рембо убил любовь, а мы

в сумраке обожжённой очередным скандалом комнаты, служащей одновременно и гостиной, и кабинетом, и местом сбора светлейших умов современности, так или иначе сбредающихся в кучу (приросших корнями к местной земле, гонимых ветром и просто по какой-то неведомой причине оказавшихся рядом) в нью-йорке, на мортон-стрит, в часы икс, тонут две тени. грудь первой мерно вздымается, то опуская на дно, то возвышая до самых небес вразвалочку покоящийся на ней затёртый томик чего-то там; название, выгравированное поблекшими буквами на корешке и обложке книги, растворяется в темноте — ни слова не разберёшь. остаётся только догадываться. «сказки об африке, — думается второй тени. об африке и высоких жирафах, громадных настолько, что ни одна верёвка не помогает им удушиться. так и бродят по своим саваннам — грустные оттого, что не на чем вздёрнуться». тоскливо улыбаясь собственным мыслям, вторая тень пробирается от входного отверстия — одного из сфинктеров кирпичной многоэтажки, которая в дождливые дни, подобные нынешнему, источает едва заметный запах мокрой псины и отсыревшего табака, — к спящей фигуре. путается в ногах, предательски ведущих не туда, задевает ширму и с грохотом опрокидывает перегородку, покрытую витиеватыми узорами, на пол, чем, конечно же, прерывает сон намеченного объекта преследования. — с возвращением, — только и доносится с нагретой диванной стороны, всё ещё поблескивающей искрящимися крупицами искусной магии песочного человека. — как ты можешь спать, когда меня нет? от обиды выпуская бушующее пламя в выдохе через раздутые ноздри, блудник нервно дёргает несколько раз выключатель, который, будто повешенный, выглядывает из-под бархатной юбки торшерного абажура, и из нетрезвой тени, заляпавшей пол то ли гостиной, то ли кабинета, то ли места для угашенных проповедей, превращается в незрелого мотылька с промокшими насквозь и прилипшими ко лбу светлыми волосами и разбитой губой. — ты сам захотел уйти, лу, — всё ещё сонно протягивает рыжебородый мужчина, очертания которого тоже становятся отчётливыми в лучах человекогенной звезды, питаемой электричеством. — я тебя ненавижу. юное тело рывками сбрасывает с себя щедро политую разгневанными небесами одежду, а с чужой груди — по-прежнему лежащую на оной книжку неизвестного происхождения (пусть название и приобретает яркость, данная деталь не имеет совершенно никакого смысла и не заслуживает повторного привлечения внимания; к тому же, нелепая история про жирафов не так уж и плоха). и затем, игнорируя протесты, само опускается сверху в попытке то ли раствориться в чём-то отвратительно близком и родном, то ли просто согреться. — а я тебя люблю, — принимая поражение (справедливости ради стоит отметить несерьёзность столкновения), улыбается мужчина. — ты меня не любишь. рембо убил любовь. — рембо убила любовь, лулу. грязным пальцем вырисовывая на чужой плоти невидимые контуры слов («любовьсмертьдэвидсмертьдэвидлюбовь»), блудник еле сдерживается, чтобы не заляпать белоснежную рубашку рвотными массами, застревающими в горле. — рембо убил верлен, — проталкивая отчаянный комок вниз по пищеводу, ему приходится морщиться из-за слезящихся по множеству весомых и не очень причин глаз. — рембо убил рак. да и мы с тобой совершенно другие люди. здесь, в этой комнате, нас только двое. твой дэвид и мой лу. и от одного из нас несёт собачьей мочой и перегаром. никаких верленов и никаких рембо. только это имеет значение. — я тебя ненавижу, — снова повторяет продрогший мотылёк. — а я тебя... «любовьсмертьдэвидсмертьдэвидлюбовь». разговор, вернувшийся к своему истоку, бесконечная последовательность невысказанных слов и событий, произошедших когда-то и которым только предстоит созреть и явиться на бренный свет. мысли и чувства. старое — хорошо забытое новое. сделав круг, однажды всё возвратится назад. пока в один из очередных моментов кто-то не отсечёт голову змеи, вечно кусающей себя за хвост, бойскаутским ножичком, подаренным отвратительно близким и родным человеком.