Чад

У Олега слезились глаза от густого дыма, поднимающегося в небо. Дождавшись относительного затишья и посчитав, что больше ничего рвануть не должно, он обошёл машину и осмотрел её, заранее внутренне немного содрогаясь, представив покорёженный металл. Тот бок машины, что был повёрнут к дому, был весь в царапинах и мелких вмятинах от отброшенных взрывной волной камней и выбитых стёкол. Но в такой ситуации стоит радоваться, что их не задело. В целом, он нашёл исход всего гораздо более положительным в их пользу, чем наоборот. Сергей смотрел на горящий дом странным взглядом. Зрачки у него были чуть ли не с маковое зерно. — Садись, — Олег постучал по крыше машины ладонью, чтобы извлечь Разумовского из его транса. Тот наклонился, словно жердь, сломанная пополам, и нырнул внутрь салона головой вперёд. Олег сел на водительское. Навигатор в самом деле выстроил им какой-то окольный маршрут. — Когда я был ребёнком, я любил сжигать разный мусор, — заговорил Сергей после того, как закончил растолковывать Марго, что он от неё хочет, — старые покрышки, тополиный пух, собранный в кучу, осенние листья, — он выглядел таким виноватым, словно признавался, что собирал бомбы из подручных средств, от которых полегло не менее пяти одноклассников. Как будто бы все они не проходили ту стадию бытовой пиромании, когда обожаешь костры и всё оплавляющееся с дымом и вонью. У самого Олега было не менее десятка таких историй. У него даже были знакомые подростки, копавшие по лесам оставшиеся с войны боеприпасы на металл. А у этих знакомых были свои знакомые, которым этими боеприпасами отрывало руки и ноги. Олег стиснул плечо Сергея ближе к основанию шеи. Пускай уж расскажет и про то, как карбид бросал в унитаз. Он испытывал к нему просто затопляющую всё нежность. Нет, он всегда испытывал к нему нежность, словно это было прописано в базовом коде, но сегодня особенно. У Сергея было пустое запястье. И у него тоже. У них обоих не хватало телефонов. Олег на эмоциях забыл поискать их, прежде чем снова включать газ. Сергей облизал губы. Не в каком-то там соблазняющем жесте, а чисто чтобы сбросить напряжение мелкой деятельностью. Потирания рук шли в ту же категорию. — Знаешь, мне кажется, когда мне доставалось от ребят, это по большей части было заслуженно, — его вдруг понесло не в ту сторону. Олег, ожидавший продолжения баек про детские безобразия, слегка растерялся. — Ну что ты, Серёж. Ты — самый добрый человек, которого я знаю. Над тобой издевались, потому что они уроды, а не потому что с тобой что-то не так. Он вывел машину на дорогу. Хорошо, что сегодня они поехали на его Раме, а не на обтекаемом, похожем на удлинённую каплю монстре, подаренном Разумовским, так было менее приметно. — Я был очень стрёмным ребёнком, — не успокаивался Разумовский. Олег даже не нашёлся, что сказать. Он устал. Дома он с сожалением выбросил чётко обрисовывающий его пиджак, теперь с порванным боком, и пропыленные бетонной крошкой брюки. Тихо зазвенели часы. Циферблат старый, отреставрированный, две заклёпки на нём напоминают глаза на круглом лице, а тёмные стрелки — вислые унылые усы. И всё в квартире было такое аккуратное, подновлённое, как эти часы, или ультрасовременное. И они двое были как после кораблекрушения. Чужеродные и странные. В холодильнике на блюдце лежал кусочек торта, который никто бы уже не съел, если бы они не вернулись. Олег опять отхватил порцию странных ощущений от того, насколько близко от них прошла смерть. Раньше его это так не беспокоило бы. Но раньше ему и не о ком было заботиться, кроме себя, а на себя ему по большей части было плевать. В спальне Сергей залез под кровать и достал оттуда чёрную матовую коробку, словно из-под обуви, открыл и перевернул над матрасом. На кровать посыпались продолговатые батончики в ярких упаковках с разными логотипами. — У тебя заначка? — несдержанно удивился Олег. Он ещё не пришёл в привычное чувство равновесия и отстранённости от всего. Сергей зыркнул на него синими глазами и открыл первый батончик, откусил сразу почти треть и с трудом прожевал кусок не по размеру. Олег смотрел на его ноги. Как напряжены его икры и сухожилия под ними, словно он готовился сорваться с места для забега на стометровку. Его окружал плотный кокон отрешённости и одиночества. Это он умел мастерски, отлично этим разгонял пытавшихся подступиться к нему людей. Он искал слова для поддержки, но в голове была только гулкая пустота, в которой с грохотом катались каменные шары вместо мыслей. Олег тупо смотрел на свои исцарапанные решёткой руки. Почему он не додумался снять рубашку и обмотать ею руки, когда выдёргивал её, почему забыл свои и Сергея телефоны, почему не сказал на выставке, что они никуда не поедут? Как-то он шёл по пыльному от разбитых снарядами стен городу и заглянул в один дом. Он заглянул уже в несколько, там было пусто, население эвакуировали. А в этом сидела на кровати старуха. По комнате ползали полчища тараканов, блестящих и мелких, как арбузные семечки. Старуха тупо смотрела в стену перед собой, тараканы ползали по её желтоватым