Чад

Олег совершил несколько лишних телодвижений. Выудил ложку из теста, зачем-то её вымыл, положил обратно в миску. Постучал пальцами по новому телефону, который Сергей недавно ему выдал с немного скорбным комментарием: — Мне обожают дарить технику. У меня их больше десятка нераспакованных. Если бы ему про поджог, приведший к убийству, рассказал тот же Вадим, Олег скорее всего пожал бы плечами, сказав: — Ну а чего от тебя ещё ожидать. Но это же был его Серёженька, трогательный и ранимый, слегка капризный, как ребёнок. Рядом с Сергеем он казался чище и лучше, чем был на самом деле. Словно вспоминал себя прежнего, ещё юношу, когда мать была жива и особых проблем в жизни не было. И Сергей был законченный невротик. Такие как он помешаны на контроле и мечтают стать супергероями, чтобы контролировать ещё больше вещей и предотвращать всё, несущее стресс, да и вообще уменьшить массу зла в мире. А заодно и сделать так, чтобы великая энтропия вселенной пошла на спад. Просто… что-то временно перемкнуло в его хорошей голове, вот и всё. От облегчения Олег понял, что вот-вот засмеётся как кретин, и только убитое выражение лица Сергея его остановило. Олег осторожно поцеловал его. Из-за долгой ванны и пилинга кожа сильно шелушилась чуть ли не хлопьями. Сергей часто заморгал. — Я думаю, тебе нужно отдохнуть. А потом мы обязательно разберёмся со всем.

***

Взорвавшийся баллон разбросал части тела праздничным конфетти. Люди в белых комбинезонах, похожие на призраков, призванных перевести нового умершего в мир иной, собирали жильца дома по кусочкам. Пахло гарью и канализацией, существенно задело не откачанный септик. Без умолку галдели потревоженные птицы, живущие на деревьях в саду, по небу тащились тяжёлые облака. Было немного сумрачно, и хотелось поспать. Гром со скукой заполнял протокол. Он напоминал себе первоклассника с прописями, за которые его засадили исправлять почерк. Из всех присутствующих оживлённой казалась только практикантка судмедэксперта, который ради передачи опыта следующему поколению решил выехать в поле. Практикантка была в восторге и, стуча тигровыми ногтями по экрану, записывала импровизированную лекцию о поражении ударной волной. Осколки обгоревшего черепа нашли у похожего на гнилой зуб обугленного холодильника. Холодильнику начисто снесло морозильную камеру. Люди-призраки собрали то, что осталось от головы. Гром, скрипя латексом перчаток, открыл холодильник, дохнувший на него слезоточащей вонью горелой резины. Внутри целыми остались чугунная латка для мяса, и, внезапно, стекло и частично корпус двух смартфонов. Гром чуть покопался во внутренностях холодильника, чувствуя, как эксперт взглядом вгоняет ему ледяные осколки в затылок. Достал матово-чёрный циферблат, ремешок сгорел. — Ой, Адажио, — удивилась практикантка, словно неожиданно среди толпы увидела знакомого. На свету циферблат блеснул стрелками, цветом напомнившими Игорю о медной раме глобуса с созвездиями в Планетарии. — И сколько эти часики стоят? — Гром отошёл от смердящего горелыми частями холодильника. — От десяти миллионов, — откликнулась практикантка, быстро постучав ногтями по стеклышку смартфона, — дороже, чем весь домик, даже когда он целый был, — хихикнула она.

