглаживать запястья, изуродованные и неровные. подушечки пальцев отыскивают самые глубокие раны. продольные по кости от локтя до ладоней: тэхен ему соврал, но это не вызывает злости. его взгляд понимают правильно, отвечают заторможенным кивком.