рукам и заползали под пропыленные рукава. Она была ещё жива, но уже явно не принадлежала этому миру. На Олега тогда накатила растерянность, он не мог решить, что делать со старухой. От подступившего к горлу отвращения ей хотелось дать прикладом в висок, но он просто ушёл. Нашёл работающую колонку и умылся. Немного полегчало. Он и сейчас решил умыться и минуты три плескал в лицо холодную воду. Вернулся, присел рядом с Сергеем и погладил того по голове, как ребёнка. — Я хочу шоколадное молоко. Из коробки. Не меньше литра. С некоторым опасением оставив его, Олег спустился на улицу. Ближайший магазин был в полуподвальном помещении, и среди ряда коробок с соком и морсом он выцепил нужную красную упаковку. Разумовский теперь сидел на кровати, около него было уже три фантика. Белую четырёхугольную сглаженную крышку он открыл со щелчком и залил в себя залпом не меньше трети, только кадык ходил. Остановился, чтобы отдышаться, и снова запрокинул голову. А через десять минут его вырвало рядом с кроватью. Очень быстро, Олег только успел присесть рядом, когда всё закончилось, и поглаживал Сергея по дрожащей спине. — Всё хорошо, не переживай, — Олег отвёл его в ванную умыться и прополоскать рот. Потом проверил срок годности и вытряс себе остатки молока на один глоток. Ни первое, ни второе подозрения не вызывали. — Извини, — выдавил Сергей, пока Олег забрасывал лужу салфетками. — Естественные процессы тела, — он пожал одним, не болящим плечом. — Открой окно, пожалуйста. И тебе нужно отдохнуть. Шоколад, перемешанный с желудочным соком, почему-то вызывал у него стойкую ассоциацию с фабрикой, где его делают. Наверное, вспоминалась школьная экскурсия в цех изготовления этикеток. Чуть похожий химический запах. Сергей набирал ванну, у него всё ещё подрагивали руки. Позже, уже отмокая в кипятке, он чуть слышно пробормотал: — Грязь сплошная, — и ушёл глубже в одеяло из пышной пены с ароматом мандаринов. Олег, смотря на его красную кожу, немного опасался, как бы что не перемкнуло в его голове. На его взгляд, связанным пережидать плен куда тяжелее, чем копать подкоп всё это время. По крайней мере физический труд немного заземляет. После ванны Сергей натёр лицо кислотным пилингом, теперь покраснели все кусочки лица, даже белый треугольник под носом и узкая полоска кожи под бровями. К своему телу он относился с осторожностью, хотя и обмолвился Олегу, что считает его скорее временно выданным оборудованием. Не очень удобным. Но сейчас было видно, что ему всё равно. Олег беспокоился, как бы тот не начал тереть себя железной губкой для кастрюль. Они оба не спали всю прошлую ночь. Оба не могли ни к чему себя приложить. Сергей растягивал в пальцах резинку для волос, словно в состоянии покоя его мозг работал вхолостую, и нужно было куда-нибудь вбрасывать вырабатываемую энергию. Перед тем как лечь, Сергей всё же обработал ему отбитую лопатку, обмазав чем-то из тюбика с иероглифами, и замотал бинтом. На дворе день, но шторы блокируют свет, и кажется, что сейчас поздний вечер. — Я хочу состариться с тобой, — вдруг выдал он, когда они уже битый час пытались заснуть. У Олега в голове образовывается вакуум. Сергей его тяжёлое молчание понимает иначе и отворачивается. Было вполне логично и очевидно, что Сергей чуточку сошёл с ума от произошедшего. Олег погладил его по голове. Голова была влажная, затылок горячий, как при инфекции. Он наконец сообразил, что Сергей бредит. Олег всё ещё перебирал в голове тяжёлые камни ответов. Был рациональный: Серёж, мы друг друга знаем чуть больше трёх месяцев, а встречаемся меньше месяца. Но он звучал грубо. Был чуточку получше: Давай мы поговорим об этом завтра. Но он был скользкий, какой-то избегающий, так ребенку говорят, что пойдут в зоопарк в следующий раз, который неизвестно, настанет ли. Олег наконец выбрал третий, успокаивающий: — Я всегда буду с тобой. Пока не надоем. Потом он дал ему жаропонижающее и принёс попить. Потом ещё бутылку, чтобы не ходить за водой на кухню. На утро он заказал клюкву. Мать всегда поила его клюквенным морсом, когда он болел, значит и он будет. Их отношения вроде развивались постепенно, но одновременно Сергей умудрялся гнать их, как лошадей по опасному лесу. Может быть им стоило какое-то время походить на свидания? Настоящие свидания, а не сопровождения. Чтобы хоть чем-то себя занять, он просмотрел рабочую почту Сергея. Не продвинулся дальше письма от пиар-отдела с предложением не то фан-встречи, не то ещё чего-то на подобии этого. Олег представил восторженно визжащую толпу. Дай им волю, они бы убили Сергея своей любовью. Он позволил себе ответить отказом за Разумовского. В голове у него крутились обрывки воспоминаний без всякого смысла и связи. Какой-то бесконечный шум, как в фойе в школе. Отчего-то вспомнилось, как они за каким-то чёртом отпиливали руку у трупа. Не то в доказательство его смерти, не то ещё зачем-то. Мёртвая плоть не кровила и была какой-то резиновой. Кости перепилить было труднее. Костяная пыль разлеталась вокруг мутным ореолом. Резко запахло стоматологическим кабинетом.

