белым цветом расцвести и улыбнуться

***

«Сдавайся! В твоей войне ничья, и я прошу, возвращайся Сдавайся! В моей пустыне ты мираж, но не исчезай, я Не верил, что без любви душа, как без воды, высыхает Я больше тебе не враг Сдавайся! На расстоянии двух шагов Когда я буду коснуться тебя готов Дай слово, что не появится пропасть и Любовь удастся спасти» Сергей Лазарев — Сдавайся ©

— Лера точно заберет торт? Ей не нужна помощь? Глубоко вздыхая, Марго достает из кармана айфон и заходит в беседу. — Лера выносит с одного удара качков весом с нас двоих вместе взятых, я думаю, она справится с двумя килограммами бисквита с кремом. — Мне не нужно, чтобы она победила торт, мне нужно, чтобы она привезла его в целости и сохранности! — Серёжа и сам понимает, что заебал ее и, в первую очередь, самого себя, но не может остановиться. Во всем теле живет кипучая нервная энергия, подогреваемая долгим, слишком долгим ожиданием. — Ты вообще не хочешь мне помочь? — Шарики надувать? Нет, давай уж как-то сам, тренируй лицевые мышцы. — Марго, — укоризненно зыркает на нее Разумовский. — Серёжа, — отвечает девушка невозмутимо, набирая кому-то сообщение в телефоне. — Ты ждешь, пока я отключусь от недостатка кислорода и перестану тебя нервировать, да? — Нет, зай, я жду, пока ты разбогатеешь и оплатишь мне психотерапию, — отвечает Марго в том же невозмутимом тоне. — Потому что я физически чувствую, как твоя тревожность передается мне воздушно-капельным путем. Но твой вариант тоже ничего. — Как будто ты не можешь оплатить ее сама? — Могу, но так интереснее. Серёжа закатывает глаза и кидает в нее одним из надутых уже шариков — белым, под цвет ее рубашки и платиновых волос. Невыносимая. Но с другой он бы и не подружился. Момент их знакомства вспоминается как-то особенно четко, когда Разумовский, чувствуя головокружение, принимается за новый шарик, стараясь не выдуть легкие вместе с воздухом. СПбПУ*, сентябрь 2012 года, самая мерзейшая пара в истории мерзейших пар. Занятие совмещенное: их, студентов магистратуры фундаментальной информатики, пригнали на экономику для бакалавров с менеджмента, и все потому, что их препод в глубоком отпуске. Препод, который не в отпуске, в глубоком маразме. Предмет и так не особо приятный, но когда он, без объявления войны, начинает цитировать «Домострой», Серёжа все-таки не выдерживает и фыркает. Тут же затыкается, потому что аудиторию заливает гнетущая тишина. — Я сказал что-то смешное, молодой человек? — спрашивает препод, приспуская тяжелые роговые очки на самый кончик носа. — Вениамин Вольфович, это я его рассмешила, не лютуйте, — сзади звучит приятный уверенный голос. — Маргарита Владимировна, вот от вас не ожидал, — лицо старичка скукоживается, как чернослив, но запал из голоса куда-то пропадает. — Если у вас такое радостное настроение, может быть, не стоит тратить его на мой предмет? Серёжа оборачивается на голос своей спасительницы. Девушке, должно быть, лет двадцать, но из-за темной помады она кажется старше. Пепельного цвета волосы, черный пиджак свободного кроя и серебряные кольца — ожившая картинка нового поколения «Сплетницы», если бы Серёжа смотрел «Сплетницу», конечно. Разумеется, он ее не смотрел. Совершенно точно нет. — Может быть, — соглашается Маргарита, постукивая аккуратными ногтями, покрытыми черным лаком, по экрану айфона. — Или, может быть, драгоценное время вашего предмета, Вениамин Вольфович, стоит тратить только на вещи, имеющие к нему непосредственное отношение? Старичок ахает, а студенты замирают на своих местах, как кролики перед удавом. — Покиньте аудиторию, — слова препода звучат как просьба, а не приказ, — Вы оба, — кидает он в сторону Серёжи уже громче. — Надеюсь, на следующем занятии у вас обоих будет менее юмористическое настроение. Девушка встает, неторопливо складывает в черный кожаный рюкзачок тетрадку и ручку, спускается на один с Серёжей ряд и протягивает ему руку. Разумовский, не выдавая своего удивления, выходит вслед за ней из аудитории, думая о том, что вместо магистратуры в любимом Питере попал в какой-то подростковый сериал от Нетфликс. — Блин, извини, я правда случайно это сделал… Просто задумался о своем и не удержался — такой бред нести на серьезных щах. Ты не должна была, у тебя будут проблемы… — Забей, это у него со мной будут проблемы, а не наоборот, — девушка качает головой и только в конце коридора отпускает его руку. — Я — Марго, кстати, а не Маргарита. — Марго? — неверяще улыбается Разумовский. — У меня была птица… Он не говорит «единственное живое существо, кроме Олега, которое было для меня дороже всего на свете». Он не говорит, что спасенная им еще на втором курсе ворона улетела и не вернулась примерно спустя полгода после ухода Олега в армию, и он остался дописывать свой четыреждыблядский диплом совсем один. Он не говорит ничего из этого, но Марго улыбается ему слишком понимающе, кивает головой. — Вижу, «Мастер и Маргарита» — вещь популярная не только по меркам моих родителей? — Что-то вроде того. Я — Сергей. Разумовский. Я в Москве раньше учился. — А я — в Калифорнии, будем знакомы. Не обращай на этого позорника внимание, мне он ничего не сделает, а у тебя экзамен будет принимать ваш настоящий препод, а он не в пример адекватнее. — А у вас этот Вольф Вениаминыч ведет уже не первый год, да? — Ага, — Марго вздыхает. — И насчет материала тоже не волнуйся, дам тебе свои конспекты, у меня тут должников — половина группы. Хочешь, пойдем на кофе? — Эм… — отказываться, когда тебя только-только вытащили из зубов очень страшного препода, не хочется, но… — Просто поболтаем, — уточняет догадливая Марго. — Надо же где-то пару пересидеть, правда? Пара экономики в этот день у него последняя, но Разумовский, неожиданно для себя, соглашается. Они выходят с территории кампуса и находят место на веранде небольшой кофейни, подальше от туристов. В Питере нетипично солнечно, люди вокруг все поголовно надели осенние оттенки — горчичный, терракотовый, бордовый, и только Марго — другая, как ожившая черно-белая фотография, ярких цветов избегает. Это — ее эстетика, ее фирменный почерк, понимает Серёжа. Они разговаривают о раздражающих преподах, об искусстве Возрождения и об отгремевшей в мае Болотной площади. Марго считывает его, как открытую книгу. Спрашивает, не