***

Сергей лежал на кровати, спрятав голову под подушку, его бил озноб. Он был в плену меньше суток, провел часть ночи в дремоте и освободился ранним утром. И даже от этого ему сейчас ужасно плохо. Как же живут, если это длится дольше. День, ночь, день, ночь, день, ночь. Много-много страшных дней и ужасных ночей. Как жили те девушки в подвале маньяка, в холоде, сырости, перенося его и беременности от него. Сергей сжал ладони, ногти больно вдавились в кожу. Он ненавидел этот мир за его уродство и любил за всё красивое, что в нём было. Почему нельзя сжечь всё мерзкое, очистив жизни тысяч людей. Огонь пожрёт любую гадость, оставив после себя лёгкий пепел и стерильную чистоту на месте бывшей грязи. Пеплом можно удобрить землю и посадить цветы, и от уродства не останется ничего. Ногти впились в ладони глубже, до мяса. И это говорит человек, спаливший в детстве нескольких людей. Сумасшедший фанатик. Как так вышло, что его не поставили на учёт в ПНД? К восемнадцати годам, после детского дома он попал бы в дом престарелых для душевнобольных и инвалидов. Место, где люди доживают свои дни с осознанием своей полной ненужности миру. Живая могила, похожая на зверинец. Там бы он лишь изредка видел голубое небо над головой и берёзовые ветки за забором, если бы ему разрешили прогулки. Там бы он умер через пару лет, оглушённый сильными препаратами, и никого во всём мире не тронула бы его смерть. Сергей глубже ушёл под подушку, с ужасом представляя возможную развилку своей жизни. Огромная разница вариантов его судьбы повергала в шок: они стояли перед внутренним зрением, как два колосса, один с уродливым, другой с прекрасным лицами. Олег ушёл за продуктами, он редко доверял доставке в их выборе. Сергею захотелось позвонить ему и по-детски попросить, чтобы он вернулся поскорее. И ещё немного поплакать. Но ему казалось, что он не имеет на это права. Олег на его сообщение отреагировал куда сдержаннее, чем ожидалось. Нет, он обнял и поцеловал его, пообещал, что всё будет хорошо, но Сергей с неожиданным мазохизмом ждал его гнева или отвращения. Он ведь должен радоваться, что этого не произошло. Олег как всегда остался спокоен или близок к этому. Ему нужно отвлечься. Думать о работе не выходило, и он стал думать об Олеге. В детстве, чтобы успокоиться, он перебирал в голове предметы, которые у него есть в рюкзаке. Учебник математики и тетрадь к нему, учебник русского языка и тетрадь к нему, учебник литературы, альбом для ИЗО, блокнот со своими рисунками, две ручки, три карандаша разной мягкости. Сейчас он стал перебирать вещи Олега, что были в квартире. Семь белых маек под одежду на неделю, у одной распускается нитка на подоле, один спортивный костюм, четырнадцать пар носков, десять пиджаков и столько же брюк к ним, но это не то, что Олег купил сам. Если он решит собрать вещи, он не станет их забирать. Всё, что принёс Олег, при желании уместится в одну спортивную сумку. Сергей судорожно вздохнул и продолжил. Джинсы, одни синие, другие тёмно-серые. Один тёмный тёплый свитер и ещё один светлый с узором в виде зубчатой линии по горлу и рукавам. Пятнадцать рубашек, светлых и тёмных, но Олег из них купил только три. Пять ремней, и Олег из них принёс сюда только один. Запонки, шесть пар, все купил не Олег. Двадцать галстуков, из них только три… Легче не становилось. Он рывком сел. Когда Сергей только сказал ему… От такой новости Олег словно немного согнулся и постарел лет на пять. Сергей смотрел на него как на кратер, оставленный взрывом на месте твоего дома, а Олег смотрел на него как… на не человека? Он тогда сказал: — Олег, не бросай меня, — и услышал свой голос словно со стороны. — Я без тебя не смогу. Олег его обнял и пообещал остаться. Что если бы Олег предпочёл уволиться? Что если Сергей связал его этим обещанием? И теперь