***

Ночью Олег встал попить. С его стороны на тумбочке воды не было, но он всегда ставил на ночь бутылку на Серёжину. Чтобы далеко не ходить, он обошёл кровать, и теперь стоял над ним, отвинчивая крышку. Сергей проснулся, скорее всего от изменения света в комнате. От Олега на стену падала огромная тень. Пил он бесшумно. Так же как ел, и спал, и ходил. Помимо речи он вообще производил очень мало звуков. Зачастую затянутый в чёрное, он был похож даже не на убийцу, а на тень убийцы. Он очень тихо спал, даже складывал руки на груди, как покойник. Когда он остался в первую ночь, Сергей в полной темноте ощущал его только благодаря своей способности чувствовать людей в помещении, приобрётенной из-за довольно напряжённой жизни в детском доме. Он всегда мог определить, кто идёт по коридору, всю сотню воспитанников, даже самых младших. В тёмной комнате он мог точно сказать, есть здесь человек, или нет. Олег воздействовал только на это его шестое ощущение мира. Олег не навязывал ему своё присутствие излишними заявлениями о себе, он просто встраивался в его существование, как недостающая деталь. Когда Олег только начал на него работать, у Сергея было навязчивое желание ощупать его голову. Почему-то ему казалось, что если Олегу вздумается боднуть его, то он разобьёт ему лоб в кровь. От людей шла разная энергия: деловая, подначивающая, кто-то хотел вывести на конфликт, кто-то обманывал, и это легко читалось по выражению их глаз, лицемерие, похоть, раздутое самомнение, выражение лиц «все люди в большинстве своем кретины». А Олег был очень спокойным. Как… как электростанция глубоко в лесу с её равномерным гулом. Или как камень на дне реки. Разумовский плохо вписывался в любую компанию и осознавал это. Он даже примерно понимал причину. Подростком он не добрал эмоций, начиная от первой любви и заканчивая отношениями с родителями. Оттого он ощущал себя слишком молодым. А излишняя нервозность и ответственность за большую компанию раньше времени состарили его. Но Олег словно бы и не замечал всей его искорёженности. Сергей облизал губы. От вчерашнего недостатка воды и от того, что он всё время кусал её, нижняя губа запеклась и треснула, во рту остался привкус, словно он облизал ржавый кусок железа. Сергей поморщился. — Всё хорошо? — Олег наклонился над ним. Вместо ответа Сергей забрал у него ополовиненную бутылку и обхватил горлышко губами. Он знал слюну Олега на вкус, но, к сожалению, не ощущал ничего, кроме лёгкого привкуса пластика и самой воды. Его снова вырвало. Олег умыл его и уложил заново. Было очень неловко.