нужно ли познакомить Разумовского с каким-нибудь приличным парнем раньше, чем он успевает рассказать о себе хоть что-то. Серёжа, разумеется, отказывается, но после этого недоверие к новой знакомой исчезает полностью. Марго смешная, умная и, как вся молодежь их возраста, на грани выгорания. По ее осторожным комментариям об учебе и отношениях в группе, он понимает, что близких подруг у Марго не очень много. Позже, гораздо позже, он узнает, что это из-за семьи: препод не просто так помнит имя и отчество Маргариты Владимировны Литвиновой, дочери того самого Литвинова** — дочери, которая донатит ОВД-инфо с момента их появления. Которая доказывает, что дети не должны отвечать за грехи отцов. — Эй-эй, Серёж, ты там живой? — в его сознание возвращается настойчивый голос Марго, а в кровоток — кислород. Серёжа отбрасывает наполовину надутый воздушный шарик, и тот со смешным звуком носится по комнате, а потом падает. — Да оставь эти шары, нахрен они твоему Волкову сдались, у него более приземленные приоритеты. — Если ты сейчас пошутишь про другие шары, я закричу, — предупреждает Разумовский. — Заметь, ты сам это сказал. Лучше дождись Леру, придет и надует, у нее легкие сильные, некурящие. В глубине квартиры раздается трель домофона, и Марго, моментально вскакивая с дивана, декламирует «вспомнишь солнце — вот и лучик» и летит открывать. Лера приносит идеально целый торт, и, едва увидев его, Марго начинает смеяться, хватаясь за живот. — Господи, Серёж, ты неиронично заказал на торте волчий мем с надписью «влюбленный волк уже не хищник»? Разумовский только загадочно пожимает плечами. Леру сажают к воздушным шарам, и она продолжает начатое им дело, с гораздо большей эффективностью. Серёжа тянет Марго на кухню и наливает им два бокала белого вина, оставшегося после ризотто. Одним из достоинств Марго является то, что она никогда не спрашивает, по какому поводу нужно выпить, но в этот раз девушка перехватывает его вино и ставит на место. Кольца у нее на указательном и третьем пальцах звенят о стенку бокала, и звук непривычно громкий — или это у него все пять чувств раскалены до предела. — Зай, ты и правда так сильно волнуешься? Разумовский кивает. — Я знаю, что глупо. Марго, я знаю. Олег видел меня… да любым, в самых ублюдских ситуациях, ты такого не видела, поверь, и все равно… Марго, вздыхая, закатывает рукава своей рубашки до локтей, потом берет его за плечи и ощутимо встряхивает. — Ты — ебаное сокровище, Серёж, и даже Лера со мной согласна, а это дорогого стоит. Это не ты последние четыре года приезжал из своей пустыни на две недели раз в полгода, и не ты должен трястись перед вашей встречей, а он, понял? — Понял, — тянет Разумовский. С Марго спорить бесполезно, но волнение никуда не девается. — Ты уверен, что не хочешь перенести праздник хотя бы на завтра? Торт не испортится, а нам с Лерой не придется сидеть и смотреть, как вы раздеваете друг друга глазами? — Ну нет, без вас двоих я загнусь прямо тут, и никакого праздника не будет. — Ты себя недооцениваешь. — Ты меня переоцениваешь. — Серёжа. — Марго. Они пристально смотрят друг на друга, пока Марго не моргает первая и бормочет: «да ну тебя нахрен, Разумовский, я же ради вас стараюсь». — О чем ругаетесь? — на кухне появляется Лера. — О том, что Серёжа — упертый баран, но мы его все равно любим. — Значит, ничего нового, — замечает Макарова, усаживаясь на высокий стул у барной стойки. На ней очередной безразмерный свитер, в этот раз бледно-розовый, и несколько бессонных ночей — визитных карточек учебы в меде — осевших синяками под глазами. — Постой, ты что, уложила волосы? — восторженным шепотом замечает Марго. Серёжа приглядывается — и правда, ее короткие светло-русые волосы лежат ровно, а не торчат в разные стороны, как обычно. — Не знаю, что тебя так удивляет, Марго, — Лера улыбается сквозь зевок, — спрей для укладки — не твое личное изобретение, ну, или точно не был, когда я проверяла. — Выглядит необычно, но тебе идет и так, и так, — резюмирует Марго. Лера хочет что-то ответить, но вдруг раздается звонок домофона, и с места срывается уже Серёжа. За ним никто не бежит; девочки тактично остаются на кухне, давая им минуту-другую наедине, но все это Серёжа понимает где-то на границе сознания, пока открывает дверь трясущимися руками. Волков бросает сумку еще на пороге и ловит его в объятия, стискивает так, что сбивается дыхание, но Серёже и без того сложно дышать. Слова застревают в горле, нервная энергия как по волшебству меняется на спокойное лучистое счастье, и пока внутри бушует такая сложная химическая реакция, Разумовский чувствует себя, как колба под давлением — еще секунда и ебанет. Серёжа знает, что упал бы, если бы Олег не держал их обоих на себе, до того сильное облегчение затапливает все его существо. Олег здесь, Олег дома, Олег живой. — Так сильно соскучился? — прищуривается Волков, поднимаясь руками выше, оглаживая лопатки и шею, путаясь в рыжих волосах. — Дурак, ты же знаешь, что да, — шепчет Серёжа, притягивая его к себе за воротник куртки, целует, и следующие минуты начисто выпадают из его памяти. Ему так хорошо, так правильно и спокойно, что все мыслительные процессы отключаются, давая возможность телу активировать мышечную память и просто плыть по течению. — У вас там все одетые? — преувеличенно-бодро интересуется Марго из кухни. — Мы, конечно, все понимаем, но хотелось бы увидеть Олега до того, как ты наставишь ему засосов и наоборот. На это Олег смеется ему в губы и отстраняется, чтобы крепко обнять вышедшую в коридор Леру. Марго из-за ее спины делает страшные глаза в сторону Разумовского. — Твой мужик раздулся еще сильнее, его там стероидами, что ли, закармливают? — спрашивает громким шепотом, и Серёжа шипит в ответ, но он вынужден признать ее правоту — с каждым отпуском Олег приезжает другим. Шире в плечах, с новыми шрамами, с неприязнью к салютам и мягким матрацам. Внутри он все такой же, и наедине с Серёжей он все так же позволяет себе проявлять слабость и нежность, но неиссякаемый оптимизм, присущий ему в универе, исчезает с каждой встречей. Последними обнимаются Марго с Олегом: они никогда не конфликтовали, и Марго, даже если не признает этого открыто, считает Волкова своим другом, но Серёже не первый год кажется… Это