Олегу через силу придётся быть рядом с ним. Сергей поднялся с кровати и пошёл в прихожую. Помнил, как обулся и взял кредитку, а дальше словно попал в плохо нарисованную анимацию. Он спустился по нарисованной лестнице нарисованными ногами, дошёл до магазина с тусклой вывеской и походил между нарисованных полок, выбрал какую-то нереальную на ощупь коробочку с лезвиями и постоял в нарисованной очереди. Анимация была дешёвой, далеко не все кадры были отрисованы должным образом, и нигде не было плавности анимированных движений. Хлоп — он прикладывает карту к терминалу, хлоп — кладёт лезвия в карман, хлоп — идёт к двери. Как кадры в диафильмах, которые нужно смотреть на белой стене или растянутой простыне. Перспектива улицы всё время менялась, дома заваливались, линии не были дорисованы. Потом случился окончательный провал, и он нашёл себя уже за городом в поле. Метрах в семидесяти стояла одна из его машин. Спрятав руки в подмышки, он ходил по полю, петляя, как пьяный заяц. От стресса внимание выкрутилось на максимум, и он отмечал свежие и сухие стебли, гусениц, мелкие камешки и даже непроросшие прошлогодние семена. Наконец достал упаковку, похожую на спичечный коробок, и достал тонкое лезвие. Примерился. Представил, как лезвие целиком уходит в плоть и он не может ни сдвинуть, ни достать его, перекрывая этим кровоток и одновременно умирая от обжигающей, как крутой кипяток, боли. Сергея передёрнуло. Если бы у лезвия была ручка и оно походило бы на крошечный топорик, возможно было бы легче. Сергей заозирался, словно здесь могло быть что-то, из чего это можно было бы смастерить. Он понимал, что у него сейчас фаза острого психоза и все его действия кажутся предельно логичными только ему, но не человеку со стороны. Он примерился к горлу. Где лучше резать, под челюстью или посередине? У гортани или ближе к уху? Он покусал губы. У него были хорошие оценки по биологии, но прошло много лет, и картинки по анатомии поистрепались в памяти. Для рисования ему больше нужны были мышцы и кости, чем вены. Он достал телефон и замёрзшими пальцами с опечатками стал гуглить картинку схемы человеческих артерий и вен. Сеть ловила плохо, картинка загрузилась мутной, словно подёрнутой пеленой. Сергей чертыхнулся и нездорово рассмеялся. Он посреди поля гуглит, как перерезать себе горло, и даже это не может. Телефон выпал из рук, стукнулся о носок его обуви и отскочил в сторону. Сергей пошарил в траве и, путаясь в ней, влажной и шершавой, нашёл что-то маленькое, шевелящееся и несомненно живое. Это был птенец. Полуоткрытые глаза подёрнуты полупрозрачной пленкой. Розовый внутри клюв распахнут. Коготки не совсем твёрдые, словно восковые. Бьётся сердце под тонкой оболочкой кожи и перьев. Птенец намокнет от утренней росы и умрёт на следующий день. Ветер шелестел верхушками елей, кукушка считала, сколько кому-то осталось жить. Придерживая птенца в ладонях, Сергей наконец нашёл мокрый телефон и неуклюже положил его в карман. Птенца он устроил в подоле рубашки, выправив её из брюк. Осматриваясь, опять шатался по полю, пока не добрёл до чужого участка, обнесённого штакетником. На участке человек косил высокую траву железной косой. Схоронившись за развесистым кустом сирени, Сергей подглядывал за косившим человеком. С каждым взмахом широкого длинного лезвия на землю падало не меньше нескольких сотен стеблей, и Сергею в голову пришла глупая мысль, что, если бы они были наполнены не прозрачно-зеленоватым травяным соком, а чем-то более похожим на человеческую кровь, багровой жидкостью было бы залито всё вокруг, и эта широкая кровавая полоса тянулась бы всё дальше и дальше, понемногу бурея и впитываясь в землю. Он поёжился. Ему даже стало неуютно от острого свежего запаха скошенной травы, который он обычно любил, и Сергей предпочёл тихонько