***

Олег поставил на плиту кастрюлю для бульона. Нынешние учёные говорят, что желудок наш второй мозг, рвёт Сергея явно от пережитого стресса. Если его снова вырвет, уж не начало ли это нервной анорексии. Поисковик выдал ему спектр болезней от гепатита до рака желудка и Олег, поморщившись, убрал телефон в карман. Помыв кусок, он опустил его в кастрюлю с водой. Писали, что мясо мыть нет особого смысла, но от этой привычки довольно трудно избавиться, если долгое время на продукты, что ты ел, банально налипали песок и пыль. Видимо, с туши плохо спустили кровь, потому что минут через десять вся кастрюля окрасилась в мутно-красноватый. Два литра сильно разведённой крови. Олег не испытывал на счёт неё ни страха, ни отвращения, но сейчас его замутило. Наверное, он устал. Кровь осела на дне кастрюли бурыми хлопьями. Олегу пришлось всё процеживать, но так было даже лучше, убрал лишний жир. Чашка бульона на несколько глотков в желудке у Разумовского прижилась благополучно. Через полчаса он даже высказал желание позавтракать. На сковороде жарились шесть сырников, круглых и пышных, когда Разумовский появился на кухне. — Я не хочу творог, — малоэмоциональным голосом проговорил Сергей. Олег одним движением выбросил в мусорное ведро со сковороды все сырники, только потом сообразив, что делает. — Что ты хочешь? — Оладьи. Со сгущёнкой. По воскресеньям были оладьи. Три штуки, — он сел за стол и по-детски подпёр подбородок ладонью. — Можно и больше, чем три, — слабо улыбнулся Олег, всё же слегка сожалея о выброшенных сырниках. Мог бы съесть сам. В тесте зарождались пузыри, они поднимались к поверхности и лопались. Олег размешивал тесто ложкой, и оно то и дело отзывалось едва слышным звуком этих пузырей. Сергей пялился в пространство всё то время, что Олег замешивал тесто, потом вроде как очнулся, моргнул пару раз. — Когда мне было восемь, я поджёг рыбацкий сарай и трёх запертых в нём детей. Я вспомнил это, когда смотрел на горящий дом. Олег чуть не утопил ложку в кастрюле с тестом.

***

— Ты у меня вот здесь! — Прокопенко тыкал ребром чуть трясущейся ладони себе в шею под подбородком. — Вот здесь ты у меня! Гром сидел с видом пса, тщательно усвоившего, что если ты где-то накосячил, нужно сделать виноватый вид, тогда нахлобучка кончится быстрее. Ну кто мог знать, что мажористого вида барыга героина окажется сынком генерал-майора, заместителя начальника кадрового департамента МВД. А теперь эта знаменитость лежала в больничке с треснувшими ребрами, недостающим зубом и начатым делом о сбыте наркотиков. — Фёдор Иванович, — протянул Гром с рокочущими интонациями, по звучанию находящимися где-то между ворчанием пса на цепи и кошачьим тарахтением. Хрясь! От удара папкой по столу подскочила ложка в пустой чашке. — Филиппенко! — начинающим срываться голосом позвал Прокопенко, открыв дверь своего офиса. — Свои утренние бумаги сюда принеси! На стол ему легла стопка новеньких, тонких, в один лист бумаги, дел, для солидности и порядка помещённых в бежево-серые папки. — Вот этим теперь будешь заниматься, понял! — Прокопенко обвиняющие ткнул пальцем в верхнюю папку, придавив ладонью всю стопку макулатуры. Гром притянул к себе одну из папок и открыл. Украденная соболья шапка одним знакомым у другого во время распития алкогольных напитков. Вторая тоже с разборками по пьяни. Удар бутылкой по голове, поспорили, кто пойдет за закуской. Снятые с машины колёса. Взрыв бытового баллона с газом. Украденные резиновые сапоги для рыбалки. — Фёдор Иванович! — теперь голос Грома звучал придушенно, словно от возмущения. — Свободен! — Прокопенко со всей основательностью опустился в своё кресло. — Свободен, я сказал, — пресёк он вторую попытку оспорить своё решение.