всего лишь догадка, но, судя по некоторым ее фразам, Марго не оставляет надежды найти Серёже пару из своих многочисленных друзей — с европейским образованием и изысканными манерами. Видеть любовь всей своей жизни по двадцать восемь дней в году — и правда не совсем то, чего Серёже бы хотелось, но теперь, когда Волков вернулся навсегда, он лично проследит за тем, чтобы его самые важные люди нашли общий язык. Дальше все идет по накатанной колее: Олег в восторге от декораций в гостиной, хвалит ризотто, созданное с божьей (Марго) помощью руками Разумовского, смеется, увидев торт с волчьим мемом. После десерта все четверо плавно перетекают на диван, с бокалами вина и легким опьянением, слушают Нервы и Земфиру, негромко, чтобы не мешало разговору. Свет здесь приглушенный, на стене мерцает золотая гирлянда, Серёжа сидит так близко к Олегу, как это физически возможно. Волков все еще в своей форме, снял бы давно, но знает, что Серёже нравится снимать ее самому, как часть ритуала. Марго поднимает голову с лериного плеча, в ее глазах — нехороший огонек. — А давайте в правду или действие? — В моем случае — в правду или правду, потому что никуда вставать я не собираюсь, — предупреждает Разумовский, и Олег, в подтвержение его слов, сжимает пальцы у него на бедре. — Тогда, может быть, «я никогда не»? — предлагает Лера. — Ты просто хочешь напоить Олега всякими «я никогда не собирала автомат» или «я никогда не носила форму», да? — Ну, не без этого… — Тогда играем! — Марго — святая женщина! — приносит с кухни новую бутылку и разливает вино по бокалам. Садится, скрестив ноги, и стучит ноготком по стеклу, привлекая внимание. — Начнем! Я никогда не… встречала новый год у мусорных баков ночного клуба. — Марго! — Серёжа делает большой глоток и поворачивается к изумленному Олегу. — Две тысячи четырнадцатый, да, Марго вытащила в клуб, но не учла, что я не умею пить. — Прежде, чем вы что-то скажете, Олег Давидович: да, я плохо на него влияю, зато потом я держала его волосы. — Не считаю, что ты плохо на него влияешь, — улыбается Олег. — Вы друг друга стоите. Лер, твоя очередь. — Я никогда не… была на рок-концерте. Серёжа и Олег синхронно выпивают. — Лазарев считается? — спрашивает Марго, но не пьет, получив отрицательный ответ. — Я никогда не препарировал морских свинок, — ход переходит к Олегу, и Лера с кислым выражением лица отпивает из бокала под смех Марго. — Знала, что не стоило тебе об этом рассказывать, Волче. Лабы по анатомии — они такие, да. Серёжа ловит себя на мысли, что почти ничего не знает о том, кого и зачем препарирует Волков в своей пустыне. Приезжая в отпуск, он говорит только общие фразы: участвовал в стольких-то операциях, получил небольшое и неопасное ранение, и все давно зажило, Серёж, сам посмотри. В новостях на федеральных каналах и то показывают больше, даже если отфильтровать всю ложь процентов до тридцати. Волков как-то объяснял, что не хочет нести всю эту пыль, грязь и кровь домой, не хочет наполнять их дом образами той, другой жизни. Мотив понятный, Серёжу даже греет мысль, что Олег воспринимает их новую питерскую квартиру как что-то родное и теплое, светлое, что нельзя запятнать разговорами о войне и страданиях. И все-таки… — Я никогда не спал с женщинами, — с деланным равнодушием произносит Серёжа, скосив глаза на вино в руке Олега. Давно, еще в детдоме, Олег водил на пару свиданок девочку по имени Лена или Света, но до третьей фазы у них тогда точно не дошло. Если бы дошло — кто знает, может быть, у его бесстрашного Волкова не так сильно бы тряслись руки в их с Серёжей первый раз. Бокал Олега не двигается. Марго делает глоток из своего. — Да как так-то? — вслух возмущается Лера, — Почему одним — всё, а… — Макарова замолкает, смеется, но Марго все равно поворачивается к ней с очень заговорщическим видом. — Не волнуйся, золотко, секс — это как… Подожди, как там было? «Волшебник никогда не опаздывает, Фродо Бэггинс. Как и не приходит рано. Он приходит именно тогда, когда нужно.»*** — Господи, Марго, только ты могла поставить Толкина и секс в одном предложении, — фыркает Серёжа. — Но за это ты меня и любишь. — Тоже верно. — Давайте, может, по классике пройдемся? Я никогда не смотрела «Брата», — Марго протягивает руку к волосам смущенной Леры и взлохмачивает их. Олег делает глоток и говорит, озаренный внезапной идеей: — Я никогда не… нет, иначе: меня никогда не задерживали на митингах. Лера, Марго и Серёжа чокаются бокалами и допивают свое вино. — Так ты тоже тогда была с ними? Я не знал, — спрашивает Олег, обращаясь к Лере. — Уговорила Кирилла не идти, если пойду вместо него, — объясняет Макарова. — Но все кончилось раньше, чем началось. Они узнали фамилию Марго, переосмыслили свою жизнь и буквально вытолкали нас из участка, а наши с Серёжей имена с перепугу даже забыли записать. — Не люблю эту херню, но ты бы видел их лица, как олени в свете фар, я клянусь, — добавляет Марго, посмеиваясь. — Я же тебе писал о том случае, не помнишь? Из писем, которыми они с Олегом успели обменяться за эти четыре года, вполне можно составить роман, но Серёже все время кажется, что можно было написать больше, подробнее. Кажется, что можно было использовать менее сопливые фразы, но как, если Питер без Олега и правда совершенно пустой и холодный, и солнце не греет, и музеи не радуют? — Помню, точно. Чья теперь очередь? — Ой, ребят, я уже, наверное, домой поеду, — Марго возвращает стакан на кофейный столик и достает айфон. — Лер, ты со мной? Провожу до подъезда и даже не буду напрашиваться на чай, не женщина — мечта! Серёжа, как радушный хозяин, вроде как должен предложить сомневающейся Лере диван, но ему так не хочется этого делать по вполне понятным причинам. Макарова, к счастью, соглашается, и Марго уходит заказывать им такси. — Напишите, как будете дома, — напоминает Серёжа, но в ответ получает из коридора: «как будто бы вы через час будете с телефонами», и, ну да, справедливо. Оставшись одни, Серёжа с Олегом еще некоторое время не двигаются, наслаждаясь моментом. В этот раз все иначе: раньше, когда Олег приезжал в отпуск, они набрасывались друг на друга еще на пороге, и нижнее белье на люстре больше не казалось Серёже дешевым клише из мелодрам. В этот раз, должно быть, оба понимают, что все по-другому, и спешки нет. «Море обнимет, закопает в пески Закинут рыболовы лески Поймают в сети наши души Прости меня, моя любовь» Олег отмирает первым. Он встает и протягивает руку Серёже, а когда тот поднимается следом, опускает руки ему на талию и начинает покачиваться в такт музыке. Это и танцем, по-хорошему, нельзя назвать — они, как маятник в поиске точки опоры, качаются, не попадая в ноты, но это так хорошо, что даже не хочется ничего исправлять. «Тихо. Не слышно ни часов, ни чаек Послушно сердце выключаем И ты в песке, как будто в бронзе Прости меня, моя любовь» Земфира — П.