пойти дальше, пока его не заметили. Ботинки тоже стали влажными, птенец копошился в ткани рубашки. Новое воспоминание упало на Сергея как остриё меча на поверженного, заслонив и поле, и другие мысли, словно его мозг всеми силами старался быть не здесь. Массивные ноги нянечки, что обычно меняла им бельё на постелях, были оплетены синими венами. Она стаскивала простыни и пододеяльники с их кровати с резкостью фокусника, выдирающего скатерть из-под стеклянных фужеров. Сергею всегда казалось, что только неустанное око воспиталки не даёт этой могучей женщине надавать им тумаков просто в профилактических целях, даже не за что-нибудь. Поэтому, когда она приходила яростно срывать бельё с кроватей в их комнату, он предпочитал тихонько слинять куда-нибудь или просто прикинуться вещью, например, частью стола, и дышать пореже. Вспомнились грохочущие гранёные стаканы из-под компота, которые на тележке везли мыть. Вспомнился номер крючка, на котором висело его полотенце — девятый. Ничего из этого ни полсловом не намекало на происшествие с тремя мальчишками, запертыми в рыбацком сарае. Словно это было из чьей-то, другой, не его жизни, как то его хождение по полю перед попыткой перерезать себе горло. Кукушка наконец замолчала, только в гулкой голове Сергея ещё на минуту осталось эхо её голоса. Он пошёл к дороге, туда, где светлой точкой виднелась машина. До машины оставалось метров тридцать, когда раздался визг тормозов и Сергей с удивлением увидел Рам Олега, а через секунду и самого Олега, выбравшегося на дорогу. Может быть это ещё одно его воспоминание, только не про детдомовскую жизнь? Но Олег не сменялся ничем другим, пока шёл к нему, и Сергей почувствовал облегчение от того, что можно было передать себя в чьи-то руки. Лучше бы врачей, конечно, но не прямо сейчас. — Поехали домой, Серёж, — у Олега был предельно мягкий и ласковый голос и очень осторожные движения. Настолько, что Сергею даже показалось, что он сейчас скрутит его и запихнёт в багажник, как буйного. Олег подошёл и положил ему ладонь на предплечье. Его пальцы через тонкую ткань рубашки оказались почти горячими, и Сергей только сейчас понял, насколько озяб. Он крупно вздрогнул от этого ощущения, и Олег, подумав, что ему неприятно, убрал руку. Сергей наоборот ухватился за него ледяными пальцами. — Да-да, поехали, я, оказывается, совсем замёрз, — покивал он, смотря то на подбородок Олега, то на его переносицу, стараясь не зацепить взгляд. Олег снял пиджак и накинул на него. Сергея приятно окутало впитавшееся в ткань тепло его тела и его запах. Это было так хорошо, что он едва не заплакал. Жить определённо стоило, хотя бы ради таких моментов. Олег отвёл его в машину, держа за плечо, и усадил на переднее сидение. Они ехали молча и были похожи на семейную пару, пережившую общее несчастье вроде смерти ребенка. Птенца у него забрал Олег и разместил в обувной коробке на сложенном полотенце. В квартире Сергей принял душ и сжался на кровати, стремясь занимать поменьше пространства. Он чувствовал себя отжившим своё стариком, которого оставили его выросшие дети, и он остался один в старой квартире среди разного рода хлама. Олег рядом возился с птенцом, выяснил, что его можно покормить кашицей из вареного желтка. Под его возню Сергей заснул и проснулся только глубоко ночью. Олег дышал совсем тихо, наверное, спал, но проверять он не решился, Волкова может разбудить и небольшое движение. Сергею казалось, что во всём доме, на всей улице не спит только он, и от этого он чувствовал себя одиноким, как человек в чужой стране, куда приехал на заработки. В этой тишине ему пришла мысль. Раз уж преступление не удалось смыть кровью несостоявшегося самоубийства, он должен сделать что-то равносильное. Сергей мысленно представил весы, чаша со злом на которых сильно перевешивала.