М.М.Л © Гирлянда на стене бросает отсветы на лицо Олега, золото отражается в глазах. Волков мягким щелчком выключает старый магнитофон, переехавший из съемной московской однушки; в наступившей тишине Серёжа тянется ладонями к его лицу, ищет новые следы, оставленные войной. Олег перехватывает его запястье и кладет себе на плечо — значит, шрам находится там. Волков раздевается до пояса, быстро, не за сорок пять секунд, но около того, и Серёжа наконец видит его. Видит — и не может не коснуться. Это странный, необъяснимый даже для него самого порыв; не такой уж Разумовский и кинестетик, но пальцы тянутся к бледному рубцу проследить, погладить, убедиться, что все уже позади, что эта рана не забрала у него самое дорогое. — Видишь? Все хорошо уже, — шепчет Олег ему в волосы, пока Серёжа прячет лицо у него на плече, прослеживая губами линию шрама. — Я всегда возвращаюсь. Полураздетый Олег горячий, как печка, и Серёжа в кольце его рук чувствует себя сонным и разморенным, как после ванны, но для этого еще слишком рано. Он отстраняется, чтобы сообщить Волкову о своих наполеоновских планах, включающих душ, долгий и громкий секс и, если повезет, даже сон, но замолкает на полуслове. На лице Олега странное выражение, смесь вины и решимости. Выражение, которое до этого Разумовский видел всего один раз, но этого раза ему хватило на всю жизнь. — Олеж, что такое? Волков вздыхает и поднимает с дивана белую майку без рукавов, натягивает ее через голову, жетоны на его загорелой шее звенят друг о друга. Их ждет разговор, да? Разговор настолько серьезный, что во время него нужно быть одетым? Пиздец. — Серёж, я, наверное, совсем дурак, если опять не могу вовремя промолчать и говорю тебе это сразу, да? — Не понимаю, о чем ты, — у Серёжи холодеет спина от нехорошего предчувствия, — но, насчет дурака, согласен. — Пойми, что это не потому, что я люблю все портить, хотя, может быть, и поэтому тоже. Я просто не могу тебе врать, понимаешь? Не могу делать вид, что все в порядке, потому что, Серёж, твое доверие… самая бесценная для меня вещь, я клянусь тебе. — О чем ты не можешь врать? Ты хочешь расстаться? — Нет, не хочу, — быстро отвечает Олег, и в воздухе повисает невысказанное «но». — Тогда в чем дело? — Серёжа борется с желанием зажать уши руками и выбежать из комнаты, спрятаться в ванной и включить воду, потому что он не может, до слез не хочет слышать то, что скажет дальше Волков. — Я собираюсь подписать еще один контракт, — тихо произносит Олег, и Разумовский искренне жалеет, что не успел закрыть уши, потому что теперь эта фраза пульсирует у него в голове на повторе, оглушает набатом. — Ты — что? — На три года, — продолжает Волков, но смотрит в сторону, на гирлянду. — В этот раз никто не заставлял, я просто… втянулся, наверное? — Ты втянулся? Нет, нет, постой, Олеж, — Серёжа делает глубокий вдох, пытаясь уложить информацию в голове так, чтобы она имела хоть какой-нибудь смысл. — Я знаю, что у нас пока не лучшая финансовая ситуация, но через полгода-год это изменится. Я с магистратуры работаю над прототипом, ты знаешь об этом, я постоянно тебе об этом рассказываю! Прототип почти готов, а Марго помогает с поиском инвесторов, а лерин отец консультирует меня по юридическим заморочкам, это все — вопрос времени, ты не можешь просто подождать?! — Серёж, дело не в деньгах, — еще тише добавляет Волков. — Хотел бы я, чтобы мне было достаточно работы охранником или ночным сторожем здесь, на гражданке, но это не так. — И чего тебе не хватает «здесь, на гражданке»? — ему хочется кричать и плеваться ядом, потому что происходит какая-то вселенская несправедливость, и Олег этого как будто бы не видит. — Взрывов? Смертей? — Я все равно буду уезжать в Сирию, Серёж, потому что там я… могу выпустить свое звериное, темное, понимаешь? Там слетает шелуха всего эфирного: поэзия, инфляция, глютен, интернет-этика — всего этого там не существует, и ты можешь заглянуть в лицо самому себе, потому что там — только жуткое солнце, песок, от которого обувь плавится, и адреналин. — А кто тебе мешает выпускать «свое звериное» в постели? Идем, прямо сейчас, чего ты стоишь?! — Серёжа в шаге от того, чтобы вполне буквально схватить его за руку и потянуть в спальню, да только это не сработает ни черта. Олег не любит видеть на его теле какие-либо отметины. Ему в свое время потребовался не один месяц поэтических сравнений с «красками, пролившимися на холст», чтобы Волков разрешил себе оставлять на Серёже засосы. — Ты не понимаешь, — неожиданно смущается Олег. — Это не про секс, и я тебе не изменяю, если что. — О, какое облегчение! — язвит Разумовский. — Я тут четыре года в девушку солдата, блять, играю, а дальше что? Невеста сержанта или сразу жена офицера? Сколько можно-то, блять? — Серёж, — начинает Олег, но договорить ему не дают. — Каждый ебаный раз, когда я провожаю тебя на вокзал, во мне что-то умирает, понимаешь ты или нет? Сколько так будет продолжаться? — Серёж, это только на три года и все, обещаю, тогда точно в увольнительную. Разумовский качает головой. — Четыре года назад, Олеж, ты должен был уйти, потому что призвали, а первый контракт подписал из-за той истории с ментами. О которой ты мне, кстати, ничего толком не рассказал, хотя я понимаю, что ты сделал то, что было необходимо. Теперь эта отмазка не сработает. Мы собирались делать ремонт в нашей квартире, помнишь ты это или нет? Обои в спальню выбирали, кофе с молоком или рассветный бежевый, будь он неладен! — Помню, — Волков смотрит на него глазами побитой собаки, и в детстве этот взгляд работал безотказно, особенно когда друг приходил весь в синяках, разбив пару-другую носов за честное имя Разумовского, но теперь он делает только больнее. — Прости меня. — Ты говоришь, что не можешь мне врать, только это почему-то не распространяется на письма и и звонки, да? Ты же не вчера решил свой чертов контракт подписать, разве не так? Отличный план, надежный, как ебучие швейцарские часы, Олеж, молодец, — он выдыхается и падает на диван, закрывает лицо руками. Внутри ломается что-то, у чего нет названия. Если прислушаться, он даже может уловить момент землетрясения, разобрать в шуме бешеного сердцебиения этот треск. Серёжа слышит, как Олег опускается на пол, и чувствует чужие ладони на коленях — тепло его тела жжется даже через плотную джинсовую ткань. — Серёж. — Не хочешь думать обо мне, хорошо, подумай глобально, — он тянется к столику за пультом и включает телевизор, нажимает на первый канал и закономерно попадает в филиал ада на земле. С экрана брызжут слюной, и летят оскорбления такие витиеватые, что непроизвольно хочется в душ, смыть с себя отходы национальной геополитики, а потом извиниться перед всеми странами сразу, особенно перед теми, кому не повезло иметь общие границы с единой-неделимой. — Смотри, Олеж, слушай. Ты этой власти служить хочешь? Этот режим собираешься защищать? Это было несколько месяцев назад, ты же тоже смотрел новости! Они не спрашивают, просто посылают солдат, и все! И тебя не спросят! — Серёж, за кого ты меня принимаешь? Туда, — Олег делает выразительный жест в сторону экрана, — я не поеду, уволюсь и все, но в Сирию — вернусь, и ты этого не изменишь. — Тогда возвращайся, — кивает Серёжа. Вся борьба из него выбита, вытравлена, и аргументов больше не осталось. Олег выключает телевизор, обрубая оратора на половине фразы. — Подумай об этом с другой стороны, — ладони Волкова отвоевывают себе путь от колен Серёжи до бедер и обратно. Движение, которое должно успокаивать, имеет на Разумовского обратный эффект, но сил стряхнуть чужие руки у него просто нет. — Мы можем взять паузу, понимаешь? Как пара. Можем получить раздельный опыт, это ведь плохо, что мы так зависимы друг от друга, правда? Это же не значит, что я тебя не люблю, ты же знаешь? Серёжа ничего не знает. В данный конкретный момент он даже имени своего бы не вспомнил. Он чувствует себя, как песочный замок в прилив, то есть, мягко сказать, не очень хорошо. — Серёж, есть разница между тем, чтобы быть с человеком, которого ты выбрал, и с тем, с которым ты так долго, что забыл, как бывает по-другому. Я хочу быть для тебя первым вариантом, и все, что я предлагаю — немного времени, чтобы побыть раздельно. — Время, чтобы побыть раздельно… — Серёжа изображает задумчивость. — Звучит отлично, Олеж. Как насчет «навсегда»? Это достаточно времени? За подступающей пеленой слез Разумовский видит, как бледнеет у Олега лицо, как он отстраняется, почти отшатывается, поднимается с колен и отходит к окну. На улице давно стемнело. Серёжа оглядывает подсвеченную гирляндой фигуру Волкова на черном квадрате окна, его напряженные плечи и сжатые в кулаки руки, потом золотые огоньки расплываются крыльями бабочек, и слезы обжигают щеки. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Куда ты ночью пойдешь, это и твоя квартира тоже, — его голос звучит неровно и высоко, ком в горле не дает дышать. — Но, если ты еще не понял, между нами все кончено. — Серёж, зачем ты так? — Учитывая, что квартирой мы владеем вместе, сейчас и на время твоих отпусков придется потерпеть. Благо, у нас есть диван, — Серёжа откидывается на спинку вышеназванного дивана, запрокидывает голову в надежде, что слезы затекут обратно. — Я могу уехать сейчас, если мое присутствие так невыносимо для тебя. Есть гостиницы для военнослужащих, или я могу вернуться в расположение частей раньше. — А как же Лера? Она тоже ждала полгода, чтобы увидеться с тобой, и она не виновата, что ты… это ты. Серёжа проглатывает слово «мудак» и обнимает себя руками. Олег молча забирает свою сумку из коридора и уходит в спальню. В квартире непривычно тихо, и отголоски собственных криков все еще звучат у Серёжи в голове, когда он находит силы пройти пару шагов и забрать плед из шкафа с собой на диван. Все плохо. Все очень, очень, катастрофически плохо, и дело не только в том, что он своими руками закончил почти семилетние отношения и гораздо старшую дружбу. Все плохо и так, в целом. Потому что все самое ценное и надежное, что у него было, крошится и рушится в реальном времени, а ему остается только смотреть. Потому что Серёжа знает, что он не один в своей голове, и знает, что это существо, Птица, боится Олега и показывается в зеркалах, только когда его долго нет. Еще оно смеется, говорит Серёже разные обидные вещи: что он не нужен Олегу, что Марго с ним общается из жалости, а Лера — из-за дружбы с Волковым. И глаза у этого существа желтые, как два огонька золотой гирлянды.

***

«Когда кончится война, Распустят министерства, Отменят все границы, Когда кончится война — Преврати меня в своё сердце, В сердце самоубийцы.» Немного Нервно — Когда кончится война ©

— Серёж, я знаю, что это не поможет, но я ему все высказала, — Лера, на ходу сбрасывая куртку и шарф, проходит в гостиную и валится на диван. Разумовский с неохотой поднимает голову с колен Марго, где провел последние два часа. — Рад, что ты на моей стороне, — ответ звучит почти искренне. — Конечно, я на твоей стороне. Он мне как старший брат, поэтому я хочу, чтобы он вернулся живой и здоровый, и в будущем работал начальником охраны твоей многомиллионной корпорации, разве это не очевидно? — Ты проводила его до поезда, — уточняет Марго. Ее тонкие пальцы замирают в волосах Разумовского, и тот подвигает голову выше, мол, продолжай. Марго продолжает перебирать рыжие прядки, и Серёжа опять закрывает глаза, ожидая целительной пустоты и темноты, но она никак не приходит. Многоклеточность, прямохождение и критическое мышление были ошибками эволюции: он сейчас бы с удовольствием поплавал в первичном бульоне, а не вот это все. — Ага. Распекала его так, что проводница смотрела на меня, как на диснеевскую злодейку. — Диснеевские злодейки — секси. — Фу, Марго, в этом доме теперь банят за такие слова, — морщится Разумовский. — Кто такой секс? Я его не знаю. — Идет, я дам тебе время покиснуть, а потом… — Марго торжествующе улыбается. Серёжа слышит ее улыбку, даже если не видит ее. — У меня есть один хороший знакомый, Юрой зовут. — Марго, нет. — Марго, да. Так вот, он пацифист и художник, у него выставка в Риге, французский бульдог и коллекция старых пластинок, сказка, одним словом. Забрала бы себе, но он в твоей команде. — Давайте, может, фильм посмотрим? — предлагает Лера, чувствуя серёжино замешательство. — Может, Сумерки? — оживляется Марго. — Там волки, — жалобно замечает Разумовский. — Там больше псины, но ладно. Гарри Поттер? — Это наши с Олегом комфортные фильмы. — Окей, твои предложения? И перестань плакать, пожалуйста, или хотя бы возьми платок. — Я не плачу, — приглушенно спорит Серёжа, зная, что это бесполезно. — Ну да, а тот факт, что мои штаны промокли ровно в том месте, где лежит твоя — тяжелая, кстати — голова, никак не связан с тем, что тебя бросил Олег. — Марго! — шипит Лера с другого конца дивана. — А что — Марго? У меня ни сердца, ни совести, это установленный факт, но разве я не права? Зай, это были твои долгие и единственные отношения, большая глава в жизни, но она закончена. — Нет, — вдруг выпаливает Серёжа. В горле комом стоят слезы, мелкий сухой песок, крошеное стекло. — Ты не понимаешь. Я родителей своих практически не помню, ни лиц, ни имен. Помню, как огребал от старших мальчишек, а потом появился Олег. Он не просто большая глава, он и есть вся гребаная книга, Марго! — Эй, извини, — она наклоняется, и Серёжа чувствует ее губы на своей макушке. — Серёж, извини, я не подумала. — А давайте посмотрим что-то жалостливое, про животных? — предлагает Лера, — Будем реветь все трое, а то пока нечестно как-то. — А я принесу мартини, — Марго осторожно перекладывает голову Разумовского на подушку и встает. — Как у тебя с мороженым? — Вторая полка морозилки, — Серёжа садится, чтобы обнять придвинувшуюся ближе Леру — от нее пахнет стиральным порошком, ландышевым, кажется, и это сильно контрастирует с ягодными духами Марго. В опухшей от слез голове наконец-то ни одной лишней мысли, только жалость к себе и бесконечная благодарность к Марго и Лере. Серёжа почти ждет момента, когда его отпустит настолько, чтобы он смог вернуться к проекту. «Вместе», конечно, тоже нервов жрет до черта, но зато в Сирию точно никогда не уедет, получать ебучий «раздельный опыт». — Двигайся, зай, не один тут, — Марго прижимается к нему с другой стороны от Леры, возобновляет массаж головы свободной от мартини рукой. — Заплести тебе волосы? Серёжа кивает, откидывается на спинку дивана и позволяет слезам течь. Нечто из зеркала замолкает, прячется. Все относительно неплохо.

***

«Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне, Нарисуй мне портреты погибших на этом пути. Покажи мне того, кто выжил один из полка; Но кто-то должен стать дверью, А кто-то замком, а кто-то ключом от замка.» Кино — Война ©

Первое письмо приходит от Леры в начале ноября. Тон письма прохладный, о Серёже — только общие фразы, про проект и обычный для него недосып. Кажется, Серёжа всерьез собирается сделать Марго ассистенткой и пиар-менеджеркой своей соцсети, и Олегу это кажется отличным решением. Марго, с ее экстравертизмом и блестящими коммуникативными навыками, способна сильно помочь ее полной противоположности — Разумовскому; способна разгрузить его эмоциональное состояние, в котором сам Волков сыграл не последнюю роль. А Олег что? Олегу тоже больно и плохо, у Олега внутри волки все живое в клочья разодрали, потому что без Серёжи, без серёжиного света, все темное и гадкое повылазило из углов, тьма скалится, рычит, и прогнать ее некому. — Девушка пишет? — спрашивает Шура, разбирая на соседней койке собственную корреспонденцию с кислой рожей. — Подруга, — поправляет Олег. — Я со всеми разосрался в пух и прах, когда на второй контракт пошел. Больше, кажется, вообще никто писать не будет. — Им же хуже. Ты ж не мужик, а облако в штанах, — сослуживец сочувственно вздыхает. Шура классный: недоебчивый, делится сигаретами, много и не к месту цитирует Маяковского. Волков не уверен, что его можно назвать другом, но звание приятеля он заслужил давно и прочно. — Ты, выходит, теперь холостой? — улыбочка на лице синеволосого парня слишком коварная, чтобы ее проигнорировать. — А что, планы есть? — Мечтай, Волков, — фыркает Шура, — На меня, кстати, Игрок опять вышел, — добавляет он, посерьезнев. — Как ему это удается? Через связи разве что, база-то закрытая. Опять звал в свою команду, в наемники? — Ага. И тебя звал. Я сказал, что подумаю. — И я — подумаю. Но вряд ли… Вдруг снаружи доносится рев внедорожника и громкие голоса. — Налет? — спрашивает Олег, быстро убирая письмо в рюкзак. — Чего мы сидим? — Неа, — зевает Шурик, — там с «Большой Земли» должны были приехать какие-то чинуши, вот с ними и носятся. — Питерцы или москвичи? — Волков знает, что с самими высокопоставленными гостями ему говорить не о чем, а вот переброситься парой слов с их ассистентами и секретарями о новостях в северной столице может и удастся. — А я ебу? Вроде питерцы. Иди сам посмотри. На такую конфуцианскую мудрость ответить ему нечем, и Олег выходит из палатки, щурясь на слепящем солнце. Нет еще и двух, и в сухом раскаленном воздухе плывет пыльное марево, искажая образы. На секунду ему кажется, что в толпе, собравшейся у внедорожника, блестят рыжим сиянием чьи-то знакомые волосы. Если бы они с Серёжей не поссорились тогда в сентябре, Олег бы даже не задумался, что это может быть Разумовский, но теперь… Письмо Леры, в котором она явно замалчивает что-то важное… Делегация из Петербурга… Все это проносится в голове у Волкова в считанные секунды, пока ноги несут его к внедорожнику. С каждым шагом он все больше убеждается в своей правоте: этот человек хрупкого телосложения, в капюшоне, из-под которого торчат рыжеватые волосы, длинней, чем были у Разумовского в их последнюю встречу, но… — Серёжа? — Нет? — человек оборачивается, и Волкову хочется пробить себе лицо рукой. Это оказывается женщина лет тридцати пяти, и волосы у нее самые обычные — в тени темно-русые, а на солнце поблескивают слабой рыжиной. — Прошу прощения, я ошибся. — Бывает, — женщина улыбается краешком губ, с выражением лица человека, привыкшего к популярности. Только сейчас Волков замечает, как обступившие ее солдаты тянут вперед листики для автографов, и вспоминает, что лицо у нее знакомое, как из телевизора, но не совсем. Отойдя от нее, Олег натыкается на Шуру, тоже с листиком для автографа. — Кто это? — Ну ты даешь, Волк, это же Анна Скворцова! Олег трясет головой. Кажется, Серёжа упоминал о ней что-то, в контексте несистемной оппозиции и других запрещенных на федеральном ТВ слов. — Поверить не могу! — возмущается Шура. — Ты вообще что-то смотришь, кроме передач про животных? Это надежда и легенда российской журналистики! — А, окей, — на секунду, он думает о том, чтобы взять у нее автограф для Серёжи, но быстро отказывается от этой идеи — неизвестно, увидятся ли они еще когда-нибудь, и лишний раз напоминать о себе не стоит. Остаток дня проходит в обычных изнурительных тренировках, и когда жестокое сирийское солнце наконец прячется, Олег обменивает у Шуры дежурство на три сигареты и выходит из палатки. Бетонные блоки, сваленные в кучу у края лагеря, нагреваются за день, а песок быстро остывает, но самое важное то, что здесь удобно наблюдать за звездами. Его место оказывается занято: журналистка, прибывшая днем вместе с чиновниками, поворачивается на звук его шагов и приглашающе машет рукой. — О, это же вы меня перепутали сегодня днем, да? Узнала вас по профилю, очень запоминающийся. Нашли, кого искали? — Не нашел, — Олег садится на край еще теплого блока, трогает рукой песок. — Сигаретку можно? Мои на границе отобрали, просто из вредности. — Для надежды независимой журналистики ничего не жалко, — шутит Олег, и тут же думает, не перегнул ли он палку, но собеседница только смеется. — Анна… — Ефимовна, — подсказывает Скворцова. — Но можно просто Анна. — Олег, — представляется в ответ Волков и достает ей сигарету, подкуривает ее и отдает. — Вы здесь расследование готовите? — Нет, загорать приехала, — ухмыляется журналистка. — Конечно, готовлю, об изнанке российской армии. Часть большого проекта об итогах десяти лет… знаете, комплексный подход, анализ каждой отрасли, от военной до образования и тяжелой промышленности. Это будет сенсацией. Олег с понимающим видом кивает, при этом понимая все меньше и меньше. — Звезды здесь огромные, — вздыхает Анна, сжалившись над ним. — Последний раз такие в Египте видела, но там повсюду ночное освещение, и не то. — А я до сих пор к ним не привыкну, — признается Олег. — Иногда запрокинешь голову, присмотришься, и видно, что небо не плоское, как дома, в Питере, а куполом таким, и ты на самом дне этого купола. И такое странное ощущение, что аж голова кружится. — Правду говорят, Питер — город поэтов. — А вы тоже петербурженка? — Нет, москвичка. Настолько, насколько можно быть москвичом в наши дни. И давай на ты? — Хорошо. А что в Питере последний месяц-два происходит, не знаешь, случайно? — без особой надежды спрашивает Олег. Скворцова качает русой головой. — Про Питер это Юлечка Пчёлкина знает, коллега моя. Тебе политические новости нужны или так, в целом? — Про айти-технологии. Журналистка морщится, делает затяжку. — Ну, такие новости я, честно говоря, не отслеживала. Недавно вот в очередной раз ввели поправки в закон о персональных данных, если тебе такое интересно. — Не очень, — честно отвечает Олег, — но спасибо. Они курят в тишине минуту, другую, а потом Анна, неподготовленная к холодным ночам в пустыне, начинает мерзнуть на ветру. Олег предлагает ей камуфляжную куртку — больше по привычке, чем реально задумываясь о том, что это значит. — Ты единственный из молодежи, кто узнал меня, но не попросил автограф, — замечает Анна. — Ватников мы не считаем, но все остальные долго не могли успокоиться… А уж сколько номеров телефонов я получила — удивительно, учитывая, что вам вроде как нельзя тут ими пользоваться. — Прошел недавно через тяжелое расставание, — ровным голосом отвечает Олег, хотя вопрос Скворцова так и не озвучила. — А у нас с парнем свободные отношения. Ты, наверное, наслушался по федеральным каналам, как там только не полоскают нас обоих. — Честно? Нет. Редко телевизор смотрю, — большую часть новостей он узнает… узнавал через Серёжу, для которого каждый новый запретительный закон воспринимался, как личное оскорбление. Анна запрокидывает голову, выпускает сизым облачком дым. — Я наконец поняла, о чем пел Цой в своей «Спокойной ночи». Понимаешь, все дело в обманчивом покое. Тишина в зоне боевых действий и обычная тишина — совсем разные вещи. Вот как сейчас, эти звезды, огромные даже для Южного полушария, даже для экватора, и эта тишина — это всего лишь завеса, под которой копошатся и наши страхи, и темнота, и страсти. «Город стреляет в ночь дробью огней, но ночь сильней, ее власть велика.» — «Тем, кто ложится спать — спокойного сна,» — продолжает Олег и видит в ответ улыбку. — Фанат? — Что-то вроде того. Я больше по Кипелову, но здесь и правда к моменту подходит. — Мне сказали, что у вас тут не разрешены телефоны. А у меня так удачно куча альбомов Цоя скачаны, только мобильный в палатке забыла. Пойдем, послушаем? Олег давит улыбку, думая о том, что его склеивают, как школьницу на взрослой дискотеке. Во-первых, журналистка, оставшаяся хоть на секунду без своего телефона? Маловероятно. Во-вторых… а почему бы и нет? Как своевременно заметил Шура, человек он теперь холостой и свободный, а она, очевидно, заинтересована… Они проходят сквозь спящий лагерь и сонных часовых, оказываются в палатке, выделенной специально для Скворцовой, но света не зажигают. Все происходит просто, как рецепт, которым ты пользовался тысячу раз, и никаких сюрпризов от него не ждешь. Все происходит слаженно — даже слишком слаженно для людей, знающих друг друга меньше часа. Никто не заезжает никому локтем в глаз, презерватив открывается с первой попытки, стоны заглушаются руками. Они не целуются: ее просьба. Все происходит ровно, хорошо и с ярким финалом: после месяцев казармы любой оргазм с другим человеком чувствуется, как маленькая смерть, но когда пот высыхает, а уровень эндорфинов опускается до нормы, Олег понимает — это не Серёжа, и все тут. Дело даже не в отсутствии обратной связи — она говорит, что ей нравится, стонет в правильные моменты, и Олег — тоже, но в этом нет узнавания, нет глубины, только безупречный фасад. Олег возвращается в казарму и видит во сне ярко-рыжие волосы и другое, мягкое солнце сквозь туманную дымку над Финским заливом.

***

«Стёкла треснули, стекла брызнули, Исцеловали лицо, изгрызли. В небо смотреть нужно с вызовом, Может быть, кто-то ответит на вызов. Но я отдаю тебе ключи от города. Город не пережил блокады. Город становится облаками, Пеплом и порохом.» Немного Нервно — Ключи от города ©

Свист чайника режет тишину, и Серёжа вздрагивает, хотя последние две минуты смотрел на этот чайник, как приклеенный. Юра, если и чувствует неловкость, виду не подает. Он продолжает рассказывать о знакомом художнике, последняя выставка которого прошла в самом Милане, и ждать обещанного чая. Лежащий на столе телефон оживает вибрациями — это, без сомнений, Марго. Серёжа, кивая в нужных местах, заходит в диалог. «Ну, как свидание?» «Я правильно посчитала, это третье???» «Вы уже дома?» «Сереж, зай, я так тобой горжусь» Разумовский смеется над шуткой Юры о современном искусстве, получает ответную улыбку и принимается за приготовление чая. В голове всплывает… даже не диалог, а скорее зарисовка, маленькое комфортное воспоминание с его первой зимней сессии. Серёжа заваривает на общей кухне третью кружку растворимого кофе за ночь. У кофе кукурузный привкус. На талию ложатся руки Олега: он к своей сессии учится через пень-колоду, математику вытягивает на троечку только стараниями Разумовского, но совершенно не переживает по этому поводу. «Спать иди, полуночник,» — у уха раздается шепот. Кухня пустая, и Серёжа откидывает голову ему на плечо, пока греется чайник. «Еще пять билетов осталось, Олеж, не могу.» Руки смыкаются у него на животе в защитном жесте, стискивают так, что между их телами не остается ни сантиметра. «Еще как можешь. Я читал, что в ночь перед экзаменом обязательно нужно выспаться. Под действием гормонов сна, все усвоенные знания структурируются, нейронные связи… ну, тоже что-то хорошее делают, главное, что наутро ты помнишь гораздо больше». Серёжа оборачивается со скептическим лицом, но Олег, устав его уговаривать, убирает руки, а потом быстрым движением сгребает его в охапку и уносит возмущенного Разумовского в комнату. Пронзительный свист чайника он слышит уже сквозь сон. Тогда он решил, что Олег просто выдумал набор слов, который звучал бы убедительно, но позже, создавая голосового помощника, Серёжа изучал статьи о нейронных связях и удивлением узнал, что все сказанное Олегом — правда. Значит, действительно читал, хотел хотя бы так помочь Серёже с недосыпом и сессией. Это осознание заново бьет Разумовского под дых, когда он бросает в чашки фруктовые пирамидки, и по всей кухне разносится запах малины. — У тебя так мило волосы от влаги вьются, — замечает Юра, прерывая свой рассказ. Питерские дожди в этом ноябре какие-то особенно сильные, как с катушек слетевшие. Добежать из такси до подъезда и не промокнуть оказывается для них обоих непосильной задачей. — Спасибо? Тебе дать что-нибудь сухое переодеться? — спрашивает Серёжа у гостя. — Было бы здорово. Они с Юрой одного роста, но тот ощутимо шире в плечах. Серёжа приносит ему серую футболку и спортивные штаны — свои, не олеговы. От чашек поднимается пар, а от густого ягодного запаха голова плывет. Чай на языке кислый, химозный, но не противный. Пока Юра переодевается, Серёжа цепляется взглядом за татуировку у него на шее. Ничего витиеватого, просто латинская N, но он почему-то не может оторвать взгляд. Вспоминает, что в свой предпоследний приезд, Олег хвастался новой татуировкой в виде волка, большой, зубастой, на половину спины. — Нравится? — спрашивает Юра, заметив, что на него смотрят. Глаза у него карие, волосы короткие, темно-каштановые; взгляд если не добрый, то, как минимум, обнадеживающий. Серая футболка остается на стуле — ну, в принципе, без нее ему и правда лучше. Чай тоже забыт. Они целуются, кажется, целую вечность. Ему не тошно, даже приятно, если подумать, но что-то мешает ему расслабиться. Чужой человек. Чужой голос, чужой запах, чужая колючая щетина под щекой. — Серёж, все точно хорошо? — Юра, отстранившись, накрывает его руку своей. — Ты весь дрожишь. — Я просто замерз, — врет Разумовский. — Если для тебя это, — Юра показывает на себя и на Серёжу, — какая-то странная форма селф-харма, то я в этом участвовать не собираюсь. — Нет-нет, все точно хорошо. Пойдем в душ? Марго тысячу раз права — Юра действительно хороший. Та самая идеальная пропорция обезличенности, заинтересованности и вежливости, которую ожидаешь от знакомства на одну ночь. О том, что парень искренне рассчитывает на четвертое и пятое свидание, Серёжа предпочитает не задумываться. В душе Разумовский держится за полку с шампунями, прижатый спиной к холодной плитке. Он думает, что Юре ну никак не может быть удобно торчать на коленях в таком маленьком пространстве душевой кабинки, но тот не жалуется, только крепче стискивает пальцы у Серёжи на бедрах, чтобы тот не толкался вперед. Туман в голове рассеивается неожиданно быстро. Они меняются местами, и Сёрежа закрывает глаза, не зная, кого хочет этим обмануть. Разумовский просыпается один. Он некоторое время лежит без движения, вспоминая, насколько иначе ощущалось утро после с Олегом. Стыда и вины нет — в конце концов, он теперь, стараниями Волкова, свободный человек. Есть лишь ощущение неправильности, чужеродности — ему остается только порадоваться, что все не зашло слишком далеко, что этот Юра не въелся ему под кожу, что не вытравил своими картинами, старым французским джазом и малиновым чаем что-то, принадлежащее только Олегу. На кухне его ждет еще теплая чашка кофе и… — Марго? — Господи, зай, ну наконец-то ты проснулся! Я его спровадила, а вот ты мне сейчас очень нужен, дело жизни и смерти. Марго вскакивает с места, рукавом своего кардигана вытирает ему глаза — Серёжа даже не заметил выступивших слез. — Ты пришла проверить, что я жив? — голос у Серёжи хриплый с непривычки. — Нет, Разумовский, я пришла вытереть тебе сопельки, запихнуть твое тельце в рубашку понаряднее и отвести на встречу с потенциальным инвестором. Серёжа недоверчиво хмурит брови, но Марго, уже запрыгнувшая на своего любимого конька, принимается объяснять. — Он никак не связан с империей моего... ну ты знаешь. Даже больше скажу, они немного на ножах. Недостаточно, чтобы заказывать у федеральных СМИ гадости друг о друге, но более чем достаточно, чтобы твой проект не ассоциировался с моей фамилией даже в страшном сне моей тезки-боброедки. — Макаров-старший его одобрил? — Да, я с ним сегодня уже говорила. Все схвачено. Серёженька, — вздыхает она, крепко обнимая Разумовского, — я безмерно рада, что ты наконец-то наладил личную жизнь, но сегодня — день, который ты можешь считать официальным днем рождения своего проекта. Открыла бы шампанское, но у нас еще презентация и личная встреча, а ты пьешь, как пятиклассник. — Что есть, то есть, не отрицаю, — улыбается Серёжа, обнимая ее в ответ.